Сквозь века

1559 год, Париж, Франция — Мария? Она сидела перед зеркалом, глядя на своё отражение так, словно пыталась увидеть в нём ответы. На гладкой поверхности стола дрожали огоньки свечей, и их зыбкий свет высвечивал её тонкое лицо, скрывая слёзы, что не успели высохнуть. Она не обернулась. Обида жгла сердце: вчера Франциск не захотел её выслушать. Для неё, привыкшей к его вниманию, это было впервые — и оттого вдвойне больно. — Ты всё ещё сердишься, любовь моя? — тихо спросил он, и в его голосе звучала усталость человека, которому с юных лет вручили тяжёлое бремя короны. Он подошёл сзади, приподнял её волосы и коснулся губами шеи. От его дыхания по телу Марию пробежала дрожь, и она закрыла глаза. Он знал её слишком хорошо: стоит ему прикоснуться — и вся её решимость исчезает. Она любила его безмерно. Любила так, как редко умеют любить королевы, чья жизнь сплетена из политики и расчёта. Мария знала, что при дворе шепчутся о ней, сомневаются в её чувствах, в самой её искренности. Но всё это теряло значение, когда рядом был он — её Франциск. — Франциск... прекрати. — Её голос дрогнул, словно и сама она не верила в сказанное. — Нам скоро нужно выходить... Но он не слушал. Его губы скользили по её коже, его рука мягко сжимала её плечо, возвращая ощущение дома, которого у них обоих никогда не было. Он легко подхватил жену, уложил её на широкую постель с тяжёлым бархатным покрывалом. Склонясь над ней, он смотрел в её глаза — и в голубых глубинах отражался огонь свечей, смешанный с безмолвным признанием. Он хотел большего, но долг звал его: государство не знало жалости к тем, кто им правил. И потому он довольствовался страстным поцелуем — жадным, но осторожным, словно боялся спугнуть мгновение. Мария отвечала с тем же пылом. Её руки тянулись к нему, будто желая удержать не только мужчину, но и само время. Она ещё не знала, что этих мгновений у них так мало. Что любовь, которой она жила, сгорит быстрее, чем свечи в их покоях. Тяжёлые портьеры почти не пропускали свет луны, и лишь дрожащие огоньки свечей разгоняли мрак покоев. Воздух был густым — с запахом воска и прелого бархата. За толстыми стенами слышались приглушённые шаги стражи: дворец никогда не спал. Мария лежала на бархатном покрывале, её волосы рассыпались по подушке, а сердце всё ещё билось слишком быстро от его прикосновений. Франциск склонился над ней, и в голубых глазах пылала смесь страсти и тревоги. Он осторожно коснулся её щеки, словно в этом прикосновении заключалась клятва. — Я люблю тебя, Мария. Безумно. Но Никлаус и его семья — не враги нам, клянусь. Доверься мне, любимая. Её взгляд задержался на нём, в глубине карих глаз — сомнение и боль. Она знала, что ради неё он готов на многое, что он мог бы бросить всё ради этой любви. Но долг короля и королевы — цепи, которые не сломать. Даже если бы он предложил бежать, Мария не согласилась бы: на её плечах лежали не только Франция, но и Шотландия. — Хочу верить, — прошептала она, её голос дрогнул, — что они не принесут несчастья в этот двор. Франциск тихо рассмеялся, но в смехе слышалась горечь. Его губы скользнули к её виску, и он шепнул: — Этот двор давно несчастен, моя любовь. Её пальцы невольно сжали его руку, словно в попытке удержать их хрупкое счастье. И где-то в глубине души Мария почувствовала холод предчувствия: счастье на этой постели, под этими сводами, может оказаться слишком коротким.   — Даже если так… Пока ты есть в нём… Она не успела договорить: Франциск вновь накрыл её губы поцелуем, на этот раз более жадным, требовательным. Его пальцы скользнули в её волосы, и он словно вдавливал её в постель, не желая отпускать. В этом объятии была не только страсть — в нём чувствовалась отчаянная жажда удержать время, которое ускользало. Они оба ощущали опасность, подступавшую из тени, оба слышали её дыхание рядом. Но ни один не решался произнести это вслух. Опасность кралась по двору, как тень, которую невозможно было прогнать. Клаусу нравилось жить в замке: вкусно есть, пить лучшие вина и чувствовать себя хозяином, не заплатив за это ни монеты. Он умел завоёвывать уважение без лишних слов, и для него это было естественно. Сидя на мраморной скамье в саду, он не заметил, как темнота опустилась над розами и кипарисами. Ветер шуршал листьями, и где-то вдалеке раздавался зов совы. Франциск подошёл, отослав слуг жестом, и сел рядом, словно надеясь сохранить хоть мгновение спокойствия. — Мария не любит тебя и твою семью, — сказал король, глядя прямо в глаза Никлаусу. — Если хотите остаться здесь, придётся поладить с ней. Первородный усмехнулся. Понравиться женщине, которую он мог бы сломить одним словом? Слишком наивно и смешно. Франциск, видимо, ещё не до конца понимал, с кем имеет дело, и кто на самом деле владеет его судьбой. — Мы? — протянул Клаус. — Франциск, ты же знаешь: дай мне лишь мгновение — и твоя жена вместе с этим замком может исчезнуть. Король вскочил, замахнувшись, но первородный оказался быстрее. Резкий удар — и Франциск оказался на холодной земле, сквозь пальцы чувствуя запах роз и сырость мрамора. — Не забывайся, мальчишка, — хмыкнул Клаус, его глаза блестели в свете луны. — Не угрожай моей жене, Клаус, — прохрипел Франциск, поднимаясь. — Я уважаю тебя, но ещё один намёк на то, что ты способен навредить Марии… — он сжал кулаки, и каждое слово звучало, как выстрел. Сад наполнился громким, тяжёлым смехом Никлауса, холодным и властным. Король был слишком влюблён в свою королеву, чтобы мыслить трезво, и это почти стоило ему жизни. «Это можно использовать», — подумал Клаус, и в его глазах сверкнула безжалостная удовлетворённость. — Хорошо, мой король. Я буду знать, что эту границу нельзя переходить.