Вакцина от тебя.

«Ты соглашаешься с его правдой, потому что признать, что человек, которого ты любишь, сознательно причиняет тебе боль, — страшнее, чем принять свою вину».

*** Вихрь чёрных, едких мыслей пронёсся в голове у Макса, оставляя после себя выжженную, горькую пустыню. О, как ему хотелось ответить! Сорвать с себя эту удушающую маску спокойствия и прохрипеть в трубку всё, что он думает об этом самодовольном ублюдке Руденко. Вывалить на него ушат грязи, пригрозить, что вырвет ноги, если он ещё раз посмеет позвонить на этот номер. Выпустить пар – эту удушающую, едкую ревность, это кипящее в жилах зло. Но холодный, расчётливый червь сомнения тут же шепнул на ухо ледяное: «А потом? Как объяснить, почему это он, Макс, отвечает с телефона Юлия? Почему запрещает с ним общаться?» Даже самый тупой баран поймёт, что они вместе. Что они не просто коллеги. Что у них есть что-то. А этого допустить было нельзя. Никогда. Ярость, не найдя выхода наружу, обрушилась внутрь, закипая в замкнутом котле его существа и требуя жертвы. «Набить бы рожу этому Руденко», — пронеслось в голове, сопровождаясь ярким, удовлетворяющим образом. Но Тимофей был где-то далеко, а Юлий здесь, близко, под рукой. Виновный. Виновный во всём: в этом звонке; в своей слабости; в том, что спровоцировал; в том, что вообще существует и заставляет Макса чувствовать то, чего он так панически боится. Злость надо было куда-то девать, а самый доступный, самый безответный вариант был тут. Он с бешеной силой ткнул по экрану, сбрасывая ненавистный звонок, и с отвращением швырнул телефон на кровать. Тот отлетел от упругого матраса и тяжело шлепнулся на пол. Левин резко отвернулся. Его спина, широкая и напряжённая, вздымалась в такт тяжёлому, свистящему дыханию. Он сделал шаг к окну, сжав кулаки до хруста, казалось, пытаясь силой воли заставить себя уйти, остыть, подавить этот приступ. Мускулы на шее были натянуты, как штормовые канаты. Юлий, затаив дыхание, наблюдал. Казалось, буря миновала, облака стали расходиться. Короткий, прерывистый выдох вырвался из его груди. Мышцы спины чуть расслабились – и это было ошибкой. Тишину комнаты разорвал низкий, сдавленный стон, вырвавшийся из груди Макса. Это был звук ломающегося внутреннего барьера, последней преграды. Мужчина резко, на одном дыхании, развернулся. В глазах не было уже ничего. Только плоская, бездонная, животная ярость. Удар пришёлся с огромным замахом, сильно и жёстко, всем корпусом. Это была не просто оплеуха, а именно удар – тыльной стороной ладони и костяшками пальцев, усыпанными холодным металлом перстней. Массивная печатка прошлась аккурат по дуге брови и виска. Звук был не громким хлопком, а глухим, влажным стуком – кость о кость, приглушённая металлом и кожей. Голова Котова дёрнулась и отлетела в сторону с неестественной, тряпичной скоростью. В глазах на секунду потемнело, мир уплыл в серую пелену, взгляд потерял фокус. По лицу, от брови к виску, мгновенно поползло багровое пятно, наливаясь жаром, словно от прикосновения раскалённого железа. Боль пришла не сразу. Сначала – оглушающая пустота, вата в ушах и дикий, инстинктивный страх, сжимающий желудок в комок. Потом – тупая, раскалённая волна, накатившая из самой точки соприкосновения и расползающаяся по всей половине черепа, вгрызаясь в кость неровным, пульсирующим огнём. Юлий не ахнул – из его горла вырвался короткий, задыхающийся стон, больше похожий на хрип. Он инстинктивно, почти судорожно, прижал ладонь к лицу. Там, где скользнули перстни, на коже осталась тонкая, ровная царапина. Она была неглубокая, но очень чёткая, будто прочерченная острым шилом. Изнутри она медленно, почти нехотя, наполнялась жидкой, алой кровью, не стекая, а лишь формируя выпуклую, влажную линию. Макс, не дав опомниться, уже заносил руку снова. Лицо было обезображено маской чистой злобы. — Нет… дорогой, прошу… — голос Юлия был сиплым, прерывистым, его выворачивало от тошноты, подкатывающей к горлу. Блондин отвёл взгляд, попятился, поднял в слабой, почти беспомощной защите согнутую в локте руку. Макс двинулся вперёд, но не стал бить снова. Вместо этого схватил Котова за горло – не для демонстрации, а с реальной, сжимающей силой. Большой палец вдавился в яремную впадину, грубо пережимая дыхание. Остальные пальцы впились в мышцы шеи так, что блондин захрипел, судорожно пытаясь вдохнуть хоть глоток воздуха. — Зачем ты меня в это втягиваешь? А? — голос Левина был низким, сиплым, он выходил почти без участия губ, сквозь стиснутые зубы. Тело трясло от адреналина. — Опять я крайний? Опять я урод, а ты белый и пушистый? Ну сам же виноват! Знаешь же, что я ревную! На кой чёрт ты хочешь с ним разговаривать? — Максим держал Юлия за шею не чтобы задушить, а чтобы зафиксировать, показать, кто здесь обладает властью, кто решает. Блондин пытался кашлять, хватая ртом воздух, которого не хватало. Каждый судорожный вздох обжигал горло, но не приносил облегчения. В висках стучало, голова гудела и тяжелела с каждой секундой, будто её изнутри накачивали свинцом; казалось, череп вот-вот лопнет от этого страшного, распирающего напряжения. Слёзы, непрошеные, предательские, наполнили глаза, застилая взгляд блестящей пеленой. Он пытался говорить, но получался только хрип, рвущий горло: — Нет… т-ты не… я… прости… не трогай меня, пожалуйста. Отпусти… Макс немного ослабил хватку, дав возможность говорить, даруя глоток свободы. Воздух с болезненным, обжигающим жжением хлынул в пережатое горло. Юлий отшатнулся, закашлялся и сделал несколько частых, жадных, сдавленных вдохов, словно рыба, выброшенная на берег. Рука инстинктивно потянулась к шее, потирая занемевшую, горящую кожу там, где остались розовые метки от пальцев. — Ты не виноват. Я… я его в чёрный список добавлю. Не буду с ним даже разговаривать. Никогда. Я обещаю. Колдун хмыкнул, дыхание стало выравниваться. Гнев медленно отступал, как вода после прилива, оставляя после себя влажное, илистое удовлетворение от выплеснутой ярости и привычное, сладкое чувство абсолютной власти. — Сменим тебе номер. Позже посмотрю, кто у тебя там в контактах ещё завёлся. Юлий закивал слишком быстро, слишком старательно. Дыхание медленно возвращалось, но вместе с ним приходило и осознание всего произошедшего. И в этот момент в дверь резко, настойчиво позвонили. Курьер. Максим мгновенно преобразился: черты лица смягчились, взгляд стал спокойным, почти бытовым. Он деловито потянулся и поправил Юлию растрепавшиеся волосы, вполне даже нежно и заботливо. С видом внимательного любовника, надвинул прядь на место удара, старательно прикрывая налитую красноту и ту самую, предательскую царапину. — Шуруй, открывай, — приказал ласковым, обыденным тоном, словно за последние минуты в комнате просто дуло из окна. Словно не было ни удара, ни хрипящего ужаса, ни сдавленной шеи. Блондин сглотнул ком в горле, кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он развернулся и пошёл к двери, чувствуя, как пол уходит из-под ног, превращаясь в зыбкую трясину. Ноги были ватными, непослушными. В виске отдавалась короткая, резкая пульсация, обещающая к утру яркий, позорный синяк. И уже у самой двери его рука сама, помимо воли, потянулась к волосам. Юлий отвёл насильно уложенную прядь, открывая вздувающуюся ссадину и алеющее пятно. Он отдавал себе отчёт, что это бессмысленно. Что курьер – всего лишь тень, безликий посредник, который исчезнет через минуту и навсегда. Что этот жест может разозлить Макса, если тот заметит. Но одиночество было сильнее боли и сильнее страха. Острая, до тошноты детская потребность, чтобы хоть один живой человек увидел. Увидел след. Увидел правду. Чтобы его боль, его унижение перестали быть невидимыми, чтобы они хоть на одну секунду стали реальностью для кого-то еще, кроме него и его палача. Это был беззвучный крик в пустоту, отчаянная мольба о свидетеле. Чуть дрожащими руками Юлий открыл дверь. На пороге стоял курьер в промокшей от дождя куртке. Взгляд блондина, влажный и по-детски незащищенный, утонул в глазах парня – обычных, немного уставших за день, но таких живых, таких настоящих. И в эту секунду его охватило дикое, иррациональное желание, рождённое в самой глубине одиночества. Он всем существом захотел, чтобы этот незнакомец заговорил с ним. Не как с клиентом, а как с человеком. Спросил о чём-то, о чём спрашивают друзья. И может быть, тогда, сквозь щель в захлопнутой двери его жизни, прорвётся луч обыкновенного человеческого участия. Юлий готов был выйти на улицу, подставить лицо моросящему дождю и просить у первого встречного: «Побудьте со мной. Давайте о чём-нибудь поговорим. Просто чтобы я знал, что я не призрак». Это было отчаяние в его наивысшей, самой горькой степени. Одиночество, сжимающее сердце ледяными тисками. Курьер передал тяжёлые пакеты, из которых доносился аппетитный запах еды. Взгляд – быстрый, отработанный до автоматизма – внезапно споткнулся о лицо Котова. На мгновение, дольше положенного, он задержался на свежей царапине у виска, на алом пятне, проступающем сквозь бледную кожу. Во взгляде мелькнуло не праздное любопытство, а мгновенное, безмолвное узнавание. Тень понимания, короткая, как вспышка. Но лишь тень. Парень молча, чуть растерянно улыбнулся – улыбкой, предназначенной для затруднительных ситуаций. Юлий выдавил в ответ «спасибо», и его губы растянулись в натянутую, неестественную маску, больше похожую на гримасу боли, чем на улыбку. Она была кривой, безрадостной, сияющей фальшивым светом, как неисправная лампочка. — Хорошего вечера, — прозвучал нейтральный, заученный ответ. Курьер развернулся и скрылся в полумраке лестничной клетки, шаги затихли быстро. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, похожим на стук крышки гроба. Звук, отсекающий последнюю нить, связывающую с миром. Юлий повернулся и побрёл на кухню, неся в руках пакеты, от которых пахло чужим ужином, чужим уютом и таким недостижимым, чужим счастьем. Тишина в квартире снова сомкнулась над ним, густая, тягучая и абсолютная. Мужчина поставил пакеты на кухонный стол. Руки, нащупывающие содержимое, двигались автоматически, выписывая давно заученную хореографию обыденности. Достать коробку пиццы, поставить её на стол. Рядом аккуратно выстроить пластиковые контейнеры. Скомкать пустые пакеты, вложив в это движение всю подавленную ярость, беспомощность, и отправить их в мусорное ведро. Снаружи – идеальная картина порядка. Внутри – абсолютный хаос, ураган, выворачивающий душу наизнанку. И в этом заключалась вся чудовищная механика абьюза. Насилие никогда не начинается с удара. Оно начинается с семечка, с крошечной уступки, с первого разбитого в «порыве гнева» стакана, за который тут же, слёзно, стыдливо и так искренне, извиняются. Оно начинается с подавляемой воли. С фразы: «Не надевай это, оно мне не нравится» или «Оно слишком открытое». С фразы: «Почему я не знаю твой пароль от телефона?». С фразы: «Я знаю, как тебе будет лучше». С фразы: «Ой, да брось ты это своё хобби. Оно бессмысленное». Оно начинается с изоляции: «Мне не нравятся твои друзья. Выбирай: я или они», «Твоя семья нас не понимает», «Только я тебя по-настоящему люблю». С обесценивания: «Да кто ты без меня?», «Ты ничего не сможешь», «Это ерунда, не расстраивайся из-за такой чепухи». С тотального контроля: «А где ты был?», «Покажи переписку», «Почему ты мне не позвонил сразу?». С манипуляций виной: «Ты меня довёл», «Из-за тебя у меня сердце прихватило», «Если бы ты любил, ты бы...». Потом следует первый шлепок – «шутка», «не со зла». Потом – первое оскорбление, списанное на плохой день. Потом – первая грубая рука на запястье, оставляющая синяк, который можно скрыть часами. И ты прощаешь. Потому что он же такой раскаивающийся, он такой несчастный, он так нуждается в тебе. Ты становишься его спасителем. Его ангелом-хранителем. Веришь, что своей любовью исцелишь его демонов. И вот уже невидимые синяки на воле и самооценке болят сильнее, чем те, что на коже. Жертва уже сама ищет оправдания агрессору, сама верит, что это она во всём виновата, что это и есть любовь. А потом удушающая хватка на шее становится просто ещё одним жестом в вашем общении. Неприятным, да, болезненным, но... привычным. Ты уже не помнишь, когда перестал удивляться. Просто ждёшь, когда шторм в глазах любимого утихнет, когда гнев иссякнет и наступит та самая, обманчивая норма. Тихое, ласковое слово. Нежное прикосновение к только что задетому больному месту. Показная забота. И этот контраст – между яростью и раскаянием – и есть самый сильный наркотик. Это аддикция от надежды. Надежды на то, что вот этот, добрый, любящий, и есть настоящий, а тот, жестокий – просто болезнь, которую нужно переждать. Ты не просто терпишь. Ты соглашаешься. Соглашаешься с его правдой, что это ты своей слабостью, своим неверным взглядом, своим желанием поговорить с кем-то другим спровоцировал взрыв. Ты берёшь вину на себя, потому что это легче, чем признать страшную правду: человек, которого ты любишь, сознательно причиняет тебе боль. И ты продолжаешь любить его, потому что любовь – это последнее, что у тебя осталось, последняя ниточка, связывающая тебя с тем счастливым прошлым, с тем человеком, в которого ты когда-то влюбился. Ты любишь его тень, его потенциал, его редкие проблески нежности. И ради этих проблесков ты готов платить любую цену. Даже цену самого себя. В комнату вошёл Максим. Беззвучно, как тень, отбрасываемая тревожным вечерним светом. Его присутствие уплотнило воздух, наполнило напряжённым электричеством, которое отозвалось тихим гулом в висках у Юлия. Он, не оборачиваясь, взял тарелки – фарфоровые, холодные, неживые – и вернулся к столу, к коробке с пиццей. Пальцы, чуть дрогнув, потянулись к картонной крышке. Блондин открыл её, и в воздух брызнул насыщенный запах расплавленного сыра, курицы и орегано – удушающе-яркий, почти оскорбительный на фоне его внутреннего состояния. Он шмыгнул носом – коротко, резко, пытаясь втянуть обратно предательскую влагу, подступившую к глазам. Боль, острая и унизительная, пульсировала у виска. Грусть, тяжёлая и густая, как смола, заполняла каждую клеточку. А внутри была лишь пустота – выжженная, беззвучная пустыня. Боковым зрением, застывшим и отрешённым, Юлий уловил движение. Максим подошёл к шкафчику, открыл его без лишнего шума и достал оттуда небольшую серую аптечку. Со спокойным, почти хирургическим видом расстегнул замок, достал пузырёк с перекисью, вату и пластырь. Котов не подал и виду. Он продолжил выкладывать на тарелку треугольники пиццы, словно это было самым важным делом в жизни. Каждое движение было механическим, лишённым почти всякого смысла, кроме одного – не выдать внутренний шторм. Максим приблизился. Его шаги были почти неслышными. — Дай я обработаю… — голос прозвучал тихо, без прежней злобы, но с новой, властной мягкостью. Юлий, не глядя на него, нервно откинул чёлку назад. — Не надо, Макс… всё в порядке, — собственный голос прозвучал глухо, отчуждённо, будто доносясь из-под толстого слоя ваты. Но колдун был уже рядом. Его пальцы – те самые, что сжимались в кулаки и впивались в шею – теперь обхватили запястья. Нежно. Ласково. Без единого намёка на силу, но с такой неотвратимостью, будто сомкнулись тиски, обитые бархатом. Прикосновение было обжигающе-тёплым, почти отеческим, и от этого – в тысячу раз более опасным. Левин не просто взял Юлия за руки. Он перехватил их, мягко остановив автоматические, спасительные движения, лишив блондина последнего щита – бессмысленной деятельности. И в этой показушной нежности было больше угрозы, чем в открытой ярости. Это была тирания, притворяющаяся заботой. Максим мягко, но неотвратимо повернул его к себе. Движения были точными, выверенными – будто он не просто брал за руки, а устанавливал соединение, замыкал цепь, по которой теперь мог течь только его ток, его воля. — Юль… дай помогу. От этого имени «Юль» по коже Юлия пробежала сухая, холодная дрожь. Сколько раз он просил, умолял, объяснял. Говорил о школьных коридорах, о злых ухмылках, о том, как это имя резало слух и оставляло горький, унизительный привкус. Как больно было. Но все эти слова уходили в песок, встречая глухую, непроницаемую стену. Теперь это имя стало ещё одним инструментом власти. Ещё одной кнопкой, на которую Максим мог нажать, чтобы продемонстрировать: «Я могу называть тебя как угодно, и ты примешь это». И Котов принимал. Потому что это была ерунда по сравнению с ударами. Мелочь. Лишь бы любимый не злился. Лишь бы этот хрупкий мир сохранился. Левин аккуратно, с преувеличенной осторожностью, пропитал вату перекисью. Холодная жидкость на мгновение обожгла ссадину, зашипела, и Юлий вздрогнул, но не отдернулся. — Прости меня… — прошептал Максим. В голосе была идеально сымитированная нота раскаяния. Он заклеил царапину пластырем, убрал прядь волос со лба блондина, и этот жест был одновременно и лаской, и напоминанием: «Я могу касаться тебя, когда захочу и как захочу». — Прости меня, малыш… Это прозвище, звучавшее как насмешка над всей его болью, стало последней каплей. По щеке Юлия скатилась та самая, с трудом сдерживаемая слеза. Он подумал, что вот в эти редкие, украденные у бури моменты, он и выживает. Вот бы этот Максим, нежный и заботливый, был настоящим. Это было бы счастье. Неподдельное и полное. Колдун большим пальцем, грубоватым и тёплым, стёр слезу. Пристально заглянул в глаза любовника. Взгляд был глубоким, полным показного сочувствия и понимания. Это был взгляд актёра, идеально вжившегося в роль. — Малыш… тебе одиноко? Ты поэтому хотел с ним поговорить? Юлий, не в силах вымолвить и слово, просто кивнул, чувствуя, как внутри всё обрывается от этой проницательности. И здесь проявлялась вся суть Максима-абьюзера. Он никогда не извинялся за сам поступок. Не «прости, что я тебя ударил и чуть не задушил». Мужчина извинялся за последствия своего поступка для Юлия. Не «прости за мою ярость», а «прости, что тебе одиноко». Он мастерски переворачивал ситуацию, делая себя почти жертвой обстоятельств или даже жертвой эмоций Котова. Его раскаяние было не искренним, а стратегическим – необходимой частью цикла насилия. Сладкой отравой, которая заставляла жертву забыть о яде. Он давал надежду. Показывал, что тот «хороший» парень, в которого когда-то влюбился Юлий, всё ещё здесь, просто ему нужно помочь, нужно потерпеть, нужно понять. Максим не просто причинял боль – он заставлял жертву сочувствовать ему, жалеть его, брать на себя ответственность за его эмоции. — Прости меня, что со мной тебе одиноко. Я постараюсь исправиться, — сказал мужчина, и слова эти звучали как заученная мантра, как ключ, который должен был снова открыть дверь к прощению. Колдун обнял блондина крепко, почти до хруста в костях. Это были объятия-клетка, объятия-ловушка, но в них так отчаянно хотелось верить. Юлий, уткнувшись лицом в его плечо, чуть слышно, предательски выдохнул: — Я люблю тебя… Максим до ужаса не любил эти слова. Они означали ответственность, обязательства, которые он брать на себя не хотел. Они были для него признаком слабости, уязвимости. Но сейчас, в этой идеально выстроенной сцене примирения, они были нужным финальным аккордом. Инвестицией, которая гарантировала дальнейшее послушание. Левин сделал небольшую паузу, будто подбирая нужную интонацию, и выдавил: — И я тебя… люблю. Фраза прозвучала чуть картонно, чуть механически, но для Юлия, жаждущего хоть крупицы подтверждения, и этого было достаточно. Это была та самая кроха, ради которой он был готов снова и снова проходить через ад. А за окном сгущались синие сумерки. Они затягивали город в мягкую, бархатную дымку, стирая острые углы и пряча грязь. Фонари зажигались один за другим, отражаясь в мокром асфальте, как одинокие огоньки в темноте. Наступала ночь – время иллюзий, время обманчивого покоя, когда боль можно было временно забыть в объятиях своего палача, приняв его показную нежность за искреннюю любовь. Мир за стеклом затихал, погружаясь в сон, а в этой комнате два повреждённых сердца продолжали свой вечный, мучительный танец – танец жертвы и тирана, связанных самой прочной из возможных связей – токсичной, разрушительной, отчаянной любовью. Максим обнял блондина крепче, губы коснулись его виска, и слова прозвучали тихим, интимным шёпотом, будто доверенным только ему одному: — Так что мы смотреть будем? Давай ты выберешь… Юлий почувствовал, как внутри всё сжалось. Этот вопрос был частью их старого, давнего ритуала, от которого осталась лишь горькая шелуха. Он неохотно, почти выдохом, проговорил: — Так ты же не хотел смотреть мои фильмы… Макс мягко отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза. На губах играла улыбка – виноватая, обезоруживающая, тщательно выстроенная. — Ну, я же хочу тебя порадовать. Я виноват… чудовищно виноват. Он снова приблизился, и его губы, тёплые и мягкие, нежно прикоснулись к тому самому месту на виске, где под пластырем пульсировала свежая царапина. Поцелуй был таким лёгким, почти невесомым, но для Юлия он прожёг кожу огнём стыда и боли. — Прости. Мне так стыдно. С собой не совладал. Котов замер на мгновение, а затем, движимый старой, почти условной реакцией, в ответ прикоснулся губами к его щеке. Жест был робким, почти детским. Он прижался к Максу ближе, ища в его объятиях спасения от самого себя, от этой невыносимой ситуации. Что можно сказать в такой момент? Любые слова повиснут в воздухе абсурдным, неуместным пятном. Блондин не хотел мусолить тему, не хотел разрушать этот хрупкий, обманчивый мир. Но слова нашлись сами, вырвались тихим, примирительным шёпотом: — Макс… любовь моя. Еда остынет. Давай я всё подготовлю и сядем есть. Макс отпустил его – медленно, с видимой неохотой, как будто расставался с самой ценной вещью на свете. — Хорошо, малыш. Давай. Спасибо. Он снова поцеловал Юлия в щеку, а затем наклонился и прошептал на ухо, обжигая кожу тёплым дыханием: — Я так хочу побыть с тобой… Соскучился, почему-то… Котов улыбнулся. Слабая, дрожащая, но искренняя улыбка. Он верил. Отчаянно, слепо, вопреки всему верил каждому слову, каждому жесту. Это была его кислородная маска лжи, и он вдыхал эту ложь полной грудью, чтобы выжить. Макс отошёл и развалился на стуле у стола, приняв вид уставшего, но довольного человека. В кармане штанов вдруг настойчиво зажужжал телефон, оповещая о СМС. Мужчина небрежно достал его. Экран осветил спокойное, ничего не выражающее лицо. На нём горело сообщение: «Приедешь сегодня?» Взгляд на мгновение скользнул по Юлию, который в это время сосредоточенно раскладывал по тарелкам еду. Его профиль был беззащитен и полон наивной веры. Пальцы Макса быстро пробежали по клавиатуре. Ответ был коротким и безэмоциональным: «Сегодня нет». Он отправил его, не моргнув глазом, и положил телефон экраном вниз на стол. Лицо снова обратилось к Юлию, и в глазах снова вспыхнул тот самый, тёплый, виноватый огонёк, готовый к новому спектаклю. А за окном окончательно сгустились сумерки, поглотив последние отсветы дня и оставив лишь отражения комнатного уюта в тёмном, непроглядном стекле. *** Позже они сидели на полу, уткнувшись в мерцающий экран, за которым разворачивался чужой, яркий и бессмысленный мир. Воздух был густым от запаха еды и невысказанных слов. Юлий подобрал ноги, обхватив колени руками, стараясь занять как можно меньше места. Он смотрел на экран, не видя его, чувствуя лишь тепло плеча Макса рядом и гулкий стук собственного сердца. Его палец автоматически листал ленту с фильмами. И вдруг – остановился. Яркий постер: дракон, парящий над зубчатыми горами, замок в облаках. Фэнтези – его жанр. На долю секунды всё внутри Юлия встрепенулось и потянулось к картинке, как к глотку воды в пустыне. Он почти физически ощутил вкус этого мира: свободы, магии, путешествий. Это была его давняя, заветная слабость, та самая ниточка, что связывала с собственным «я». Но тут он почувствовал, как напряглось плечо Макса, как его взгляд стал тяжелее и холоднее. Всего лишь микроскопическое движение, почти невидимое со стороны, но для Юлия – чёткий сигнал опасности. Колдун молчал, но это молчание было громким и осуждающим. Оно говорило: «Ну и что ты выберешь? Опять своё нудное фэнтези? Ты хочешь испортить мне вечер?» Мозг Котова, выдрессированный на расшифровку этих сигналов, сработал мгновенно. Внутренний порыв был грубо вышвырнут, как что-то постыдное и неправильное. Палец, будто сам по себе, прокрутил кнопку вниз, подальше от опасной зоны, и ткнул в постер боевика – громкого, взрывного. Еще одна тихая уступка. Ещё один кирпичик в стене своего несуществования. Главное – не спровоцировать. Не дать повода для того ледяного раздражения, которое замораживало изнутри. Блондин сделал это уже даже не замечая. Неосознанно прогибался, пытаясь избежать грома. На экране заиграла заставка. Максим медленно повернул голову. Взгляд был тяжёлым и изучающим. — Странный выбор, — произнёс без тени удивления, скорее с ленивым любопытством следователя, который проверяет показания. — Ты же ненавидишь такие. Я же предложил тебе выбрать… Последние слова были произнесены с лёгкой, ядовитой насмешкой, будто право выбора было какой-то нелепой причудой Юлия, в которой Левин нехотя потакал. Блондин почувствовал, как сжимается желудок. Это был тест. И он уже почти провалил его, выбрав «неправильно». Юлий пожал плечами, стараясь выглядеть растерянным и безразличным одновременно, утыкаясь взглядом в свои колени. — Да просто… А ты что, не хочешь его смотреть? — голос звучал слабо, это был не вопрос, а мольба о подтверждении. Максим помедлил, наслаждаясь возникшим напряжением, и затем снисходительно кивнул. — Хочу. Конечно, хочу. С тобой – особенно… И в этот миг волна леденящего страха сменилась на привычную, усталую волну облегчения. Котов не спровоцировал бурю. Он угодил. Он получил свою порцию одобрения – самую высокую награду в этой игре, где его фигура всегда была под ударом. — Ну вот и отлично! — Юлий улыбнулся. — Тогда смотрим! Он устроился поудобнее, снова обхватив колени, снова отдавая всего себя, чтобы погасить малейшую искру недовольства в другом. Ещё один сеанс тихого заложничества под аккомпанемент чужого выбора, который ему «великодушно» предоставили. Максим с довольным видом развалился на подушках, занимая собой почти всё пространство. Фильм был для него лишь фоном, способом расслабиться. Он даже не пытался вникать в сюжет, просто потребляя зрелище и еду одновременно. Взгляд скользнул на Юлия – на его неподвижный профиль, освещённый мерцающим светом экрана. Тот сидел всё так же, сгруппировавшись, словно стараясь стать невидимым. На столе лежала его тарелка, почти не тронутая. Что-то похожее на жалость, острую и мгновенную, кольнуло Максима под ребро. Мужчина даже на секунду перестал жевать. Юлий не ел. Он совершал над едой какие-то ритуальные, бессмысленные действия. Съел ровно два куска пиццы, отложив остальное, как будто отмерил себе строгую, негласную норму. Дальше просто медленно жевал один и тот же ломтик, растягивая его на минуты, делая вид, что занят процессом. Китайскую лапшу только перебирал вилкой, катая из неё безжизненные комки, но так и не поднеся ни разу ко рту. Она казалась ему отвратительной – слишком масляной, слишком пресной. Вся еда в последнее время стала безвкусной, словно пеплом присыпанной. Блондин не чувствовал голода, лишь сосущую пустоту в желудке и постоянную, фоновую тошноту от внутреннего напряжения. Мысли о еде мгновенно запускали в голове мучительную карусель: автоматический подсчёт калорий, панический страх перед каждой крошкой, которая может «осесть на боках», и главное – навязчивая, терзающая идея, что он может потолстеть, стать ещё более непривлекательным, и тогда Макс окончательно потеряет к нему интерес. Это был замкнутый круг: стресс из-за Левина и его неприятия выключал аппетит и искажал вкус, а отказ от еды, в свою очередь, усиливал этот стресс и чувство собственной неполноценности, заставляя яростнее цепляться за контроль над единственным, что, как ему казалось, он ещё мог контролировать.  Тело стало не источником силы или удовольствия, а объектом постоянной тревоги, клеткой, которую он ненавидел и старался сделать как можно меньше и незаметнее. Максим видел лишь результат – человека, который почти не ест. Он не понимал причин, лишь смутно ощущал свою причастность к этому странному поведению. Жалость прошла так же быстро, как и появилась, вытесненная лёгким раздражением. — «Вечно он с этим своим нытьём и странностями», — мелькнула мысль, и мужчина снова уткнулся в телевизор, отгораживаясь от тихого спектакля чужого страдания, в котором сам играл главную роль. Но чуть позже колдун всё же решил исправить ситуацию. Он нашёл пульт и убавил грохот с экрана до приглушённого, фонового гула. Внезапно наступившая тишина стала ещё громче любого взрыва. Максим собственнически положил руку Юлию на талию и притянул к себе. — Иди сюда… — притянул так близко, что блондин почувствовал биение его сердца через слой ткани: ровное, спокойное, никуда не спешащее. — Я же говорил тебе, — голос стал тише, интимнее, обращаясь к чему-то глубоко спрятанному в них обоих. — Хочу сегодня быть с тобой. Соскучился, сильно. Они сидели так несколько минут, пока на экране грохотали бессмысленные взрывы. Потом взгляд Максима упал на почти нетронутую тарелку Юлия. — Ты почему не ешь? — в голосе прорвалась неподдельная, простая забота, от которой у Котова снова свело желудок. — Толком ничего и не съел. Юлий пожал плечами, стараясь сделать движение небрежным. — Не знаю… — отвёл глаза, чувствуя себя на мгновение снова виноватым, теперь уже за это. — Наелся уже. Не хочется. Максим покачал головой, намотал на вилку лапши из своей тарелки и протянул блондину. — Давай… открывай ротик… Для меня. Юлию стало страшно. Сердце заколотилось тревожно. Слишком много. Слишком много калорий, слишком много «запрещённого». Но потом он вспомнил, что кроме кофе с утра и воды в течение дня больше ничего не ел, и это дало ему слабый логический козырь: «Может, можно?» Он медленно открыл рот и принял лапшу с вилки. Она показалась неожиданно вкусной, солёной, настоящей. Блондин медленно прожевал, чувствуя, как вкусовые рецепторы наконец-то проснулись. Макс намотал ещё. — Давай ещё… Юлий кивнул, глотая. — Нет… всё, хватит. Я правда уже не могу. Колдун мягко, но настойчиво посмеялся. — Юлик… ты чё… в смысле не можешь? Я же вижу, ты ничего не ел. Ну-ка, ешь. Давай, свою тарелку доедай. Так не пойдёт, малыш… Котов покрутил в пальцах вилку и посмотрел на свою тарелку, как на врага. — Макс… — Ну я для кого заказывал? Для кого старался? И тут Максиму вдруг стало искренне жаль Юлия. Как-то уж слишком он был напряжён и зажат, словно готовый треснуть фарфор. Мужчина нежно погладил его по спине. — Что с тобой? Расслабься… это я виноват? Котов резко покачал головой, испуганный самой мыслью. — Нет… нет, ты что. Ты не виноват. Макс кивнул на тарелку, снова дёргая за привычную ниточку. — Я люблю тебя… ешь. И эти слова сработали как заклинание. «Я люблю тебя» делало еду разрешённой. Оно было тем волшебным пропуском, который на время отключал внутреннего надзирателя. Юлий взял вилку и отправил себе в рот ещё немного лапши. Он жевал медленно, почти церемонно, получая странное, извращённое удовольствие не от еды, а от самого акта разрешения. Он ел, потому что его любили. Хоть завтра и заплатит за это часами тревоги и ненависти к себе, но сейчас это не имело значения. А потом Максим ошарашил: — Бросать тебе надо съёмки. Он провёл широкой ладонью ему по щеке, и Юлий инстинктивно прижался к ней, ища опоры. — Что? Нет… об этом не может идти и речи… — Смотри, какой уставший… — Да я не уставший, Макс… всё в порядке, не переживай. Но Левин настаивал, голос стал бархатным, ядовито-мягким: — Слушай, Юль… Тебе же это не нужно. Я смотрю на состав… мы все реально сильные соперники… — он покачал головой с сожалением. — А ты… ты другой. Тонкий, чувствительный. Тебе это зачем? Нервы трепать? Насмотреться на грубиянов? Ты, бывает, слишком близко к сердцу всё принимаешь, ещё и меня доводишь… а потом злишься… Его рука ласково гладила плечо Юлия, но слова методично разбирали по кирпичику. — Мне, честно, так спокойнее будет, если ты просто дома побудешь. В тепле, в безопасности. Посмотришь трансляцию. Без всей этой суеты, стресса, — Макс посмотрел на любовника с виноватой улыбкой. — Может, ты в это время что-то более полезное найдёшь? Мне кажется, это тебя истощает… И затем, почти как запоздалая мысль, добивающая фраза, произнесённая с самой нежной, самой ранящей интонацией: — Всё равно же… ну, ты понимаешь. До первого места тебе всё равно не дойти. Так зачем мучиться? Слова не резали, они давили, оставляя синяки на самом больном – на самооценке, на мечте, на вере в себя. Юлию стало физически плохо. В горле встал горький, едкий ком. Ему хотелось кричать, доказывать, что он достоин. Но выстроенный механизм выживания сработал мгновенно. Он лишь опустил глаза, чтобы Макс не увидел вспыхнувшую в них боль и унижение. Сделал глоток воздуха и заставил свои губы изобразить что-то отдалённо похожее на слабую улыбку. — Не знаю… да мне вроде как… нравится сниматься… Поэтому давай не трогать эту тему… — голос прозвучал тихо, но ровно, без дрожи. Он смог это проконтролировать. — Нравится этим заниматься. Я чувствую, что это моё. И тогда, чтобы не дать колдуну продолжать, чтобы остановить эту пытку, он осторожно, ласково перевёл тему. Пальцы сами потянулись к руке любимого, коснулись её. — Спасибо, что переживаешь, — прошептал блондин. — Тебе что-нибудь ещё принести? Это был белый флаг. Капитуляция. Но в данных обстоятельствах – единственно возможный путь сохранить хоть крупицу достоинства, не вступая в бой, который он заранее проиграет. Максим вздохнул, взгляд стал мягким, почти жалостливым, что делало каждую фразу в тысячу раз больнее. — Нет… спасибо, не надо, — он сделал паузу, подбирая слова, которые должны были добить, но выглядеть как совет. — Но ты правда подумай над своими экстрасенсорными способностями… Не переоцениваешь ли ты их? Я тебе уже говорил. А впрочем, я уже ерунду несу. Устал, наверное, за сегодня. Он хрипло, коротко засмеялся. У Юлия внутри всё сжалось. Макс не ставил его ни во что. Ни как личность, ни как экстрасенса. — Макс! Но… — Котов попытался возразить, голос дрогнул, сдавленный комом в горле. Левин понял, что зашёл слишком далеко. Он увидел, как по лицу любовника пробежала тень настоящей, глубокой боли, и в собственном сердце – том самом, что он считал спящим – снова кольнула совесть. Перегнул палку. Нужно было срочно всё исправить. Взять под контроль. Вернуть себе его обожание. Мужчина не дал ему договорить. Выражение лица смягчилось, стало кающимся и невероятно искренним. Он притянул Юлия ещё ближе, обнял так, что тому стало трудно дышать, и прошептал прямо в волосы: — Прости. Господи, прости меня, Юль. Я идиот. Я устал, вымотался и несу чушь. Просто… — Максим сделал паузу, позволяя словам просочиться внутрь, как бальзаму. — Просто я так сильно тебя люблю, что становлюсь эгоистом. Хочу, чтобы ты всегда был рядом, только мой. И начинаю нести вот эту дичь. Прости меня, ладно? Он говорил это так тепло, так раскаивающе, целуя его в висок, что защитные стены Юлия, которые только начали было криво выстраиваться, рухнули в одно мгновение. Боль, обида, унижение – всё это было смыто мощной волной облегчения. Его любили. У него просили прощения И вдруг, Максим резко, но с хищной грацией обхватил его за шею – нежно, но властно. Пальцы вцепились в волосы на затылке, и прежде чем Котов успел опомниться, губы колдуна нашли его губы. Это был не просто поцелуй. Это было заявление. Захват. Стирание всей предыдущей боли одним властным прикосновением. Поцелуй был сладким и страстным, таким интенсивным, что у Юлия перехватило дыхание. Мир сузился до точки соприкосновения их губ, до запаха Макса. Колдун не отпускал его, углубляя поцелуй. Язык настойчиво просил входа, и Котов, опьянённый внезапностью и этой гремучей смесью обиды и желания, сдался, открывая рот. Тихие, возбужденные стоны вырвались из груди, смешавшись с тяжёлым дыханием Макса. Не прерывая поцелуя, одной сильной рукой Левин отодвинул стол, и в следующее мгновение Юлий уже сидел у него на коленях, прижатый к любимой груди. Он чувствовал жар тела сквозь тонкую ткань футболки, чувствовал каждое движение руки на своей спине. Пальцы Макса спустились с затылка на шею, скользнули по чувствительной коже, заставляя блондина вздрагивать и терять остатки рассудка. Потом его губы отошли от губ Юлия и принялись исследовать шею – горячие, влажные поцелуи, перемежающиеся лёгкими, обещающими укусами. Он оставлял на коже метки, заявляя о своих правах куда красноречивее любых слов. Свободная рука скользнула под футболку, ладонь легла на оголённую спину, и от этого прикосновения Котова пробрало мурашками по всему телу. Макс прижимал его к себе всё ближе, стирая любое расстояние, любое возможное недопонимание. Юлий обвил его шею руками, пальцы запутались в волосах. Он уже не помнил ни обидных слов, ни боли. Было только это – жгучее, всепоглощающее забытье, дарованное ему тем, кто только что растоптал его в пыль. И в этом забытьи была своя, горькая и порочная, сладость. Блондин цеплялся за это чувство, как утопающий за соломинку, потому что это было лучше, чем та ледяная пустота, что оставили после себя слова Макса. Этот поцелуй был другим. Он не был стремительным захватом территории, как обычно. В нём была странная, забытая сладость, медлительность, от которой кружилась голова. Левин словно заново изучал форму и вкус его губ. Пальцы, вцепившиеся в волосы Юлия, не тащили и не держали силой – они нежно обвивались вокруг прядей, погружаясь в их шёлк. Колдун оторвался на секунду, чтобы перевести дух, и его взгляд, тяжёлый, тёмный, полный какого-то незнакомого голода, встретился с растерянным взглядом Котова. И прежде чем тот мог что-то понять, Максим снова накрыл его губы с новой силой. Этого хотелось до одури. До потери пульса, до исчезновения всякой мысли. Это была не просто близость – это было падение в давно забытое ощущение, когда каждое прикосновение жгло не болью, а жаром взаимного желания. Это было страстно и горячо, как летняя гроза после затяжной засухи. Очень давно Макс не прикасался к нему с таким… вниманием. Не просто использовал его тело для разрядки, а словно получал от самого процесса наслаждение. Юлий забыл обо всём. Обида, боль, унижение – всё растворилось в этом внезапном наводнении чувств. Он отвечал на каждый жест, собственные руки цеплялись за плечи колдуна, впивались в мышцы спины, притягивая его ближе, боясь, что это мираж, который вот-вот рассыплется. И вот, когда дыхание их сплелось воедино, а сердца бились в унисон, грудь о грудь, Максим замедлился. Его поцелуи стали ленивыми. Он откинулся назад, всё ещё держа Юлия на коленях, и взгляд, затуманенный страстью, стал проницательным, оценивающим. Мужчина не слишком любил прелюдии, если их объектом был не он. Любил, когда внимание сосредоточено на нём, когда его обслуживают, когда он – центр вселенной. Руки скользнули вниз, с силой, но без грубости, опустив Юлия чуть ниже по своим бёдрам, меняя их позицию, делая её более очевидной, более подчинённой. Одна рука осталась на его спине, прижимая, а другая поднялась к затылку. Пальцы вновь вплелись в волосы, но теперь не с нежностью, а с мягким, неуклонным давлением. — Малыш… — голос прозвучал низко, хрипло от желания, но в нём снова зазвучали знакомые нотки команды. Левин не толкал Юлия, не форсировал. Он просто направлял. Лёгкое, но недвусмысленное давление на затылок, мягкий толчок вниз, и собственное тело, подавшееся навстречу. Молчаливый приказ, облечённый в форму страсти. Взгляд горел, в нём читалось ожидание и уверенность в том, что его желание будет исполнено. Сейчас. Немедленно. Потому что он этого захотел. И потому что после всего, что было сегодня, Юлий должен был это сделать. Должен был доказать свою преданность, свою нужность, хотя бы этим. Максим приподнялся на мгновение; движения были быстрыми и практичными, лишёнными всякой стыдливости. Он услужливо стянул вниз штаны с трусами, освобождая член. В глазах читалось оживлённое любопытство и властное удовольствие. Котов, не заставляя себя ждать, склонился вперёд. Обхватил губами возбуждённую плоть, и погрузился в привычный, почти механический ритуал. Он старался, вкладывая в каждое движение отточенное умение и глубинное, вымученное знание того, что нравится Максиму. Блондин расслаблял горло, подавляя рвотный рефлекс, совершая глубокие, медленные движения, сопровождаемые ласковой работой языка. Левин низко и хрипло застонал, пальцы впились в волосы Юлия, сначала просто держа, а затем начиная задавать ритм. Он стал толкаться сильнее, глубже, натягивая его голову на себя с растущей интенсивностью. Котов, хоть и привыкший, чувствовал, как дыхание перехватывает, а в глазах темнеет от недостатка воздуха. Но он не сопротивлялся, лишь издавал приглушённые, влажные звуки, которые, казалось, только распаляли Макса ещё сильнее. И пока голова блондина ритмично двигалась между ног у колдуна, он прикрыл глаза и принялся изучать свою предыдущую работу. Взгляд скользил по шее Юлия, усеянной свежими, алыми засосами. Их было много – тёмных, заметных, будто виноградных гроздьев. Мужчина с удовлетворением отметил про себя, что хорошо пометил территорию. Каждый из этих синяков был немым знаком собственности, который будет напоминать Юлию о нём ещё несколько дней. И вдруг, посреди этого одностороннего удовольствия, в Максиме что-то переключилось. Может, это была та самая, грызущая где-то на дне, совесть, а может, просто каприз, желание разнообразить сцену. Но ему внезапно захотелось не просто получать, а отдавать. Не бездумно трахнуть его потом, как обычно, а… доставить удовольствие. Сделать это хорошо. Нежно. Не отпуская голову Котова полностью, он замедлил свои движения, а затем и вовсе ослабил хватку. — Легче, малыш… — прохрипел Макс. Голос звучал непривычно ласково. — Давай-ка сюда. Он потянул Юлия вверх, к себе, и прежде чем тот успел опомниться, поймал его губы в очередной поцелуй – влажный, солёный, безумно интимный. Затем, без лишних слов, с внезапной нежностью, которую давно не проявлял, стал укладывать блондина на ковёр, на мягкую груду подушек. Максим покрывал его лицо, шею и грудь поцелуями, теперь уже не метя территорию, а словно заново открывая это тело. Руки скользили по его бокам, касания были исследовательскими и… заботливыми. Он ласкал Юлия, распаляя кожу, вызывая дрожь, которую сам же и гасил своими губами. Дотрагивался до него так, как не делал, казалось, целую вечность – не предвкушая скорого финала, а растягивая момент, наслаждаясь реакциями. Конечно, колдун не переступал через свои внутренние табу. Мысль о том, чтобы опуститься на колени перед любовником, чтобы поменяться ролями, даже не мелькнула в сознании. Он не мог сосать пассиву. Это было за гранью его убеждений, представлений о себе. Забота Макса имела чёткие границы: он мог дарить ласки сверху, оставаясь в позиции дающего, контролирующего. Он целовал, касался, возбуждал своими руками, своим телом, но всегда оставаясь над Юлием. Всегда – хозяином его удовольствия. И в этой странной, извращённой нежности была вся их трагическая история. Левин мог быть ласковым, внимательным, даже страстным, но только на своих условиях. И Котов, опьянённый этой нежданной лаской, этой искрой чего-то похожего на настоящую близость, цеплялся за неё, как за спасательный круг, не осознавая, что круг этот привязан к руке тюремщика. Однако, несмотря на ласки, на непривычную нежность колдуна, что-то внутри блондина оставалось скованным, зажатым в тиски невидимым прессом. Комплексы, кропотливо взращённые самим Максимом, давали о себе знать – ядовитыми, удушающими ростками пробивались сквозь попытки расслабиться. Вот в чём была главная, изнурительная проблема: он не мог просто отдаться ощущениям, утонуть в них с головой. Сознание, будто отдельный, жестокий зритель в первом ряду, непрестанно комментировало каждое движение, каждую реакцию. — «Как я сейчас выгляжу? Не смешно ли? Не слишком ли стараюсь? А может, наоборот – недостаточно?» Тело, которое должно было млеть под прикосновениями, оставалось слегка напряжённым. Он не наслаждался, а работал. Старался угадать, что хочет Максим, какую реакцию от него ждут. Слишком сосредотачивался на технике, на том, чтобы его стоны звучали правильно, чтобы позы были изящными, а не нелепыми. Даже ловил себя на том, что задерживает дыхание, опасаясь издать не тот звук, сделать не то движение. — «А вдруг ему не нравится, как я реагирую? Вдруг я делаю что-то не так? Вдруг он сейчас подумает, что я… какой-то не такой? Слишком вялый? Слишком жадный?» И именно этот внутренний диалог был громче стонов, громче шёпота кожи, громче биения сердца. Он создавал между ним и наслаждением прочную, невидимую стену. Максим мог ласкать его самым искусным образом, но Юлий был заперт внутри собственной головы, в клетке из собственных страхов и неуверенности, которую мастерски выстроил тот, кто сейчас пытался ласкать. Блондин боялся показаться смешным. Неуклюжим. Недостаточно страстным или, наоборот, слишком отчаянным. Он боялся, что его тело неидеально, что на нём есть изъяны, которые сейчас заметят. Боялся, что его удовольствие выглядит не так, как должно выглядеть «настоящее» удовольствие в глазах Максима. И поэтому даже в эти редкие моменты близости, окрашенные вроде бы в тёплые тона, он не мог расслабиться полностью. Где-то в глубине души он всегда ждал подвоха, оценки, критики. Ждал, что его удовольствие будет подвергнуто холодному анализу. Это было изматывающее, одинокое действо. Быть физически так близко с человеком, который заставил тебя ненавидеть каждую свою черту, и теперь пытаться подарить этому же человеку наслаждение своим телом – телом, в котором ты уже не чувствовал себя дома. Это была особая форма пытки – быть обласканным своим тюремщиком, зная, что его ласки – это лишь временная прихоть, которая может в любую секунду смениться привычным презрением. Одежда бесшумно соскользнула рядом, образуя мягкие, тёплые островки. Поцелуи продолжались – влажные, жадные, переходящие с губ на шею, ключицы, плечи. Стоны, срывающиеся с губ Юлия, звучали всё возбуждённее, но в их глубине таилась металлическая нотка контроля. Максим удивлял. Он раздевал его медленно, почти с благоговением, словно разворачивая дорогой, но забытый подарок. Губы спустились на грудь, лаская и покусывая нежную кожу, вызывая мурашки и прерывистое дыхание. Юлий пытался расслабиться, отдаться нахлынувшим ощущениям, но его разум отказывался молчать. Он слишком сосредоточился на процессе, на том, чтобы всё было «правильно», и от этого лишь сильнее зажимался, мысленно критикуя каждый свой вздох, каждый стон. Максим провёл ладонью по его бедру, ощутил под пальцами лёгкую дрожь, затем уверенно приподнял его и потянул на себя. Откинулся на диван, усаживаясь поудобнее, и увлёк Юлия за собой, снова усадив его сверху, лицом к себе. Он не вошёл сразу, а притянул его лицо к своему: лбы соприкоснулись. — Ротик открывай, — тихо и влажно прошептал мужчина. Юлий повиновался, и в следующее мгновение пальцы колдуна скользнули ему в рот. — Давай, смочи хорошо, — проинструктировал он, и взгляд стал тёмным, непроницаемым. Блондин, подавив смущение, начал облизывать и обсасывать пальцы, думая не об удовольствии, а о том, как лучше это сделать, чтобы угодить. Он работал языком, стараясь, и видел, как взгляд Максима затуманивается от желания. Левин уже сильно хотел войти. Он вытащил мокрые пальцы, и его рука быстро метнулась вниз, к бёдрам Юлия. Максим ввёл один палец, за ним почти сразу второй. Это произошло немного грубо, без должной подготовки, и Юлий ахнул, роняя голову ему на плечо. — «Как я сейчас выгляжу?» — пронеслось в голове. Пальцы колдуна были внутри… Они двигались в поисках, и вдруг нашли то самое место. Подушечки уверенно прошлись по нему, нажали. Волна невероятного, острого удовольствия пронзила Юлия насквозь. Он громко, почти истерично вскрикнул, и тело выгнулось дугой. — «Не слишком ли громко?» — тут же прошептал внутренний критик. Если бы Максим продолжил это делать, возможно, Юлий и вправду бы кончил. Однако Макс убрал пальцы, предварительно ещё раз надавив на чувствительную точку, словно ставя точку в одолжении. Достал пальцы и так же тихо, с лёгкой ухмылкой, произнёс: — Теперь смочи внизу… Ты же не хочешь, чтобы тебе было больно? Котов молча кивнул, движения были отточенными и безжизненными, как у автомата, выполняющего заученную программу. Он вновь ощутил себя всего лишь инструментом, продолжением чужой воли. Спустившись с колен, обхватил ладонями возбужденную плоть Максима. Зажмурившись, принялся обильно смазывать слюной, стараясь сделать всё безупречно – правильные движения, нужное давление. Потом, с тем же пустым выражением лица, вернулся на колени, приподняв бёдра в немом вопросе. Левин помогал ему с видом снисходительного повелителя, одной рукой придерживая себя, другой направляя, словно выводя сложную фигуру в танце, где ведёт только он один. Блондин начал опускаться медленно, осторожно, пытаясь заглушить внутреннюю тревогу и взять под контроль хотя бы этот процесс, чтобы свести боль к минимуму. Но Максиму быстро наскучила эта робкая медлительность. Терпение лопнуло, как перетянутая струна. Твёрдые пальцы впились в нежную кожу бёдер, и он резко, почти грубо, натянул его на себя, одним властным движением. Боль, острая и обжигающая, пронзила низ живота и тугие стенки, заставив Юлия непроизольно ахнуть и вцепиться в плечи любимого. Он стиснул зубы, зажмурился, пытаясь уйти в себя, спрятаться от неприятных ощущений. Максим начал двигаться. Он любил быстрый, яростный, почти животный темп – неукротимую погоню за собственной разрядкой. Но хватка на бедрах не была опорой или помощью. Пальцы не обхватывали кость, не поддерживали – они впивались в мягкие ткани, сжимая кожу блондина в грубых, безжалостных тисках. Колдун буквально взял его за кожу, зажимая её в своих ладонях, как берут ручку у тяжёлой сумки, и грубо тянул вверх и вниз, задавая ритм, удобный только ему. Каждое такое движение отзывалось острой, рвущей болью. Юлий чувствовал, как под кожей лопаются капилляры, как завтра на этом месте проступят синие, багровые пятна – ещё одни немые свидетельства этой близости, больше похожей на наказание. Движения были отрывистыми, неравномерными, продиктованными лишь желанием Макса. Он не интересовался, под правильным ли углом, не больно ли его партнёру. Юлий лишь стонал, порой наигранно, понимая, что именно такие звуки нравятся Максиму, что это часть того спектакля, который от него ждут и который он обязан отыграть безупречно. Левин продолжал кусать его за плечо, за шею, оставляя на коже новые багровые метки. Себя же мужчина никогда не позволял кусать и оставлять на себе какие-либо следы – это было нерушимое табу. Движения становились всё быстрее, отчаяннее, переходя в неистовый, почти яростный ритм. Боль становилась невыносимой. Грубая хватка Максима, каждый болезненный толчок – всё это заставляло Юлия непроизвольно вздрагивать и сжиматься изнутри. — Макс… б-больно… — вырвалось сдавленным, прерывистым шёпотом, больше похожим на стон. — Ты слишком сильно… отпусти н-немного… Но Левину будто было плевать. Собственное дыхание стало лишь тяжелее, движения – ещё более резкими и требовательными. Ему нравилась эта власть, это ощущение полного контроля над телом другого человека. Его возбуждала сама возможность причинять боль, маскируя её под страсть, и видеть, как Юлий терпит, подчиняется, принимает. — Прости, малыш, — голос прозвучал хрипло, почти автоматом, сквозь учащённое дыхание. Он не ослаблял хватку, не менял ритма. — Не могу себя контролировать… Ты же понимаешь… Ты просто слишком… Он не договорил, чем же Котов был «слишком», лишь грубее притянул к себе, заглушая возможные дальнейшие протесты новым, требовательным поцелуем. Эти слова: «Не могу себя контролировать» – были не извинением, а оправданием. Разменной монетой, которой он покупал себе право на эту жестокость. Они звучали как признание собственной силы, своей животной, необузданной природы, перед которой Юлий должен был пасовать, восхищаться и прощать. И Котов прощал. В этот миг он замирал, и боль смешивалась с горьким осознанием собственной беспомощности. Эти слова были магическим заклинанием, снимающим с Максима всякую вину и перекладывающим ответственность на него самого: будто бы это он, Юлий, своей природой, своей сущностью провоцировал Макса на такую «неконтролируемую» страсть. И он замолкал, стискивал зубы и терпел, принимая боль как неизбежную плату за те редкие всплески внимания, что по ошибке можно было принять за любовь. А потом наступила кульминация – тихая и односторонняя. Максим кончил. С низким, сдавленным стоном, вобравшим в себя всю ярость, всю невысказанную напряжённость дня, он излился внутрь Юлия. Тело на мгновение обмякло, стало тяжёлым и безвольным, а затем – отстранилось. Резко, без сожаления, словно сбрасывая с себя что-то ненужное. Он освободился от Юлия не только физически, но и взглядом – пустым, уставшим, устремлённым куда-то в потолок. К члену блондина он не прикоснулся ни разу. Собственное удовольствие исчерпалось, миссия была выполнена. Блондин не шевелился, боясь потревожить и эту хрупкую, обманчивую грань мира. Он был всего лишь сосудом, который использовали и отставили в сторону. А впереди была лишь долгая, холодная ночь и тихий стыд, что будет медленно разъедать его изнутри, капля за каплей. *** Пока в ванной гудела вода, Максим оставался лежать на полу. Синий отсвет телевизора играл на неподвижном лице. Рука потянулась к телефону, валявшемуся рядом на ковре. Экран осветил его черты холодным светом. Мужчина не стал искать что-то – просто разблокировал устройство, и открыл браузер. Авито. На экране красовалось милое, пушистое существо с огромными глазами. Серый котенок, свернувшийся клубочком. А под фотографией – надпись: «Породистые котята. Цена договорная». И адрес. Не в их районе, но и не слишком далеко. Палец Максима лениво прокрутил переписку. Он уже вел диалог с продавцом. Сухие, деловые фразы: «Сколько им?», «Привиты?», «Во сколько можно подъехать?». И финальное сообщение: «Хорошо. Буду к девяти». Уголок губ дрогнул в подобии улыбки. Он откинулся на подушки, отложив телефон. План был прост и точен, как удар ножом. Встать на рассвете, тихо, пока Юлий спит. Успеть доехать, забрать этот живой, мяукающий комочек и вернуться назад. Подбросить сюрприз на кровать. Сюрприз от одиночества. В его голове это выглядело как жест заботы: «Смотри, я тебе друга завёл, чтобы тебе не было грустно, когда меня нет. Теперь у тебя будет занятие. Ты будешь сидеть дома, ухаживать за ним, ждать меня. Тебе будет некогда скучать по кому-то ещё. Тебе будет некогда думать о чём-то, кроме этого пушистого шарика и меня». Он не видел в этом ни жестокости по отношению к животному, которое становилось заложником ситуации, ни очередного унижения для Юлия. Для него это был идеальный способ закрепить свой контроль, привязать его к дому ещё прочнее, подарив навязанную ответственность и живое, требующее заботы напоминание о себе. Из ванной доносился ровный шум воды. Максим закрыл глаза, представляя себе картину: Юлий, спросонья треплющий за ухом котенка. Его умиление. Его благодарность. Его зависимость. И его одиночество, теперь скрашенное существом, которое будет целиком и полностью принадлежать ему – как и он сам.