Вакцина от тебя.

Раз — захлопнулась бесшумно клетка,

Два — и в кольце ледяных речей.

Три — и нету уже человека…

Всё это ложь, не любовь, поверь.

***

Утро началось с обмана, холодного и безмолвного. Юлий проснулся от пронзительного звонка, разорвавшего тишину, и инстинктивно потянулся рукой к другой половине кровати. Он ждал, что пальцы нащупают тёплое, спящее тело Максима, ведь ночью блондин засыпал в его объятиях. Но простыни были холодными и пустыми. Звонок не умолкал. Юлий приподнялся на локте, нашарил телефон под подушкой и откинув со лба челку, уставился на яркий экран. Имя «Тимофей Руденко» вспыхнуло, как сигнал тревоги. И внутри всплыло одно-единственное слово: предательство. Оно сжало сердце ледяным ужасом. Максим же строго-настрого запрещал ему общаться с кем бы то ни было, особенно с мужчинами, дольше пары формальных фраз. Он ревновал — жутко, до истерики. Сердце заколотилось, срываясь на панику. Котов сунул телефон обратно под подушку, глуша звонок и крикнул в зияющую пустоту квартиры, голос сорвался на высокий, испуганный фальцет: — Макс! Ты где? Ответом была лишь оглушительная тишина. Слишком громкая. Он замер, прислушиваясь, не скрипнет ли половица в коридоре, не хлопнет ли дверца шкафа. Чувство, что Максим где-то здесь, прячется и всё слышит, было парализующим и до боли знакомым. Срываясь с кровати, Юлий запутался ногами в одеяле. Движения были резкими, лихорадочными. Босыми ногами он прошлёпал по квартире быстрыми, крадущимися шагами — заглянул в ванную, на балкон, в каждое место, где мог бы спрятаться Максим, чтобы подловить его, уличить. Везде была пустота, но от этого не становилось спокойнее. Ощущение пристального взгляда в спину не покидало. Лишь тогда, с трясущимися руками, блондин вернулся в спальню и выдернул телефон из-под подушки. На экране — пропущенный вызов. Опустившись на край кровати и подобрав под себя ноги, как испуганный ребенок, Юлий набрал номер. Каждый гудок отдавался в висках тяжёлым молотом. Трубку взяли почти мгновенно. — Привет? — бодрый голос Тимофея прозвучал как выстрел в тихой комнате. — Ты наверное спал? Прости, если разбудил! — продолжал собеседник, и в его тоне слышалась неподдельная, почти мальчишеская энергия. — Пр-привет… — выдавил наконец Котов. Голос был тихим, сдавленным, будто его душили. Он тут же осёкся, пытаясь выровнять дыхание. — Всё нормально… Почему так рано? — Юлий говорил, постоянно прислушиваясь к малейшим звукам в квартире. Эта неестественная пауза и напряжённое дыхание не ускользнули от Руденко. Он почувствовал, что-то не так. — Извини… — голос сразу сник, стал тише и виноватее. — Я просто… Всё никак не мог тебя словить. Звоню, звоню — ты вне зоны. А у меня тут новость, такая новость! — мужчина замолчал, будто споткнувшись о собственную неуверенность. — Мне, конечно, нельзя о таком говорить… Но с тобой я не могу не поделиться. И ты пропал куда-то… Я не вовремя? Может, перезвонить, когда удобнее? — Нет, нет, нет! — почти взвизгнул Юлий, испугавшись, что единственная ниточка к внешнему миру вот-вот оборвётся. Ему отчаянно хотелось говорить, слышать живой, нормальный голос, но страх сковывал горло. — Подожди, не вешай трубку, пожалуйста… «Сейчас проколешься. Сейчас он всё поймет», — пронеслось в голове панической искрой. Блондин чувствовал, как его выдаёт каждая нота истеричного голоса. Это было слишком очевидно. Он закусил губу до боли, легонько стукнув себя кулаком по виску, словно пытаясь вбить обратно вырвавшуюся наружу тревогу. — «Бери себя в руки. Тише, надо говорить тише и спокойнее». Короткая пауза на другом конце провода показалась вечностью. И вот прозвучал тот вопрос, которого Юлий боялся больше всего. — Юлик, ты в порядке? — тон Тимофея стал серьёзным, низким. — Голос у тебя… какой-то странный… Эта простая фраза едва не заставила Юлия разрыдаться. Он сглотнул комок в горле, сжав телефон так, что побелели костяшки пальцев. — Всё… всё хорошо, — в голове пронеслась отчаянная мысль: «Макса нет. Он ушёл. Он не слышит, правда?» — это была мольба, обращённая к самому себе. Блондин собрался и ответил чуть увереннее: — Я просто… плохо спал. Не проснулся ещё… Рад тебя слышать. Давно не общались… Дела, дела… Лучше расскажи, как ты? — Нормально… — Тимофей ответил медленно, взвешивая слова. Чувствовалось, что он не верит. — Юлий, если что-то не так, ты можешь сказать. Мы же друзья… Слово «друзья» обожгло. Если Максим узнает… он расстроится, разозлится. Но как же сладостно, как по-детски утешительно было слышать заботу в голосе Тимофея. — Всё нормально, — повторил Котов механически, снова закусывая губу до вкуса крови. — Какая… какая новость? — В общем… жди меня на съёмках! Я тоже в «Битве сильнейших». Юлий сглотнул так громко, что это наверняка было слышно в трубку. Новая причина для ревности. Новая опасность. Он встал и прижимая телефон к уху, как вор, на цыпочках подкрался к входной двери, прильнул к глазку. За ней была пустая лестничная клетка. — Это к-круто! — голос неестественно сорвался. Он был искренне рад за друга, но будущее виделось в тревожных, предгрозовых тонах. — Поздравляю! Ты правда достоин! Я всегда так считал… — Спасибо. Теперь мы вдвоём против этих акул, — попытался шутить Тимофей, но его смех прозвучал неуверенно. — Да… — нервозность Юлия понемногу отступала, уступая место теплу, которое дарил этот разговор. Но взгляд продолжал бегать по подъезду за дверью. Он ждал, что вот-вот появится Максим, щёлкнет ключ в замке. — Победит сильнейший, Тим… Надеюсь, мы вместе окажемся в финале! — Как в старые добрые, — сказал Руденко, в голосе прозвучала надежда. — Я тоже этого хочу. Мне всегда нравилось с тобой работать… «Старые добрые»… Сейчас это казалось жизнью из другого измерения. На губах блондина дрогнула нежная, горькая улыбка. — Согласен… будет весело. Рад снова быть коллегами, — он сделал паузу, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Каждое произнесённое слово казалось ему опасной крамолой . — Жду на съёмках! До встречи! — в голосе звенела не только горечь от окончания разговора, но и отчаянная, неприкрытая боязнь того, что будет дальше. — До встречи… — прошептал Тимофей и сделал паузу, в которой повисло немое вопрошание, полное непонятной, но уже физически ощутимой тревоги. — Пока… — связь прервалась. Юлий застыл, уставившись в потухший экран телефона. Внутри всё сжалось в ледяной ком, ожидая осуждающей вспышки: «С кем это ты так нежно разговаривал?». Горло сдавила горячая, солёная волна. Он изо всех сил сжал веки, чувствуя, как предательское жжение расползается по переносице. Не сейчас. Только не сейчас. Слёзы — это не просто слабость. Это свежая кровь в воде для акулы. Прямой путь к скандалу, на который у него не осталось душевных сил. Блондин чувствовал себя не просто предателем. Чувствовал себя грязным изнутри, как будто нарушил не просто договорённость, а биологический закон собственного выживания. Попытка пройти к спальне превратилась в медленное утопление. Ноги стали ватными, не своими. Он прислонился спиной к прохладной поверхности зеркального шкафа-купе, ища опору, но ощутил лишь зыбкость. Пол ушел из-под ног, и Юлий медленно, как подкошенный, осел на корточки, беспомощно обхватив колени руками. И тут его прорвало. Тихий, сдавленный стон, больше похожий на хрип, вырвался из груди. Слёзы хлынули ручьём, некрасиво, по-детски. Он рыдал, уткнувшись лицом в колени, вытирая сопли и слёзы ладонями, размазывая всё это по лицу. Блондин не просто плакал, его выворачивало наизнанку. Давило на грудь так, что казалось, треснут рёбра. В горле стоял колючий ком, а внутри была только чёрная, густая пустота, холоднее космоса. Это был не просто страх. Это было знание. Знание того, что ты — в клетке, а ключ находится в руках твоего тюремщика, и ты сам его туда и вложил. Машинально повернув голову, Юлий увидел в зеркале искажённое, заплаканное лицо незнакомца. А потом взгляд упал на вчерашний синяк на брови и виске — припухший, с сине-жёлтым подтоном, точный отпечаток костяшек. Чуть выше, под кусочком телесного пластыря, скрывалась царапина от кольца. Он прикоснулся к пластырю, почувствовав шершавую текстуру, и резко потянул, срывая его. Резкая, ясная боль была почти благом после той, что разрывала изнутри. «Из-за Макса…» — пронеслось в голове, как разряд. Из-за его тяжёлых, обесценивающих взглядов. Из-за этих синяков, которые Котов научился безупречно маскировать корректором и тональным кремом. Но мозг, выдрессированный месяцами, тут же включил защитный механизм — самооправдание. — «Нет. Не из-за Макса. Он же не просто так», — зашептал изнутри привычный, ядовитый голос. — «Ты же знаешь, какое у него было детство. Ты своим нытьем его провоцируешь. Не угадываешь настроение. Смотришь не так. Дышишь слишком громко. Макс ведь любит. Сильной, мужской любовью. Ревность — это доказательство. А синяк… пройдёт. Он же потом всегда жалеет о своих поступках». Эта чудовищная логика на мгновение принесла наркотическое облегчение. Да, Юлий любил того сильного мужчину, который когда-то, пьяный и нежный, обещал его защитить от всего мира. И разве этот мир сейчас не был враждебным? А Макс — его единственной крепостью, пусть в подвале этой крепости он и сидел на цепи. Но тело, этот предатель, не верило в красивые сказки. Мысли понеслись с безумной скоростью. Воздух в комнате стал густым, как жидкий асфальт. Юлий попытался вдохнуть полной грудью, но горло сжалось, пропуская лишь короткие, хриплые всхлипы. Сердце забилось с такой силой, что пульсация отдавала в пальцы и в копчик. Его начало трясти — мелкая, неконтролируемая дрожь, будто по телу пропускали ток. Руки свело судорогой, пальцы скрючились и впились в колени. Телефон выскользнул из потной ладони и упал на пол с глухим, финальным стуком. Звук донёсся, как будто из другого измерения. Это была паническая атака во всей её физиологической красе. Мир сузился до тёмного, солёного от слёз пространства между коленями. В ушах стоял оглушительный звон, комната плыла и закручивалась воронкой. Блондину казалось, что сердце сейчас разорвётся или он просто перестанет дышать. Юлий судорожно ловил ртом воздух, но лёгкие не слушались, оставаясь плоскими и пустыми. Безысходность накатила тяжёлой, свинцовой волной, пригвоздив к полу. Он был заперт. В этих стенах, пропитанных запахом его страха. В этих отношениях, ставших синонимом тюрьмы. В собственном теле, которое предательски отказывалось его слушаться. Котов уткнулся лицом в колени, пытаясь заглушить рыдания, обхватил голову руками, пытаясь физически удержать разлетающийся на части череп. И удержал. Не себя — ту обезумевшую от ужаса тварь, что билась внутри. Он сдавил её в комок, затолкал обратно, в самый тёмный угол души, замуровал там. Дрожь понемногу стихла, сменившись леденящей, тотальной пустотой. Пустотой выжженного поля. Блондин зажмурился, прижал пальцы к векам, до боли. «В чём я виноват?» — этот вопрос бился, как птица о стекло. — «Это же нормально — хотеть услышать дружеский голос. Просто поговорить». И тут же, как заученная мантра, звучал ответ: — «Нормально? Он ревнует, потому что любит тебя. Максим — собственник. Надо быть просто умнее. Тише. Незаметнее. И тогда, возможно, сегодня он просто бросит сумку у порога и молча пройдёт мимо. И это будет величайшей милостью». Отчаянно хотелось крикнуть. Выговориться. Потому что он больше не понимал, где правда, а где ложь. Дико, до физической боли в груди, хотелось позвонить Тимофею и выпалить всё. Про синяки. Про этот животный страх. Услышать его простой, нормальный голос: «Уходи от него. Нельзя так жить. Уходи и всё будет хорошо, Юлик. Всё наладится». Но это было равносильно самоубийству. Одно неверное движение — один звонок, одно слово — и он потеряет Макса. Потеряет эту крепость-тюрьму, эти привычные, предсказуемые стены. Потеряет того сильного человека, без которого, казалось, его личность рассыплется в прах, как подгнившая ткань. И этот панический страх потери был сильнее, острее, реальнее страха очередного синяка или унижения. Юлий тихо плакал, уже без рыданий, почти беззвучно, разрываясь между жаждой спасения и парализующим ужасом перед свободой. Внутри не было ничего: ни злости, ни надежды. Только тихий, невыразимый ужас от того, что это повторится снова. Через час. Завтра. Через неделю. И он знал — повторится. Обязательно. *** Тимофей медленно, будто под водой, опустил телефон на кухонный стол. Глухой стук о деревянную столешницу прозвучал как выстрел в гробовой тишине утра. Он отпихнул от себя кружку с остывшим кофе — густая, тёмная жидкость плеснулась через край, оставив на столешнице большую кляксу. Мужчина замер, взгляд прилип к образовавшемуся пятну. Оно было неправильной формы, с размытыми, рваными краями, и в напряжённой тишине утра ему с болезненной отчётливостью показалось, что оно похоже на пятно крови. Не свежей, алой, а старой, запёкшейся, той, что остаётся после раны, которую пытались скрыть. Ледяная игла пронзила Руденко насквозь. Это не просто так. Мысль пронеслась мгновенно, иррационально, но с пугающей силой. Это знак. Не извне, а изнутри, из собственного сердца, которое уже знало то, что разум отказывался признавать. Опасения насчёт Юлия были не пустыми тревогами. Это было предупреждение. Зловещая метка на обыденности его кухни, подтверждающая, что там, в мире Юлия, что-то пошло не просто не так, а катастрофически, до крови, неправильно. Перед Тимофеем стояла одна картинка: искажённое маской беспокойства лицо Юлия, которое он ясно видел сквозь стену и разделяющее их расстояние. Он, безусловно, переживал. Но «переживал» — это было слабое слово. Внутри всё сжалось в один сплошной, болезненный ком. Мужчина помнил Котова совсем другим: живым, солнечным, тем, от кого исходило тепло. И дело было не просто в ностальгии по утраченной дружбе. Тимофей носил в себе тайну, тихую и безответную, как выученная наизусть молитва. Он был безнадёжно, отчаянно влюблён. Ещё с тех самых, овеянных магией ночей, до «Битвы сильнейших», когда они вдвоём растворялись в студии, и мир сужался до синего света экранов и шёпота клавиш. А потом раздавался его смех — чистый, лёгкий, серебряный колокольчик. Для Руденко этот смех был не просто звуком; он был той единственной, истинной нотой, что делала любую, даже самую мрачную композицию, гармоничной и полной смысла. Сказать? Признаться? Он не смел даже дыханием нарушить хрупкую химию их союза, это алое зарево доверия и творчества, что разгоралось между ними. Он боялся, что одно неверное слово обратит всё в пепел. А потом… потом наступила пустота, где словам уже не было места. Юлий ушёл в проект, отдалился не по дням, а по часам, будто тая в непроглядном тумане новых привязанностей. О них Тимофей знал лишь по обрывкам и слухам. И каждый такой слух, острый и ядовитый, впивался в сердце, оставляя после себя тонкий, жгучий разрез. Он истекал чувствами тихо, беззвучно, как раненый зверь, что уполз в чащу умирать в одиночестве. И теперь этот голос... Этот до смерти знакомый, но до неузнаваемости изменённый голос в трубке всколыхнул в нем всё. Старую, никогда не заживающую любовь, горькую обиду и острую, свежую как порез бумагой, тревогу. Да, Юлий всегда был ранимым. Но в его уязвимости была сила глубокого, спокойного водоёма, в отражении которого так хотелось увидеть себя — цельного, правильного. Его тишина была той самой гаванью, где бушующие внутренние бури Тимофея стихали. А сегодня в голосе не было ни силы, ни спокойствия. В нём слышалась какая-то безнадёжная грусть и страх. Не просто испуг, а тот леденящий душу страх, который бывает у заложника, когда рядом стоит кто-то с пистолетом и приказывает говорить с улыбкой, чтобы у окружающих не возникло вопросов. Будто его душат, а он через это удушье пытается выдавить из себя ровный, спокойный тон, пытается не развалиться на части и улыбаться в трубку, потому что от того, как он проговорит следующее слово, может зависеть всё. Тимофей сжал кружку так, что костяшки пальцев побелели. И тут в голову пришла едкая, ядовитая мысль, которая впилась в сердце когтями. — «А что, если он не один?.. Рядом спит кто-то? Девушка? Та самая, из новых отношений?» Эта мысль пронзила его острой, несправедливой ревностью. Горький привкус медной монеты появился во рту. Может, именно поэтому он так шептал, так запинался? Не потому, что ему угрожает опасность, а потому, что боится разбудить своего любимого человека? Эта бытовая, такая нормальная версия обожгла сильнее любой фантазии о беде. Выходит, его паника, его щемящая боль — всего лишь плод собственных неразделённых чувств, жалкий лепет на задворках чужой, сложившейся жизни. Юлий просто живёт, а он, Тимофей, здесь, на кухне, устраивает драму из-за телефонного звонка. «Что же с тобой такое, Юлик?» — пронеслось в голове, но теперь уже с горькой, саркастической нотой. — «И... кто там с тобой?» Тимофей с силой провёл ладонями по лицу, словно пытаясь стереть с себя и усталость, и эту ядовитую ревность. Кожа лица показалась ему чужой, пергаментной. Рациональные доводы рассыпались в прах. Интуиция, обострённая годами молчаливой влюблённости, кричала ему, что дело в чём-то другом. Он знал каждую интонацию Юлия и сегодня услышал фальшь. Не ложь, а страх и грусть, которые прячут. И эта интуиция заставляла Руденко смотреть на предстоящую встречу на съёмках не с радостным предвкушением, а с тяжёлым, каменным чувством долга и тревоги. Ему нужно было увидеть Юлия. Не через телефонную трубку, а глаза в глаза. Чтобы понять. *** Спустя некоторое время истерика начала отступать, исчерпав до дна истощённые ресурсы Юлия. Рыдания сменились прерывистыми, глухими всхлипами, а затем и те затихли. В прихожей повисла гнетущая, звенящая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием. Блондин уже не плакал, а просто сидел на полу, прислонившись спиной к холодному зеркалу, словно приговорённый, ожидающий своего часа. Тело онемело, а сознание было пустым и тяжёлым, как камень на дне колодца. Потом, движимый слепым инстинктом, Юлий медленно поднялся. Ноги, ватные и негнущиеся, едва повиновались, каждый шаг давался с усилием, отзываясь дрожью в коленях. Он подобрал с пола телефон, экран которого был испещрён мутными следами от слёз. Мир вокруг плыл, лишённый чётких очертаний. Котов побрёл обратно в спальню, как лунатик, движимый единственной целью — добраться до кровати. Его всё ещё потряхивало, мелкая дрожь бегала по спине и рукам, а внутри была выжженная пустыня — ни сил, ни эмоций, только тяжёлый, свинцовый груз ожидания. Он рухнул на матрас, и привычное движение — закутаться в одеяло с головой — было жестом не комфорта, а отчаяния. Это был его кокон, его последний убогий щит от мира. Но одеяло не могло заглушить внутреннюю бурю. Тревога, острая и живая, не утихала. Она сжимала горло тугой петлёй, заставляя дышать поверхностно и прерывисто. Каждый вдох давался с трудом, будто грудь сдавили тисками. Сердце неровно и часто стучало, отдаваясь в висках назойливой пульсацией. Мысли кружились, набирая обороты, превращаясь в замкнутый, душный круг ада. Картина будущего проступала в воображении с пугающей чёткостью, как отточенный кошмар. «Тимофей... Он обязательно подойдёт. С улыбкой спросит: "Юлик, как дела?". Положит руку на плечо по-дружески, а я...» Внутри всё сжималось в ледяной ком. Юлий представил себя застывшего, как манекен, с остекленевшим взглядом. Как он будет смотреть сквозь Тиму, делая вид, что не замечает его протянутой руки? Как будет бормотать что-то невнятное, отворачиваться, делать вид, что занят телефоном или сценарием? Это будет выглядеть неестественно, дико. «Нужно его оттолкнуть. Но как? Что сказать? Любые фразы вызовут вопросы. И на эти вопросы ответить я не смогу. Не смогу сказать правду». А потом, словно тень, набегала следующая мысль, самая физически осязаемая, самая позорная. «Синяки...» Рука непроизвольно потянулась к виску. Глупая, предательская метка. Каждый раз один и тот же унизительный спектакль. «Упал. Стукнулся об угол. Поскользнулся в душе. Неуклюжий, вечно во всё врезаюсь...» Эта ложь отскакивала от зубов с набитой оскоминой лёгкостью. Юлий стал виртуозом в оправдании своих синяков. Коллеги на съёмках, гримёры, костюмёры — они кивали, делая вид, что верят. Но в их глазах он иногда улавливал тень сомнения, быстрый, оценивающий взгляд. И этот стыд был почти невыносим: жить в постоянном ожидании вопроса, считывающего взгляда. А Макс? Мысль о нём пронзила как ледяной клинок: «Что будет, когда он увидит Тимофея?» «Не понравится», — это было до смешного, до ужаса слабым словом. Оно не передавало и сотой доли того, что происходило бы внутри Максима. Нет, это будет не раздражение, не досада. Это будет бешенство. Тихая, кипящая ярость, которую блондин научился узнавать ещё до первого крика, до первого удара. Мысленный взор с пугающей чёткостью вырисовывал картину: вот яростный, холодный блеск в глазах Максима, который казался темнее ночи. Вот сжатые до побеления костяшек кулаки, спрятанные в карманах или лежащие на столе с неестественным, напряжённым спокойствием. И самое страшное — ледяная тишина по дороге домой в машине. Эта тишина была гуще криков, тяжелее любых ударов. Она была наполнена невысказанными обвинениями и предчувствием расплаты. «А потом… Потом снова…» Юлий зажмурился, прижал ладонь к глазам, пытаясь спрятаться от собственных мыслей, но они разъедали изнутри. Крики. Унижения. Побои. Цикл, который, как он знал, неизбежен. Он был заложником в этой схеме, в этой ловушке, из которой, казалось, не было выхода. И тогда, как спасательный круг, разум, истерзанный и запуганный, начал выстраивать линию защиты. Старую, испытанную и такую же беспомощную. «Главное — не провоцировать. Не давать повода. Молчать. Поддакивать. Исчезнуть. Стать прозрачным. Может, тогда… всё будет хорошо». Эта мантра была его щитом и тюрьмой одновременно. Юлий цеплялся за призрачную надежду, которая всегда оказывалась миражом. «Максим же любит. Может, поймёт? Если я буду избегать Тиму, если буду холоден и незаметен, может, и Макс не будет ругаться? Может, на этот раз пронесёт?» Но даже мысль об этом «пронесёт» была горькой иллюзией. Юлий знал, что повод найдётся всегда. Взгляд не тот, тон голоса неправильный, дыхание слишком громкое. Правил игры он не знал, потому что они менялись каждую секунду по прихоти Левина. Этот карусельный ад — страх, ложная надежда, стыд и отчаяние — длился бесконечно. Мысли, быстрые и острые, как осколки стекла, впивались в сознание, сменяя друг друга, не оставляя ни секунды для передышки. Они рвали блондина на части, пока полное истощение, та самая защитная реакция организма, что сильнее воли, не смыло его в чёрную, беспросветную пучину сна. Провалился он туда внезапно, без сновидений, как в пропасть — единственное, хоть и временное, спасение от невыносимой яви. *** Дверь отворилась беззвучно, повинуясь осторожному движению руки. Максим замер в проёме, словно тень, вслушиваясь в пространство. В квартире царила гробовая тишина. Удовлетворённо выдохнув, он занёс внутрь небольшую пластиковую переноску. Изнутри доносилось жалобное, писклявое мяуканье. Во второй руке он сжимал объёмный пакет, из которого беспорядочно торчали разноцветные упаковки с кормом, пластиковый угол лотка и несколько игрушек — яркие, нелепые мышки с перьями и блестящими глазками-бусинами. Максим вошёл, стараясь не производить ни звука. Бесшумно поставил переноску на пол в прихожей, так же тихо прикрыл дверь и опустился на корточки. Осторожно, будто совершая таинственный ритуал, открыл маленькую дверцу. Оттуда, дрожа всем своим крошечным тельцем, появился маленький серый комочек — шотландский вислоухий котёнок. Его огромные, испуганные глаза-блюдца озирали незнакомое пространство. Тоненькое, жалобное «мяу» снова вырвалось из крошечной грудки. И это «мяу», это нытье, что не умолкало всю дорогу, впилось в нервы Максима стальными когтями. Оно бесило. Бесило до зубного скрежета. Мужчина взял его в руки — тёплый, пульсирующий комочек страха, почти умещавшийся в ладони. И на цыпочках, как вор, понёс свою ношу в спальню. Юлий спал, закутанный в мягкое одеяло, как в кокон. Светлые волосы рассыпались по лицу, одна рука спрятана под подушкой, а другая, словно ища опоры, сжимала край одеяла. На его лице лежала печать безмятежности, полного, абсолютного покоя, который, казалось, был давно утрачен в их общей реальности. Какая-то глухая, давно забытая часть души Максима дрогнула, взорвавшись внезапной, почти болезненной нежностью. Это чувство было настолько чуждым, что он на мгновение растерялся, застигнутый врасплох этой вспышкой чего-то мягкого и беззащитного в самом себе. Мужчина присел на край кровати, не выпуская котёнка, и бережно, кончиками пальцев, откинул со лба Юлия непослушную прядь волос. Жест вышел непривычно мягким, почти робким. В этот момент котёнок снова подал голос, и Максим, недолго думая, аккуратно поставил его на одеяло, словно стряхивая с себя наваждение этой слабости. Малыш, пошатываясь на неуверенных лапках, принялся изучать новую, колышущуюся территорию. Он добрёл до края кровати, заглянул вниз, испуганно попятился и, мяукая, побрёл в другую сторону. Максим с холодным удовлетворением отметил про себя: «Не прогадал, кот сообразительный». Слабым и глупым в его мире не было места. И этот крошечный, дрожащий комочек инстинктивно уже понимал правила выживания: исследуй, но бойся пропасти, отступай перед опасностью, ищи обходной путь. Такие — живут. Такие — полезны. Колдун снова не удержался и провёл ладонью по волосам Юлия — они были невероятно мягкими и шелковистыми. Он всегда это замечал и втайне обожал их текстуру, этот контраст между его собственной грубой силой и этой хрупкой нежностью. Затем движением, почти неосознанным, легонько направил котёнка в сторону спящего. Тот, пошатываясь, как матрос на палубе в шторм, доплёлся до его лица и любопытно ткнулся маленьким влажным носом в щёку. И снова начал жалобно мяукать, будто рассказывая о всех своих младенческих бедах. Веки блондина дрогнули, заморгали, пытаясь отогнать остатки сна, и наконец открылись. Первое, что увидели его затуманенные, не сфокусированные глаза, был маленький пушистый инопланетянин с огромными, испуганно-удивлёнными глазами. Трясущийся всем телом комочек, казавшийся порождением странного, но прекрасного сновидения. Юлий медленно, с трудом перевёл взгляд на сидящего рядом Максима, ища подтверждения реальности, потом снова на котёнка, и сознание его наконец прояснилось. — Макс… — голос был хриплым от сна и недавних слёз, которые он тщательно скрыл. — Где ты был? И… это что за прелесть? Юлий приподнялся на локте, и его руки, повинуясь древнему инстинкту защиты и нежности, сами потянулись к маленькому дрожащему существу, притягивая его ближе, к своему сердцу. — Приве-е-ет, малыш… — прошептал блондин, и его лицо, ещё недавно искажённое страхом, озарила такая чистая, безоблачная и всепоглощающая радость, какой Максим не видел у него очень и очень давно. Пальцы, тонкие и аккуратные, с нежностью, которой они, казалось, были лишены в последнее время, гладили котенка за ушком, по маленькой бархатной головке. — Какой же ты милый… Максим наблюдал за этой сценой, и внутри него боролись два чувства. Глухое, холодное удовлетворение от того, что план сработал, что подарок выполнил свою роль — отвлёк, утешил, приковал к дому. И другая, более глубокая и тревожная волна — что-то вроде укола той самой болезненной нежности при виде этой хрупкой идиллии. Это была картина, которую он хотел видеть: его Юлий, спокойный, умиротворённый, принадлежащий только этому дому, только ему. И этот крошечный серый страж должен был помочь ему эту картину сохранить. Юлий сел на кровати, устроив котёнка у себя на коленях. Тот тут же свернулся клубочком, казалось, уснул, потому что устал после долгой дороги. Вся тряска, стресс, жалобный писк — всё это вымотало крошечное существо, и лишь оказавшись в руках блондина, он наконец расслабился, почувствовав долгожданную безопасность. Сразу произошёл какой-то незримый контакт, безмолвный договор, который давал понять: этот человек — хозяин и защитник этого котёнка. — Максим… это?.. — переспросил он, не веря своему счастью, глаза сияли влажным блеском, в котором смешались восторг и недавняя боль. — Решил сделать тебе сюрприз, — перебил Максим, и его голос звучал непривычно мягко, почти виновато. Мужчина переместился ближе, заполняя собой пространство. — И за вчера… я снова извиняюсь. Прости меня. Вчера ты сказал, что тебе одиноко… Меня часто не бывает дома… подумал — тебе будет веселее. И я обещаю, что буду с тобой чаще. Намного чаще. Левин приблизился и провёл ладонью по щеке Юлия, прикосновение было нарочито нежным, выверенным жестом, который должен был стереть память о других, грубых прикосновениях. — Я не обижаюсь… — тихо прошептал Котов, отведя взгляд. Глаза блестели, но теперь уже от нахлынувших эмоций. — Спасибо тебе большое… но… Ты же не хотел никаких животных. И мне запрещал. Говорил, что им дома не место и что ты их не любишь… Максим хрипло рассмеялся, коротко и сухо, словно отсекая ненужные воспоминания. — Мало ли что я говорил. Я часто говорю то, что вовсе не хочу говорить… Если ты хочешь его — пусть будет. Тебе он нравится? — Конечно хочу! — Юлий рассмеялся, и этот смех был искренним, лёгким, как когда-то давно, в самом начале. — Конечно, нравится! — он посмотрел на спящий комочек и погладил его. Едва заметно, кончиками пальцев, чтобы не потревожить хрупкий сон. В этом мгновении блондин видел не просто питомца. Он видел тихого друга в пустых комнатах, живое, дышащее существо, которое будет ждать его без упреков и условий. Но где-то на задворках сознания, за стеной радости, шевелился холодный червячок сомнения. Этот подарок был слишком внезапным, слишком идеальным искуплением. Он был похож не на прощение, а на новую, более изощрённую цепь. Но Юлий гнал эти мысли прочь, желая всем существом верить в эту минутную сказку, в этого спящего на его коленях ангела-хранителя с бархатными ушками. — Ну? — Максим склонился к нему, дыхание стало ближе, губы почти касались губ Юлия. Взгляд из мягкого стал влажным, требовательным. — Как назовём? Он не стал ждать ответа. Губы нашли губы любовника в поцелуе, который начинался как нежный, но быстро приобрел знакомую, властную интенсивность. Это был поцелуй-вопрос, поцелуй-требование. Ладонь Максима скользнула с щеки на шею Юлия, большой палец провёл по линии челюсти — жест, одновременно бывший лаской и безмолвным указанием. В этом прикосновении, в каждом движении губ читалось яснее слов: «Я принёс тебе счастье. Теперь стань моим. Покажи, как ты благодарен». И Котов знал этот язык. Ответ рождался не сразу: сперва лёгкий вздох, почти неслышный стон, а затем он начал отвечать, растворяясь в знакомом ритме. Блондин погружался в поцелуй, стараясь вложить в него всю переполнявшую его благодарность, надежду и ту самую, желанную Максимом, покорность. Одной рукой он всё так же инстинктивно гладил спящий комочек на своих коленях, а другой вцепился в складку рубашки Максима, как будто боялся, что этот миг счастья вот-вот растворится, как дым. Мужчина почувствовал эту дрожь — и в пальцах, вцепившихся в ткань, и в ответных движениях губ. Удовлетворение медленно разлилось по его жилам тёплой волной. Он углубил поцелуй, сильнее притянув Юлия к себе, уже не скрывая своей цели. Пальцы вплелись в шелковистые волосы на затылке, мягко, но недвусмысленно направляя движение. Воздух в комнате сгустился, наполнившись не страхом, а густым, обманчивым уютом. А котёнок, согретый теплом их близости, тихо спал на коленях блондина, пока два человека заключали свое хрупкое и опасное перемирие. Поцелуй длился, превращаясь в немой диалог, где каждое прикосновение было и вопросом, и ответом, и напоминанием о цене, которую всегда приходится платить за мгновения безоблачной радости. И в этот миг Максима накрыло новой, всепоглощающей волной. Ему до боли, до физической ломки в костях захотелось стиснуть любовника в объятиях, вобрать в себя это хрупкое тело, чтобы больше никогда не отпускать. Чтобы сидел этот вечный бунтарь дома, у тёплого очага, с этим крошечным комочком шерсти на коленях, и просто ждал. Ждал его. Не выходил, не смотрел по сторонам, не улыбался никому, кроме него. И мужчина не стал бороться с этим порывом. Мысль родилась и тут же была исполнена. Максим грузно повалился на широкую кровать, сгребая Юлия в объятия, как берут свою законную добычу. Тот ахнул, но инстинкты сработали быстрее сознания: пальцы ловко убрали согретый сонный комочек с колен, бережно переложив на подушку рядом. И лишь тогда прорвался возмущённый, почти бытовой протест: — Макс! Ты куда? В одежде с улицы на кровать?! Совсем что ли?! Но Максим лишь хрипло рассмеялся прямо в его шею; смех был горячим и влажным, обжигающим кожу. Его объятия, стальные и неумолимые, сжались ещё туже, почти до боли, словно он и впрямь мог вобрать Юлия в себя, спрятать от всего мира. — А я сейчас ещё и под одеяло к тебе залезу, — прошептал он, и это не было вопросом. Это было обещанием, произнесённым с той тихой, хищной уверенностью, от которой по спине пробегал ледяной озноб. И колдун поспешил это сделать. Движения были лишены суеты, полны власти и права. Он приник губами к виску блондина, вдохнул знакомый, сводящий с ума запах. И прошептал, словно выдыхая застрявшую в груди, отравленную иглу ревности, страха и безумной, всепоглощающей жажды обладания: — Я люблю тебя. Эти слова висели в наступившей тишине не утешением, а приговором. Они были не слюнявой открыткой, а клятвой, выжженной на живом теле. Каждый слог впивался в кожу, становясь несмываемым клеймом. Идиллия была миражом, хрупким пузырём, который вот-вот должен был лопнуть, обнажив ту страшную, невыносимую правду, что пряталась в глубине этих слов: «Люблю — значит, владею. Люблю — значит, никому не отдам. Люблю — значит, сломаю, но оставлю себе». Они лежали так, сплетённые в немом диалоге, где бьющиеся в унисон сердца выстукивали что-то более правдивое, чем слова. А потом поцелуи возобновились. Сначала мягкие, почти исследующие. Но с каждым мгновением они становились всё настойчивее, требовательнее. В них проступала знакомая властность Максима, его право собственника. И Юлий знал. Знало всё его естество, вымуштрованное долгими месяцами их связи. Ему нужно было заплатить. За котёнка. За эту капельку нежности, подаренную так неожиданно. В груди заныло тупое, приевшееся чувство вины — будто он недостаточно благодарен, будто его ответные ласки слишком бледны и неискренни. Он знал: Макс любил, когда за его подарки платят. Особенно такие. Не деньгами, нет. Определённой, хорошо известной им обоим валютой покорности. Он оторвался от его губ, запрокинув голову на подушку, и глаза на мгновение блеснули, словно у затравленного зверька. Губы дрогнули, выдыхая слова, пропахшие стыдом и принятием своей роли: — Спасибо, Макс… И тогда, зная, какие благодарности любит Максим, Юлий шмыгнул под одеяло. Не для того, чтобы спрятаться. А для того, чтобы расплатиться. Чтобы доставить удовольствие. Это было его молчаливое предложение сделки, его унизительная и порочная благодарность, предложенная в обмен на миг безоблачной радости, превратилась во что-то тяжёлое, липкое и безоговорочно реальное. Тело сейчас было валютой. Разменной монетой в этой странной экономике их отношений. Воздух под одеялом был густым и горячим, с запахом кожи и предвкушения. И вот он уже гладит член через ткань джинс, ладонью, выучившей каждую реакцию наизусть. А тот привычно отзывается на прикосновение, напрягаясь, становясь всё тверже и властнее под его пальцами, будто живое существо, требующее своего. И вот уже Юлий потянулся к ширинке, щелчок молнии прозвучал как выстрел в тишине комнаты. Да. Он точно знал, как любит Макс. Знало его тело, знали его губы, знал тот специфический ритм, что сводил мужчину с ума. А Максим был полностью удовлетворён: его рука беспечно легла на одеяло, скрывающее голову Юлия. Он знал, что его сейчас доведут до самой сладостной разрядки. Знание это было таким же твёрдым и неоспоримым, как пол под ногами. Он откинул голову на подушку, позволив темноте за веками наполниться одним-единственным образом — образом Юлия, склонившегося над ним в немом рабском поклоне. Это было его. Его собственность. Его награда. Его власть, воплощённая в тепле и влажности чужого рта. И в этом не было ничего, кроме горькой, всепоглощающей правды. *** Оказалось, что котёнок — мальчик. И чуть позже, когда страсти улеглись и в квартире воцарилось хрупкое, уставшее затишье, пара расположилась за кухонным столом. В центре вселенной, размером с блюдце, был он — пушистый комочек, с головой погруженный в красивую керамическую миску, которую с собой принёс Максим. Малыш ел с таким медленным, но жадным усердием, что казалось, вот-вот исчезнет в ней целиком. Его крошечное тельце напрягалось с каждым глотком, а короткий хвостик удовлетворённо подрагивал, выстукивая немой гимн сытости. Юлий, пригубив травяной чай из высокой кружки, не сводил с него глаз. В его взгляде была та самая, запретная для этого дома нежность. — Может… может, назовём его Саймон? — тихо предложил он. Максим, развалившись на стуле, поморщился, будто учуял неприятный запах. — Саймон? — фыркнул колдун. — Это не имя для кота… Звучит как-то странно, вычурно. Юлий отпил ещё глоток, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Посмотрел на Максима через край кружки. — Хорошо… Лукас! Левин с театральным страданием закатил глаза. — Господи… — он с силой потёр лицо ладонями, будто смывая с себя налет этой абсурдности. — И откуда в твоей прекрасной головушке такие клички? Ну, это же… всё не для кота! Блондин молча скрестил руки на столе, сжимая собственные локти. Привычная, едкая тревожность, как ртуть, заполнила его изнутри. Он понял: опять не угадал, опять пытается встроить в их серую реальность что-то из своего пёстрого мира, что остался в прошлом. — Хорошо… — сдался Юлий. — А ты как хочешь называть? Максим пожал мощными плечами. — Ну, есть же адекватные клички! Барсик, Тишка, Васька… Мурзик, в конце концов! — Ну какой Мурзик? — пробормотал себе под нос Котов, глядя в стол. Юлий видел, что они с колдуном разные. Что даже в таких мелочах, как имя для котёнка, видна пропасть между ними. — Ну, давай хотя бы… Маркус? — попытался найти компромисс. Макс снова вздохнул и покачал головой, глядя на любовника с лёгким раздражением и снисхождением. — Маркус? Нет… Нет… Это то же самое, что и все остальные. Туда же, к всяким твоим Орионам, Мишелям и… Амдо…Адмо… Он с гримасой отвращения попытался выговорить имя, будто оно было противно на вкус. — …Тьфу! Чёрт бы его побрал! Амодеям! Котёнок меж тем доел, попил водички из соседней миски — едва не перевернув её — и, совершенно круглый и довольный, потопал маленькими ножками-подушечками прямо к Юлию. Подошёл, вцепился микроскопическими коготками в его серые спортивные штаны, жалобно мяукнул и попытался залезть наверх. — Ты для него уже мамкой стал, — с усмешкой констатировал Левин. Блондин же в этот момент мысленно молился, чтобы котёнок был умным, послушным, чистоплотным — чтобы ни единой своей кошачьей провинностью не раздражал Максима. Он нагнулся, пальцы коснулись тёплой, пушистой спинки. Лёгким движением Юлий поднял маленький, урчащий комочек и устроил у себя на коленях. Котёнок немедленно пришёл в движение, засеменив взад-вперёд по этой удобной поверхности. Его влажный носик деловито тыкался в складки мягкой ткани, а затем принялся настойчиво подныривать под край футболки, будто пытаясь найти потайную норку. — Ты его главное к лотку приучи, — поморщился Максим. — Это самое ужасное, когда они гадят! Даже хуже, чем рвут обои! — Да, да, Макс… я научу, конечно, — безропотно отозвался Юлий, поглаживая котенка по макушке. Внезапно колдун оживился: — О! — воскликнул, словно совершив открытие. — Пусть будет Кузя! Или… или назови-ка ты его Тимохой! К тому же, он такой же крикливый и пучеглазый. Твой Руденко обязательно оценит! Слова подействовали как удар. Блондин вздрогнул всем телом: мускулы напряглись, словно пружина, а плечи неестественно застыли. Взгляд, полный смятения и боли, робко поднялся на говорящего. — М-Макс… он не… не мой! — вырвалось у него, голос дрогнул и сорвался в шёпот. — Что ты такое говоришь? Пальцы, всего секунду назад так нежно гладившие котенка, вдруг затряслись. Вторая рука, лежавшая на столе, судорожно сжалась в белый от напряжения кулак, тщетно пытаясь скрыть предательскую дрожь, пробивавшую всё тело. Он застыл, будто вкопанный, и в этой окаменелости читалось лишь одно: всепоглощающее желание раствориться в воздухе, любым способом избежать продолжения разговора. Котёнок, чутко уловив накалившуюся атмосферу, замер в почтительной позе, сложив лапки. Его взгляд, устремлённый на хозяина снизу вверх, с ревностным вниманием ловил каждое движение, каждый едва заметный поворот головы. В огромных детских глазах читалась безграничная преданность и доверие. — Что вижу, то и говорю! — выпалил Максим. — Зачем он тебе звонит? У Юлия перехватило дыхание.  «Нет…» — пронеслось в голове панической мыслью. – «Только бы он не узнал про телефонный разговор с утра». Котов понимал, что узнать Максим никак не мог, но иррациональная тревожность не утихала, сжимая горло холодным обручем. — Ну ла-адно… — колдун медленно выдохнул, словно смиряясь, но глаза впились в собеседника с хищной цепкостью. — Я тут подумал... Посмотреть бы сегодня твой телефон. Кто там ещё беспокоит тебя по вечерам? Почва уходила из-под ног. Юлий сглотнул, пытаясь подавить подступающую тошноту, и взгляд снова беспомощно упал вниз. — Ладно, — неожиданно сменил тему Максим. — Давай-ка ты ещё как следует подумаешь… Твой же кот. И потом решишь. Он накрыл его руку, всё так же сжатую в кулак на столе, своей тяжёлой ладонью. Грубое тепло обожгло кожу, заставив любовника поднять взгляд. Тот несмело, по-детски улыбнулся — беззащитная улыбка, просящая пощады. — Хорошо… — прошептал Юлий. И, пытаясь как можно дальше уйти от опасной темы, поспешно добавил: — Кстати, Максим. Мне нужно в магазин за продуктами. Я схожу… Левин предсказуемо грубо парировал: — Нет, конечно! Блондин вздрогнул, но Макс тут же смягчил тон, голос стал нарочито заботливым. — Юль, там дождь на улице… Куда ты пойдёшь? Дома сиди. Вон, кличку нашему новому другу придумывай! Я сам схожу, куплю что нужно. Всё, что скажешь, любовь моя… Юлий смущенно улыбнулся. Это ласковое обращение «любовь моя» он слышал от Максима так редко, что каждый раз оно отзывалось в нём щемящей болью и надеждой. Котёнок, так и оставшийся безымянным, увлёкся игрой с краем его футболки. — Чё он там делает? — Максим привстал, опершись руками о стол, и заглянул Юлию на колени, нарушая и без того шаткие границы. — Он играется… — тихо проговорил тот и, чтобы скрыть дрожь в пальцах, пощекотал малышу животик. Котёнок в ответ вцепился в его палец маленькими коготками и принялся с ним играть, притянул к себе и стал нежно пожёвывать, мурлыча. И в этот миг, глядя на это беззащитное существо, блондин не смог сдержать настоящей, чистой улыбки. В ней была невероятная нежность и та любовь, которую Юлий боялся проявлять слишком открыто. Он поднял на Максима сияющие глаза и сказал: — Правда, он чудо? Спасибо… Мужчина потянулся через стол и поцеловал его, коротко, но плотно. — Не за что. А теперь я в магазин. Напиши, чё купить, ага? Мне ещё сигареты нужно взять, да и думаю, может, сегодня пиво попить? Левин поднялся из-за стола. Его движение было стремительным, полным решимости. Он негромко хлопнул в ладоши, а после, потирая их, будто согревая о замысел, озарился беззвучным смехом предвкушения. — Ма-а-акс… — протянул Котов, и вся его былая радость мгновенно испарилась, сменясь леденящим страхом. — Пожалуйста… не надо. Ты же знаешь, что я не люблю, когда ты пьёшь… Я-я… — он даже стал заикаться от нахлынувшего волнения. — Я очень боюсь тебя в таком состоянии… Максим… я очень тебя боюсь… не надо, пожалуйста… Макс приблизился и наклонился, оказавшись с ним лицом к лицу. Ладони грубо прижались к щекам любовника, стальной хваткой фиксируя голову и лишая возможности отвернуться. — Не переживай… Я немного. Хорошо? — он растягивал слова, глядя прямо в испуганные глаза. — Всё будет в по-ря-дке… Колдун прикоснулся губами к его лбу, и поцелуй затянулся, став безмолвной формой прощания. Затем он разжал ладони и, не говоря ни слова, вышел в коридор. — Давай, напиши что нужно. Я ушёл… Входная дверь хлопнула слишком быстро, слишком громко, словно поставила жирную точку в хрупком перемирии кухни. Звук отозвался в тишине квартиры пугающим эхом, и наступившая тишина показалась Юлию еще более тревожной, чем предшествующий разговор. Он остался сидеть за столом, пальцы бессознательно скользнули по гладкой поверхности, где недавно лежала тяжёлая ладонь любимого. Блондин медленно поднялся, бережно поставил котёнка на пол. Тот, почувствовав свободу, деловито тряхнул головой и отправился в медленное, важное шествие, обнюхивая каждую ножку стула, каждую пылинку на полу. В голове, будто отголосок чужой воли, пронеслось: «Может, всё-таки Барсик? Не так уж и плохо…» Но в груди тут же отозвалось щемящее, тоскливое чувство, которое не хотело мириться с этим простым, уличным именем. Это было сродни предательству — предательству того хрупкого внутреннего мира и того света, что Юлий так отчаянно оберегал. И как бы прискорбно это ни было, оберегал он их именно от Максима. Но имя было ерундой по сравнению с другой, жуткой тревогой, что холодной змеёй свернулась под сердцем. Макс будет пить пиво. «Главное, чтобы чего покрепче не принёс», — лихорадочно подумал Котов, и перед глазами тут же встали знакомые, отвратительные картины: мутные, ничего не выражающие глаза, внезапно вспыхивающие звериной злобой; грубый хохот, обрывающийся на полуслове; железная хватка на запястьях; град оскорблений, звон бьющейся посуды; циничное принуждение к сексу, граничащее с изнасилованием. И главное — побои. Они обрушивались внезапно, как удар грома среди ясного неба: за взгляд не туда, за слово, сказанное не с той интонацией, или просто за вымышленную провинность, которую пьяное сознание рождало на пустом месте. Но это случалось только тогда, когда Максим был пьян в стельку. В эти моменты любая мелочь, любая пылинка, случайно попавшая в поле зрения, могла стать детонатором ярости. План на вечер выстроился в сознании, холодный и чёткий, как контуры голых ветвей на бледном осеннем небе. Молчать. Делать, что скажут. Не высовываться. Быть ласковым, но не навязчивым. Никаких провокаций. Отработанная до автоматизма схема выживания. Но сегодня к этой привычной ноше прибавилась ещё одна, крошечная и пугающе хрупкая. Нечто, неуверенно переваливающееся с лапки на лапку и бесстрашно топающее в сторону гостиной. Следить за котёнком. Вот что теперь стало главным, затмив собой даже инстинкт самосохранения. Разумом Юлий понимал: Максим не способен навредить этому комочку шерсти и доверия. Нет, конечно. Но под ложечкой всё равно сосала тошнотворная, леденящая душу тревога. Древний, как сама жизнь, инстинкт требовал одного — встать между беззащитностью и угрозой. Стать щитом. Он направился за котёнком, на ходу схватив со стола телефон. Механически заглянул в холодильник, скользя взглядом по полупустым полкам, составляя в уме список. Большой палец нашёл кнопку почти бессознательно — экран вспыхнул холодным свечением, которое смешалось с тусклым, пасмурным светом из окна. В этом призрачном сиянии отразилось бледное лицо с затаившейся в уголках губ тревогой. За котёнком нужен был глаз да глаз. «Попил воды — значит, скоро захочет в туалет», — прошептал блондин про себя, следуя за пушистым комочком. Пальцы сами открыли в телефоне диалог с Максимом. На экране застыло окно с парой безжизненных сообщений, готовое принять новый сухой список. Окно, ставшее безмолвным памятником их общению: лишь сухие указания и отстранённые просьбы, больше ничего. Котёнок между тем застыл посреди гостиной, весь превратившись во внимание. Его взгляд приковала одинокая игрушечная мышка, забытая на полу. Он несмело тронул её лапкой, а затем отпрыгнул, выгнув дугой спину, подражая великому охотничьему инстинкту. Сделав настороженный круг, снова атаковал, на сей раз смелее, обхватывая добычу передними лапками и пытаясь укусить её несозревшими зубками. В груди Юлия что-то болезненно сжалось — жгучее, нежное желание подхватить это тёплое пушистое существо, прижать к щеке и зацеловать бархатную макушку. «Ну до чего же ты прелесть?» — пронеслось в голове ослепительной искрой, и на лице, словно луч сквозь тучи, на мгновение мелькнула улыбка. Но тут же, как холодная вода, её затопила привычная тревога — та самая, тёмная и липкая. Она не уходила, а лишь притаилась, вися в воздухе густым и нерассеивающимся предчувствием, как запах надвигающейся грозы. Котов с усилием гнал от себя дурные мысли, заставляя пальцы скользить по холодному стеклу экрана. Пункт за пунктом рождался список: молоко, хлеб, яйца, макароны, куриное филе... Мысли путались, цепляясь за мелькающие образы. Помидоры, болгарский перец... Потом, уже на полпути к спальне, вдруг вспомнил о бытовом: моющее средство, средство для стёкол. Юлий печатал, но взгляд не отрывался от маленького пушистого существа, словно силой одной лишь своей любви и этого острого, до тошноты знакомого страха, он мог выстроить невидимый щит, оградить его от всех зол этого мира. От самого страшного из них, что скоро вернётся домой. Список был готов — короткий, безличный перечень необходимого, больше похожий на доклад или сводку. Палец замер над кнопкой «Отправить» на долю секунды, и в этой мгновенной нерешительности был целый спектр чувств. Казалось, он посылал в эфир не просто набор продуктов, а нечто гораздо более весомое — подтверждение своего послушания, молчаливый акт покорности. Сообщение ушло. И почти сразу же внизу экрана вспыхнула холодная, официальная пометка: «Прочитано». Диалог, если это можно было так назвать, был исчерпан. Канал связи, проживший и выполнивший свою утилитарную функцию, снова замолк. Теперь оставалось только ждать. Маленький охотник снова потопал в гостиную, словно его незримой нитью тянуло к той самой мышке. Юлий безропотно последовал за ним, тень молчаливым призраком скользила по полу. Котёнок снова набросился на добычу с новым азартом. Теперь он уже не просто тыкал в неё лапкой, а с комичной серьёзностью принялся пинать её из стороны в стороны, перекатываясь с боку на бок в этой неравной битве. И тут Юлий, преодолевая тяжесть в ногах, медленно опустился на колени рядом, прислонившись спиной к дивану. Он не мешал игре, просто сидел в позе смиренного зрителя, наблюдая, как этот комочек жизни с упоением треплет тряпичную игрушку. Тот замер, прицелился, затем — резкий прыжок, неловкий и очаровательный. Потом схватил её зубами, завалился на бок и принялся яростно пинать задними лапками, бормоча что-то невнятное и свирепое. Блондин протянул руку и взял мышку. Ткань была мягкой и тёплой. — Ну что, неутомимый охотник? — прошептал он, голос прозвучал непривычно громко в тишине квартиры. Юлий стал водить игрушкой по полу, изображая убегающее животное. Котёнок замер, весь его мир сузился до этой дрожащей в человеческой руке добычи. Глаза превратились в два огромных концентрата внимания, маленькое тельце напряглось как пружина. И вот он ринулся в атаку, смешной и отважный, кувыркаясь и подскакивая. В эти несколько минут Котов забыл о тревоге, о щемящем чувстве в груди, о тяжёлых шагах, которые вот-вот должны раздаться в прихожей. Существовал только этот маленький тигр и его неуловимая добыча. Он смеялся, тихо и счастливо, когда котёнок в азарте перекатывался через себя, не выпуская мышку из зубов. Но даже в этой идиллии его ухо было настороже. Юлий машинально прислушивался к каждому шороху за стеной, к скрипу лифта, к отдалённым шагам на лестничной клетке. Смех был светлым, но непрочным, как мыльный пузырь, готовый лопнуть от первого же грубого прикосновения реальности. И пальцы, держащие игрушку, всё так же чуть заметно дрожали. Он играл с котёнком, отдаваясь моменту всей душой, но часть его уже ждала возвращения Максима, затаившись в глубине сознания, как преступник, ожидающий приговора. *** Скоро, слишком скоро, ручка входной двери щёлкнула — и этот звук прозвучал как приговор. Левин вернулся. Казалось, прошло каких-то пару минут, но на деле — гораздо больше. Юлий поднялся с пола и пошел встречать любимого. На удивление, за ним пустился и котёнок. Короткие лапки засеменили по паркету, он изо всех сил старался догнать большого человека. Маленькое тельце раскачивалось из стороны в сторону, и на полпути он чуть ли не покатился кубарем, но быстро восстановил равновесие и вскоре догнал хозяина. Усевшись рядом, котёнок уставился на новоприбывшего, словно пытаясь оценить масштаб явления. Максим с трудом втиснул в прихожую два огромных, набитых доверху пакета. С грохотом поставил их на пол, выпрямился и, увидев Юлия, широко ухмыльнулся. — Вот! Видишь, как я быстро? Соскучиться не успел? — голос звучал громко в тесном пространстве. Мужчина широко раскрыл объятия. Блондин шагнул в них, обвил его шею и прижался к прохладной, влажной от дождя куртке. — Я всегда по тебе скучаю… Любовь моя, — горячее дыхание обожгло кожу шеи, а губы, торопливые и жадные, уже осыпали её частыми, мелкими поцелуями. Запах Макса сводил с ума. Такой мужественный — смесь морского бриза, церковного ладана и чего-то терпкого, с едва уловимым шлейфом недавно выкуренной сигареты. Поцелуи скользнули к подбородку, коснулись щеки и наконец встретились с губами в долгожданном, жарком единении. Между тем взгляд котёнка привлёк шнурок на кроссовке, лежавшем на обувнице. Малыш тут же повалился на спинку и, забавно перебирая лапками, с восторгом пинал свою новую игрушку. Поцелуй углублялся, становился отчаянным, паническим. Юлий вкладывал в него всё — немую мольбу, гнетущий страх и последнюю надежду, словно пытался найти в нём спасение. С каждой секундой поцелуй становился всё влажнее, развязнее, стремительней, переступая грань контроля. В вихре страсти вырвался чей-то стон — и было уже неважно, чей он, Юлия или Максима, потому что они растворились друг в друге. Блондин цеплялся за плечи колдуна, как утопающий за соломинку, а тот, отвечая на его порыв, крепко обхватил его за талию и для удобства склонился вниз, навстречу. Голова Юлия была запрокинута, обнажая уязвимую линию горла. Но в самый разгар, когда рука Макса уже скользнула под резинку штанов, сработал внутренний тормоз. Он оторвался с видимым трудом, дыхание было тяжёлым и сбивчивым. Тревожная мысль пронзила сознание: так, с такой жадной обречённостью, любовник целовал его только в сексе — либо в предвкушении. Их обычные поцелуи никогда не горели таким всепоглощающим огнём. — Что это с тобой? — голос Макса прозвучал хрипло, пока он внимательно вглядывался в лицо блондина. Тот всё ещё тяжело дыша, опустил взгляд. Прятал глаза, словно боясь, что в них прочтут слишком много. — Может… может, ты не будешь пить? — выдохнул почти неслышно. Максим коротко, без тени веселья, рассмеялся. Обнял Юлия за талию крепче, почти болезненно, вжав в себя. Прикоснулся губами и переносицей к волосам, глубоко вдыхая знакомый запах. — Ох, малыш… — голос прозвучал приглушенно. Он помолчал, позволив слову повиснуть в воздухе, а потом заговорил снова, мягко, но неумолимо: — Юль… Я же сказал, всё будет хорошо. И ты прекрасно знаешь, я не люблю, когда мне указывают. А ты из меня ещё и монстра делаешь, — мужчина снова вдохнул, как будто черпая силы в этом знакомом аромате, затем отстранился и легонько стукнул Котова по носу подушечкой пальца. — А я ведь, в конце концов, тебя люблю. Слова были произнесены ровным тоном, но сквозь них насквозь проходила стальная нить, не терпящая возражений. — Ну всё, иди разбери пакеты. Я пока разденусь, руки помою. Объятия разжались, и он легко подтолкнул блондина в сторону кухни. Тот безропотно вздохнул, наклонился и, согнувшись под невидимой тяжестью, поднял оба пакета. Изнутри донёсся зловещий, отчётливый звон стеклянных бутылок, от которого у Юлия упало сердце. Лишь котёнок, весело подпрыгивая, побежал за ним на кухню, словно провожая этот горький груз. Максим, снимая куртку, хмыкнул им вслед. — Говорю же, мамку нашёл. Нигде не нагадил? Котов, уже раскладывая покупки на кухне, крикнул в ответ, стараясь, чтобы голос не дрогнул: — Нет! Максим одобрительно покачал головой, будто речь шла о хорошо выполненной работе, и направился в ванную. А Юлий, механически разбирал пакеты. Движения его были отточенными, знакомыми — открывал холодильник, расставлял всё по своим местам, будто расставлял по полочкам собственное смятение. Тревожность, тупая и навязчивая, как зубная боль, не покидала, сжимая виски тисками. Он потянулся в глубину пакета, и пальцы наткнулись на холодное стеклянное горлышко. Но это была не гладкая поверхность пивной бутылки. Это было ребристое, гранёное стекло. Блондин замер, и сердце его, сорвавшись с места, заколотилось где-то в горле, бешено и беспорядочно, перекрывая дыхание. Он медленно, будто в замедленной съёмке, достал её. Бутылка виски. Янтарная жидкость за стеклом казалась ему ядом, зловещим эликсиром, меняющим реальность. — Только не это… — прошептал он так тихо, что это был лишь выдох, затерявшийся в гуле холодильника. Юлий снова заглянул в пакет, как в пропасть. Там, на дне, лежали две литровые бутылки пива. Стало тошно. И больно. Очень и очень больно, будто кто-то сжал его внутренности в кулак. И очень, до слёз, страшно. В этот момент на кухню вошёл Макс, и Котов вздрогнул, чуть не выронив бутылку. Он повернулся к нему, и в его широко раскрытых глазах плескался немой укор, смешанный с животным страхом и обидой. — Макс… это… это виски? — голос сорвался на шёпот. Максим, как о чём-то само собой разумеющемся, кивнул, развязно щёлкнув по бутылке ногтем. — Ага. Но сегодня я выпью только пиво. Не переживай. Он снова подошёл, обнял окаменевшего Юлия, прижал к своей груди. Блондин всё ещё сжимал в руке злополучную бутылку, словно гранату с выдернутой чекой. Колдун поцеловал его в макушку, глубоко вдохнул запах волос. — Я тебя просто обожаю. Ты из всего делаешь трагедию… и очень-очень смешно возмущаешься. На нашего котёнка похож. Он засмеялся, и смех его был громким и неуместным. — Пока вёз, он так кричал: «Мяу, мяу, мяу»… возмущался, как ты. Рад, что он замолчал… Это прозвучало как прозрачный, отточенный намёк. «Котёнок раздражал. Ты тоже раздражаешь. Он заткнулся, и тебе бы тоже помолчать». Юлий понял это безошибочно, всем своим нутром. Максим взял из его ослабевших пальцев бутылку и поставил её в верхний шкафчик, на самую дальнюю полку, будто откладывая приговор на потом. — Макс… послезавтра съёмки… — снова попытался вставить Юлий, голос его дрожал. Левин снова засмеялся, отмахиваясь от его слов, как от назойливой мухи. — Ты реально думаешь, что я буду в запое на пару денёчков? Всё будет в порядке! Сейчас пиво выпью и всё. А ты можешь пока готовить поесть. Юлий хотел возразить, умолять, но знал: нельзя. Снова потянулся к пакету, но Макс его опередил. — Смотри, кстати, — он порылся в пакете и достал оттуда огромную, почти с журнал, плитку белого шоколада. А следом — изящную картонную пачку, где за прозрачным целлофаном пряталась роскошная смесь: янтарная курага, тёмный чернослив, белесые кольца ананаса и вязкие кусочки манго. — Посмотри, это тебе… Юлий посмотрел на шоколад. Сердце, только что колотившееся от страха, забилось чаще, но теперь — от трепета иного рода. «Это лишнее. Точно лишнее». От одной мысли о том, сколько там калорий, его начало подташнивать. С сухофруктами было проще — они разрешались. Он их очень любил. А шоколад... Шоколад не ел уже целую вечность, хоть и помнил его вкус. Максим, разумеется, не замечал. Не придавал значения таким «мелочам». Не вникал в сложный мир переживаний любовника, считая это блажью или временным настроением. И всё же Юлий улыбнулся. Самой искренней, сияющей улыбкой, на какую только был способен. Это была забота. Второй подарок за день. — Спасибо тебе огромное, любимый, — он потянулся и поцеловал Максима в колючую щёку. Но идиллия оказалась мимолётной. Левин развернул золотистую обёртку. Раздался сухой, отчётливый хруст фольги. Он отломил аккуратный квадратик, и тот засиял в его пальцах опасной, кричащей белизной, от которой в горле вставал комок запрета. — Давай. Открывай ротик, — пальцы Максима, твёрдые и уверенные, поднесли шоколад к губам Юлия. Вторая рука вновь обхватила его за талию, властно притягивая ближе. В этот момент котёнок, пушистый комочек энергии, пронёсся через комнату, чтобы доставить в кухню свою добычу — ту самую игрушечную мышку. Было ясно: этот социальный малыш жаждал быть в центре событий и просто не выносил одиночества. Сердце блондина, только что утихшее, вновь забилось в паническом ритме, отдаваясь глухими ударами в висках. Он почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. — Нет… Макс… я пока не хочу, спасибо, — попытался мягко отвернуться, но объятия были стальными. — Открывай, — повторил колдун, и в его голосе не было ни капли просьбы, только мягкая, не терпящая возражения повелительность. И Юлий увидел этот взгляд — знакомый, стальной, где в глубине карих глаз таилось предупреждение: «Не порть момент. Не перечь». В голове пронеслась крошечная, жалкая уступка: «От одного ничего не будет? Верно? Один кусочек — это не предательство своей же воли. Это просто игра. Просто чтобы он успокоился». И Котов, побеждённый, несмело, словно виноватый ребёнок, приоткрыл рот. Пальцы Максима коснулись его губ, оставив на языке холодящий, сладкий кусочек. Блондин тут же почувствовал приторный, тошнотворный комок, застрявший где-то в пищеводе. — Молодец, — Максим поцеловал его в щёку, словно награждая за послушание. Затем отломил кусок себе, бросил в рот и с удовольствием разжевал. — Вкусно. И не дав любовнику проглотить сладость до конца, мужчина вновь притянул его к себе, захватывая губы в поцелуй. Он был густым, влажным, пропахшим шоколадом и чем-то безрассудным. День казался идеальным. Если забыть об утренней истерике. Но в ней, как тут же пронеслось в его голове, Юлия, виноват он сам. «Это же я разрыдался. Я всё испортил. А сейчас — всё хорошо. Он заботится. Он любит. Это я неблагодарный. Это я всё порчу». И блондин отвечал на поцелуй, стараясь, чтобы губы не дрожали, пытаясь сквозь сладкую тошноту найти хоть каплю того, что когда-то называлось счастьем. Левин скользнул поцелуями по шее, поднялся выше, уткнулся лицом в его волосы, впитывая их запах. И в этот миг котёнок, потеряв всякий интерес к игрушке, уставился на них и жалобно, пронзительно мяукнул. Макс и Юлий разом оторвались друг от друга, переведя взгляд на пушистого нарушителя спокойствия. — Ты глянь-ка! — воскликнул колдун. — Уже тебя ревнует! И они оба засмеялись. Юлий — с облегчением, что внимание отвлечено, Максим — с самодовольным торжеством человека, который держит в своих руках все ниточки этого маленького кукольного театра. А в воздухе, сладком от запаха белого шоколада, висел невысказанный вопрос: сколько еще продлится эта хрупкая интермедия , прежде чем начнется главное, тёмное действие.