Волк в солнечной клетке

Кроссовок снова оказывается в руках смеющегося Никиты. Его противное лицо корчится в оскале, когда он вертит обувь в руках, с показной неприязнью им дергая. — Че, Разумовский, в детдоме акт невиданной щедрости? Откуда кроссы такие надыбыл, Сереженька? — противно тянет Никита и смотрит в упор на парня перед собой. Сережу трясет от обиды и злости. Парни всю физкультуру стебались над ним за новую пару кроссовок, которые всем в их детдоме раздали по какой-то там благотворительной программе. А теперь они подкараулили его в туалете, когда Разумовский по обычаю шел туда переодеваться. Начиная с класса так четвертого, когда одноклассники впервые начали подшучивать над ним за длинные волосы и «детдомовскую вонь», мальчик стал переодеваться исключительно в туалетах. И теперь, когда все они уже учатся в шестом классе, парни решили воспользоваться этим. Твари. Сережа пытается дернуться вперед, чтобы отобрать свою вещь, не дать гадам изуродовать пока не изношенные ботинки. Вокруг гремит гогот, когда компашка Никиты осаждает порыв Сережи защититься. — Э, ты куда собрался, мы ж ещё не закончили, — слышится омерзительный голос прямо над ухом. Это Ваня Старый, он старше их всех года на три и один из первых решил прицепиться к нему еще в началке. У Старого родители тогда разводились, как Сережа потом по слухам узнал, вот он и решил всю злобу на мальчике без семьи выместить, заступиться то за него некому. Заодно и авторитетом для мелких пацанов стал. Об этом всем Сергей думает отдалено, пытаясь отвлечься от мерзкой реальности. Неожиданно на его щеку прилетает обжигающий удар пощечины. — Ты че задумался? В облаках летаешь? Нравится тебе значит? На вопрос отвечай! — рявкает Никита, радуясь, что постепенно главенство переходит от Старого к нему. Ваня в этом году уходит в колледж, поэтому теперь играет в "старца" и ищет себе наилучшего приемника, чтобы издеваться над Разумовским. — В детдоме дали. Программа у них такая. Обуй людей. Тебе, как скотине, видимо не досталось, — Сережа кривится. Не надо было этого говорить, но молча терпеть все издевательства малолетних уродов, которые возомнили себя вершителями его судьбы больше нет сил. Смех нарастает, но не над ним, не совсем. Это Вовчик достал что-то из своего рюкзака, громко застегнув молнию. — И как она только не ломается у него? — Ага, — усмехнулся Сережа и тут же пожалел об этом. — Ты, я смотрю не наговоришься, — рыкнул Никита, взбешенный его прошлыми словами и усмешкой. Ножницы. Вот что доставал Вовчик, сейчас они блестели в руках у парня. Он смеялся, злорадно зыркая на Разумовского. — Давай мы тебе поудобнее боты то сделаем. *** Сережа дергается. Выдыхает. Он оглядывается вокруг. Две стопки книг, а прямо перед парнем раскрытый учебник по химии и тетрадь, исписанная формулами и решениями задач с вечными помарками. Разумовский моргает, все еще пытаясь понять, где он и что было. — Воспоминание. — А да, верно. Всего лишь дурной сон. Ну приехали, заснул прямо над книжкой. Никогда мне эта химия не нравилась, — не весело усмехается Сергей, тряся головой, чтобы прогнать липкое ощущение рук, сжимающих его плечи. Но вернуться в рабочую колею не удается. Каждый раз, когда парень даже немного прикрывает глаза, за веками предстает картина маслом. Никита со своей шайкой и тогда ещё учившимся у них Ваней разрывают в клочья новые кроссовки. Нитки таращатся во все стороны, а парни заливаются смехом. Обычно Сережа забывает такие сцены с издевательствами. Видимо, психика защищает его таким образом. — Хоть кто-то. Сережа тихо смеется. Может он бы и про кроссовки забыл, если бы после того дня его бы не заставили убирать полы на всем первом этаже еще неделю. Воспиталки дружно решили, что он специально изодрал новенькие кроссовки. Вот избалованный какой. Парень поджимает губы и снова осматривается вокруг. Двух его соседей нет в комнате. В последнее время они все больше времени проводят за выпивкой в подворотнях. Да и избегать Сережу всем нравится. — Ну, кроме Ани. — Да, Аня всегда на моей стороне. От мысли о подруге становится легче. В детдоме у него из друзей только она и осталась. Раньше ещё был мальчик, когда Разумовский только попал в систему. Имени его Сережа не помнит, тот себя всегда Птицей называл и каркал ещё смешно очень. А потом его забрали, то ли в диспансер, не нормально же, что дети птицами себя считают, то ли в семью. Там история какая-то мутная была. Но Сереже ещё долго приходилось ходить к разным специалистам и проходить лечение. Видимо, чтобы от парня того не заразиться ничем. Портрет какого-то химика, который, несомненно, является личностью очень важной, но абсолютно не интересной девятикласснику, смотрит с грязных страниц на Сережу. Вид у химика такой же усталый, как и у школьника. Только если на портрете это выдают подрисованные ручкой усы и кривой член, с Сережей проще. У него под глазами залегли огромные синяки, будто бы он вообще не спит, что не далеко от правды, а впалые скулы выглядят совсем уж не здорово. Но все это рыжий парень не замечает, предпочитая не смотреться в зеркало. Взгляд на себя уничтожает последние надежды на прекрасное будущее, оставляя только мысли о гадком настоящем. С первого этажа слышится неприятный звон, который через несколько мгновений оказывается ближе и громче. Это кто-то из дежурных бежит со звонком, оповещая всех жителей детдома «Солнышко», что пора на ужин. Сережа смотрит на часы на худом запястье — приз за олимпиаду по математике, которую он честным трудом выиграл в начале этого года. Приз, который он с не меньшим трудом смог сохранить от нападков соседей и одноклассников. Стрелка часов стоит ровно на восьми вечера. Время за учебниками и подготовкой к экзаменам пролетели незаметно быстро. — Это только к лучшему, чем быстрее течет время, тем быстрее ты уедешь отсюда. Тоскливая мысль о том, что сейчас только октябрь девятого класса неприятно колет в груди. — Зато большинство баранов уйдет в пту. И ты наконец-то сможешь дышать полной грудью. — Да, верно, осталось потерпеть совсем чуть-чуть. Сережа схватил безразмерную кофту со стула. И уже по дороге к столовой на первом этаже стал натягивать ее на себя. Несмотря на то, что на улице погода стремительно ухудшалась, отопление включать им не спешили. Так что приходится довольствоваться несколькими слоями некачественных вещей и двумя парами носок на ногах. Разумовский уверенно заходит в столовую. И, не оглядываясь на присутствующих, подходит к тете Марине, которая накладывает всем еду. Он подходит и тихо произносит: — Добрый вечер. На приветствие он получает только неприязненный взгляд. Когда в руках оказывается тарелка, порция в ней в два раза меньше, чем у всех других ребят. — А можно компот? — Нет, — просто отвечает тетя Марина. Ответить парню на такое нечем. Остальные тихонько шушукаются. Такую картину все видят на каждом ужине весь последний месяц. Тетя Марина дает Разумовскому мизерную порцию еды и не разрешает взять компот, который полагается вообще-то всем детям. Никто не говорит ничего против, никто не заступается за неказистого паренька. Почему он так не угодил поварихе никто не знает, что он сделал такого - тайна для всех, включая самого Сергея. Но факт остается фактом, Сережа ковыряет еду вилкой и размазывает слипшуюся крупу по тарелке. Зато на завтрак Разумовский приходит позже всех и у другой поварихи всегда просит остатки. С недавних пор, тетя Маша стала оставлять ему целую порцию, а то и две, подкармливая его всячески. Все знали, что вечером еды ему дадут опять меньше, поэтому некоторые сотрудники проклятого «Солнышка» пытались помочь. На обедах Сережа просто не появлялся. Неприятная мысль о том, что он мог бы хотя бы попытаться что-то сделать, сразу же была откинута. Тетя Марина, повариха, работавшая в детдоме уже много лет, имеет вес перед директором, который иногда заезжает за ней на своей дорогой машине. А мелкий оьодранец Сережа - ничто. Тело парня с таким рационом становилось все тоньше и тоньше, но ему было плевать. Сейчас он сидел за дальним столом и старался не поднимать головы от тарелки. Только бы не видеть лица других детдомовцев, только бы не встретиться ни с кем глазами. Когда котлета, больше напоминающая картонку, была почти полностью съедена, в помещение ворвалась компания Ани. Сережа поднимает взгляд, услышав знакомый смех и задорный голосок подруги. На его обветренных и искусанных губах появляется слабая улыбка. — Сереж, привет, — Аня подбегает к нему, махая рукой остальной своей компашке, мол идите, я скоро, — ты как там? Весь день за книжкой сидел? Мы только с рисования вернулись. Я ща. Аня снова смеется и убегает к остальным за своей порцией ужина. Аня Матросова — вечно заводная девчонка с длинными каштановыми волосами, которые обожает половина детдома и школа. Она учится в школе искусств и дружит с кучей людей. А ещё она дружит с Сережей. Никто не знает почему так вышло и чем зацепил её мелкий дрищ. Но на территории детдома Сереже достается гораздо меньше, чем в школе, особенно если девочка есть где-то поблизости. Он здесь появился раньше Матросовой, но, когда она попала в систему, первый кинулся ей помогать и все объяснять. Тогда его ещё не задирали и относились неплохо. Шумная компания художников и обожателей Ани возвращаются с едой и идут, во главе все с той же Аней, к столику Сережи. Девочка радостно садится возле рыжего, а остальные неуклюже рассаживаются вокруг. Вилки стучат по тарелкам, со всех сторон слышится чавканье и шумные разговоры со взрывающимся смехом. Сережа устал. Его снова мучают кошмары, и атакуют ненавистные воспоминания. Но он уже привык к таким вечерам, к теплу, исходящему от подруги, что-то объясняющей парню справа. Поэтому Разумовский просто молча смотрит на стол, улыбаясь самыми краешками губ. Никакой кошмар не сможет его сломить. Ведь рядом с ним его веселая Аня, а через пару лет они вместе уедут отсюда и будут учиться в самых крутых университетах. Они даже вспоминать о долбаном «Солнышке» не будут. Аня поворачивается в сторону Сережи и, наклонив к нему голову заговорщически произносит: — Пойдем сегодня, как собирались? — Да, только я раньше уйду давай. А ты потом. Аня удовлетворено кивает и возвращается к потерявшемуся ранее разговору. А Разумовский относит посуду на дребезжащий железный столик, на котором уже выстроилась гора грязных тарелок. Цветной плакат, немного пожелтевший со временем, который висит над столом, гласит: «Оставь свою посуду здесь. Не будь свиньей, убери за собой». Плакат каждый раз напоминает Сереже что-то из учебников истории, когда СССР только появился и везде висели такие вот призывы к действиям яркие и еще не пожелтевшие. Парень хмыкнул, поставил посуду и ушел в свою комнату. Сегодня ребята договорились прогуляться к недавно открывшемуся ресторану. Зайти внутрь, конечно, не получится, но просто посмотреть на знаменитое место хочется ужасно. Даже воспиталки судачили об этом открытии всю последнюю неделю. Днем сходить никак не получалось из-за дополнительных уроков Сережи по информатике и рисованию Ани. Поэтому вылазку в заветное место назначили на сегодняшний вечер. Разумовский нацепил свой полосатый шарф, полностью замотав шею, и обул уличные кеды. Новые сапоги ему так и не купили, а старые стали совсем маленькими ещё прошлом году. — Ты достоин лучшего. И это лучшее у тебя будет. — Знаю. Осталось просто потерпеть. Воздух в комнате вмиг становится будто бы тяжелее, оседая в легких неприятной горечью. Поэтому парень поспешил на выход из комнаты и всего детдома. На улице его ждала колющая прохлада и порывы игривого ветра. Настроение было приподнятым, несмотря ни на что. Рыжий поспешил к воротам, через которые он без проблем вышел на «свободу». И неважно, что такая свобода будет длится всего пару часов. Где-то у ног парня послышалось тихое мяуканье. Сережа, не сильно любивший животных, за исключением разве что, ворон, только покосился вниз. Облезлый котяра с пятнами на шерсти терся о широченные штаны парня и и задавал странные звуки, поглядывая на него. — Ну и чего ты хочешь? А ну кыш отсюда, — Сережа махнул рукой, но прогнать животное не смог. Маленький комочек дрожал от ветра и казался нездорово худым. Котенок выглядел жалостливо и одиноко. — Такой же, как и ты. — Эй, я не одинок. — Это ты мне врешь? Начать спор Разумовский не успел, послышались спешащие шаги Ани, которая на всех порах неслась к выходу с территории Солнышка. — У меня Аня есть, — тихо выдохнул парень. Когда девушка выскользнула из ворот, пытаясь обойти октябрьскую лужу и не споткнуться о камень, Сережа начинает хихикать и подхватывает подругу за руку. Он оглядывается назад, чтобы посмотреть на котенка в последний раз, но там уже никого нет, и зверька нигде не видно. Сережа мотает головой, стряхивая наваждение. — Ань, бежим. Ресторан закрывается через сорок минут. — Получил часы и теперь временем хвастается тоже мне. — Да я не хотел, Анют, я это… Аня, не дослушав его жалкие объяснения, прерывает парня: — Я шучу, Разум. Ты молодец, что выиграл. Ты умный вон какой, покоришь всю Москву обязательно. Аня улыбается. У нее появляются забавные ямочки на щеках, причем слева больше, чем с другой стороны. Возле фонарного столба, который только слегка освещает ребят желтым, Аня выглядит неправильно. Сзади вплотную стоят пятиэтажки с разрисованными подъездами, а если пройти немного в бок, появится огромное количество гаражей и парочка заброшенных сараев в отдалении. Все вокруг выглядит грязным, убогим, жалким. Воздушной Анюте не место среди всего этого отродья. — Тебе тоже не место. Сережа кивает сам себе. Он достоин гораздо большего. Они оба. В современной квартире с панорамными окнами и видами на вечерний город с тысячами фонарей, а не одним на всю улицу, как здесь. Но эти мысли ускользают от парня, когда Матросова начинает будничный рассказ о сегодняшнем дне и обо всем на свете, будто дни у них каждый день разные, будто они не говорили о том же самом вчера. Но Разумовский отпускает эти глупые мысли. Больше все равно говорить не о чем, а у Ани все истории, даже самые дурацкие и обыденные, становятся захватывающими и интересными. — Но он просто задолбал мне на мозги капать. Не дышит, мол, у меня эта ваза. А мне что с ней сделать? Искусственное дыхание. Оба заливисто смеются. Обстановка становится приятной и уютной, насколько это возможно с постоянно завывающим на фоне ветром. — Твои результаты еще не пришли? — вспоминает Разумовский в одну из появившихся пауз. — Ты про конкурс? Завтра только будут. Но куда уж мне выиграть. У меня ведь деревья не будут ходить или к чему они там в комиссии придираются. — Ага, рама картины не золотая, — совершенно безрадостно говорит Сережа. Знает он эти художественные конкурсы. И да и вообще любые. То, что он смог выиграть городскую олимпиаду чистая случайность, а может рекламный ход, чтобы показать, что и отбросы из детдома на что-то способны. Сережа в талант и упорство подруги верит безоговорочно. Сам часто видит, как она работает над очередной картиной, забивая на сон и отдых. Но боится, что одного упорства и таланта может быть мало, чтобы выиграть. Ребята из художки рассказывали, что в конкурсе играет парень из богатой семейки. — Ну не нагнетай, Сереж. Нормально всё будет. — Да, ты обязательно выиграешь, Анют. Лицо Ани светлеет, но ответить она не успевает. Они наконец доходят до нового ресторана, куда и держали путь. Красивые стеклянные двери украшены подсветкой и рекламными щитами с пестрыми надписями. В центре Питера таких, конечно, много. Но в их районе, на самой окраине городка такие кафе — событие. Приятная классическая музыка доносится из-за закрытых дверей, а аромат окутывает даже простых прохожих на улице. Все спешащие пешеходы оборачиваются и невольно цепляются за блестящий фасад. — Как красиво то, — Аня слегка затаивает дыхание и говорит полушепотом, — я бы хотела нарисовать это место. А ещё лучше нарисовать для них афишу, — тянет она задумчиво, пребывая в каких-то своих, творческих мечтах. Сережа понимает, что в ближайшие четыре года школы ее это явно не ждет. Все-таки — детдомовская. Но потом. Потом она всего обязательно добьется и будет рисовать самые лучшие афиши. — Конечно нарисуешь, — Сережа понимает, что глупо улыбается, глядя то на подругу, то на кафе. И он действительно верит в свои слова. Остаток вечера они проводят в небольшом сквере неподалеку. Они даже находят, что рублей возле одной из лавочек. И на эти деньги покупают шоколадку, пряча оставшиеся деньги у Ани в носке. — Ко мне не полезут, — она смеется, заражая смехом и Разумовского. Город, несмотря на присущую ему мрачность и атмосферу одиночества, сегодня выглядит немного приветливым. Ребята ходят по знакомым улицам и рассматривают товары на полках магазинов или причудливые наряды у некоторых жителей. Потом Аня совершенно довольная объявляет, что пора спать. Потому что завтра ей придут заветные результаты конкурса, и она хочет, чтобы этот день скорее наступил. Разумовский её понимает, и они мчатся к «Солнышку», стараясь сократить путь и не смеяться слишком громко. Когда они возвращаются часы показывают почти двенадцать ночи. Поэтому обнявшись перед сном оба подростка разбредаются в разные стороны крадясь на цыпочках, чтобы никого не разбудить. Сережа открывает дверь своей комнаты, аккуратно заглядывая внутрь. Соседи, на удивление, уже мирно спят в постелях, слегка похрапывая. Но даже это не может расстроить невероятно спокойного рыжего парня, который скользит на свою кровать. Он наскоро скидывает с себя лишние вещи и прячется под одеялом, согреваясь. На мысли о грязных парадных, противной еде в столовой и экзаменах, сил уже нет. Поэтому Сережа наконец спокойно засыпает.