Demigod's forgotten stories

Боги не любят всех своих детей одинаково. Что, учитывая их и так не слишком большую заинтересованность в своих детях, делает их еще худшими родителями, чем вы бы могли их представить (только не говорите об этом вслух, если не хотите преждевременно оказаться на встрече с любителем итальянских костюмов в миру известном как Харон). Кроме внимания, которое может доставаться другим героям даже больше, чем собственным детям, боги дарят любимцам свои благословения и волшебные силы. Ну, знаете, Перси Джексон управляет водой, Беккендорф лучше других детей Гефеста в том, чем бы они не занимались, Ли Дино сожрет вас в любой игре и выиграет любой ценой - такие, очевидные вещи. И, учитывая, что отец Джихуна - это Аполлон, у которого столько сфер влияния, то очень легко заметить, когда он выделяет какого-то ребенка. Это, конечно, не уровень Гермеса, который отправляет другого полубога в поиск только затем, чтобы тот поговорил с его любимым сыночком, который сошел с ума и решил помочь возродиться титанам, но тоже заметно. И, хотя Уиллу всего одиннадцать, его одаренность очевидна. Он получил один из самых редких даров отца - целительский, но кроме того, он хорош в стрельбе и умеет свистеть на ультразвуке, чтобы распугивать всех в радиусе километра. - Не все полубоги созданы для войны, - говорит Хирон, и Джихуна всегда тянет неловко улыбнуться, потому что он знает, что это и о нем тоже и он это ненавидит. Ему, на самом деле, не о чем жаловаться - его дар довольно значителен, учитывая, что его мать Аполлон даже не выбирал. То, что боги живут вечно говорит только о том, что они и на одни и те же грабли наступают вечно, понимаете? Его божественному отцу было мало одного раза, когда Эрос подловил его, заставив влюбиться в Дафну, и он снова задел его навыки в стрельбе из лука. Исход простой - у женщины, которую никогда нельзя бы было назвать типажом Аполлона (строгая, холодная и сдержанная - три качества, которыми этот владелец солнечной колесницы никогда не обладал), появился от него сын. Джихун собственной персоной, да. Очевидно, что он не был первым выбором отца, когда речь заходила о любимых детях, но, видимо, не желая оставлять ребенка ни с чем, он подарил ему лучшее из умений, конечно, по скромному мнению самого Ли. Это правда, что все дети Аполлона были хороши в искусствах - каждый из нех мог петь или играть в театре или кино. Скорее всего, большинство потрясающих людей, о которых вы можете подумать в первую же секунду, были детьми Аполлона или одной из муз. Но не каждому доставалось умение не просто пользоваться голосом, а создавать нечто. Дар созидания был, по мнению Уджи, одной из величайших вещей, которую мог получить смертный от бога. Потому что классно быть круче всех в караоке или собирать миллионы просмотров на YouTube, выкладывая всякие каверы, но Уджи всегда стремился к большему, потому что он получил возможность делать из хаоса идей и чувств гармонию. И, да, ему не стоило выпрашивать у Вону те книги из домика Афины, они вредно влияли на его стиль письма и мышления. Но Ницше был прав, трагедия рождалась из духа музыки, а аполлоническое было всем тем, что Уджи старался делать. Он писал поэмы и музыку. И потому, естественно, что Джихун загорелся вдохновением, когда Хирон объявил, что в этом году оставшиеся в лагере отпразднуют Дионисии традиционным театральным конкурсом. Обычно они ничего подобного не проводили - в лагере оставалось куда меньше детей. Но Кронос даже не возродившись влиял на все вокруг, и теперь многие торчали в лагере круглый год, опасаясь навлечь на себя опасности, или, наоборот уходили. Джихун с грустью думал, что уже давно не видел Вону, но не ему было выбирать путь за старшего. В общем, Уджи загорелся идеей написать трагедию про Перси Джексона. Материала за прошедшие два с половиной года у него было предостаточно, и он решил взять за основу приключения на Море Чудовищ, потому что те одновременно были и Одиссеей и приключением аргонавтов, и он имел возможность вложить уйму литературных аллюзий на прошлых героев. К сожалению, эта светлая мысль пришла в голову не только ему. И проблема была не в том, что Ли Сокмин захотел сделать что-то подобное, а в том, как он подходил к этому. Уджи хотел серьезную постановку, а Сокмин собирался сделать из этого буффонаду и позорный цирк. Как можно было с таким наплевательством относиться к этому, Джихун не понимал, и поэтому, каждый раз, когда они с Сокмином сходились в диалоге, это больше походило на войну, чем на общение. У них была уйма времени, учитывая, что ни один из них не уезжал из Лагеря, и скрыться там друг от друга было ой как непросто. Они ругались в Большом Доме, где устроили репетиционную комнату, ругались на поле для тетербола. Уджи даже стал тренироваться чаще обычного (то есть два раза в день вместо одного), чтобы выпустить пар по поводу того, как его раздражало все в подходе младшего. Неудивительно, потому что Сокмин был сыном Диониса, и еще Ницше писал, что они не в ладах из-за их взгляда на творчество. Кровь Уджи закипала в жилах каждый раз, когда они сталкивались (в итоге ему пришлось часами слушать "What is this feeling" из "Злой", чтобы хоть немного привести себя в чувство. Ну и придумать замечательный кусок с диалогом между Аннабет и хором по поводу того, как ее раздражает сын Посейдона). Самым бесящим фактом их противостояния было то, что Сокмин не сдавался. Поджимал губы и почти не сопротивлялся, когда Уджи критиковал его подход, но все равно продолжал что-то писать, даже несмотря на то, что буквально все были на стороне сына Аполлона и у младшего даже не было театральной труппы, для того, чтобы поставить то, что бы он там ни придумал. И это зародило чувство вины. Никогда прежде Уджи не находил за собой такой яркой реакции на что-нибудь, и как никогда ощущал влияние крови божественного отца, который также бывал яростен в своем раздражении (до массовых убийств, между прочим, не думайте, что Аполлон, весь такой юный и прекрасный, не был жестоким). Его раздражение было велико, но в один прекрасный день он решил запихать свое самомнение куда поглубже. Сокмин выглядел одиноким, сидя со своей старой гитарой, обклеенной старыми вкладышами из жвачек с "Покемонами", на краю озера со стороны клубничных полей. Даже нимфы посмеивались над ним из-за того разноса, который Уджи устроил ему несколькими днями ранее. Они ругались на тему того, что подход Сокмина вреден, потому что делает события, которые должны поддерживать жителей лагеря насмешкой. - Это все равно, если бы Народ Огня показал пьесу о приключениях Аватара, сделав Аанга девушкой, а Тоф - гигантским качком! - В этом суть! - кричит в ответ Ли, запутывая пальцы в волосах. - Потому что в конечном итоге все будут знать правду, но шутка поможет взглянуть на какие-то вещи иначе. И вообще, юмор - это одна из самых больших сил в мире. - Ты смешон, - говорит Уджи таким презрительным тоном, что даже остальные на секунду замирают. - Ну что? Чувствуешь себя сильнее? Теперь ему было стыдно за эти слова, учитывая, что Ли, по большому счету не сделал ничего ужасного - просто у Уджи была ужасная тенденция бросаться в ругань с головой и жалеть об этом только после. Он всегда повторял себе, что иметь разные взгляды - это хорошо и нормально, но когда на его горизонте появлялся кто-нибудь со взглядами, отличными от его, он тут же взрывался от раздражения. Сокмин не заметил его приближения, и Уджи удивился, что вместо предполагаемой веселой музыки, со струн срывалось что-то задумчиво-печальное (не спрашивайте, дар Аполлона был все равно, что синестезия, и Уджи часто называл музыку эмоциями, которые ее вызывают). - Кхм, - прочистил горло он. - Не против, если я присяду? - Я не владею этим местом, - не отрываясь от гитары (но заметно вздрогнув), отозвался младший. - Я освободил вам музыкальную комнату. - Почему? Это твое время. - Ты сам знаешь, почему, - кинув на него загнанный взгляд, отозвался Сокмин. - Мне больше не с кем репетировать. Другие считают, что присоединиться ко мне значит позориться. Кроме того, все ребята из домика Аполлона с тобой. Фактически, нет смысла даже пытаться сделать что-нибудь к Дионисиям. Голос его звучал хрипло и надломлено. и что-то в животе у Уджи моментально завязалось в узел. На мгновение он подумал, как, должно быть, чувствовал себя Сокмин, который не мог выступить на празднике, буквально прославляющем его отца. - Прости, - тут же сказал он. - Не имеет значения, - тут же отмахнулся Ли, принимаясь настраивать струны. - Ничего из этого в любом случае не имеет значения, он не стал бы любить меня больше, даже если бы я победил тебя и весь домик Аполлона в одиночку. Уджи снова подумал, что его обида на отца не стоит и рядом с тем, что должно быть переживал Сокмин - потому что в отличие от других полубогов, которые видели своего отца пару раз в жизни, если повезет, у него была "привилегия" видеть Диониса почти каждый день. И вспоминая его, очевидно, что едва ли кто-то находил это настоящим даром. - Он даже не в состоянии назвать меня моим именем, - фыркает тот, очевидно, задетый Уджи достаточно, чтобы не иметь сил сдержаться. - Он зовет меня "Докемом", как будто ему было хоть какое-то дело до того, когда и как я родился и как меня назвали. Я хотел напомнить ему, что есть не только Кастор и Поллукс, но что уж поделать. - Мне...мне жаль, правда, - неловко помявшись, отозвался Уджи. - Я не думал, что мои слова заставят тебя отступить. - Думал, потому и говорил их, - тут же стрельнув на него насмешливым взглядом, с усмешкой отозвался парень. - Давай не будем лгать друг другу, раз уж у нас удалась возможность пообщаться без ругани по поводу творческого подхода. Больше всего тебя раздражало, что я продолжаю работать, несмотря на то что ты, сам сын Аполлона, с единственным в этом поколении даром к композиторству заявил меня, что у меня нет шансов. Ау. Это было настолько в яблочко, что Уджи ненароком подумал. что попал под прицелом собственных братьев. - Просто...ну ты понимаешь... Аполлоническое и диониссийское. На самом деле Уджи не надеялся, что Сокмин понимает, потому что тот всегда выглядел как клоун, а не как парень, который стал бы читать что-то вроде Ницше (Уджи бы и сам никогда не стал, просто его привлекло название книжки на полке у Вону). - Но идеал заключается в их гармоническом сочетании и диалоге, - говорит Докем, слегка вскидывая брови. - Кроме того, трагедия - это диониссийское начало. Как и любой театр в целом. Твой отец покровительствует поэтам, а не актерам. - Мир изменился. Теперь трагедия - это высокое искусство, и оно принадлежит Аполлону. Многое из того, что греки считали развлечением теперь является частью воспитания для культурного человека. - Ой, да брось, - фыркает Сокмин. - И это мне говорит парень, который на своем плеере часами слушает записи бродвейских мюзиклов. Еще скажи, что это - развлечение высокой культуры, в котором отражается мера и рациональное начало. Ты видел костюмы в "Кошках". - Туше. На удивление, кровь не кипит, несмотря на то, что Уджи чувствует, что его прижали к стенке, как какую-то муху. - Почему ты так не отвечал мне, когда мы ругались при всех? Кажется, что ты можешь поставить меня на место, даже не напрягаясь, - Уджи с любопытством смотрит на младшего, а тот пожимает плечами. - Серьезность не подходит мне, - говорит он, кривя губы. - Я сын бога, изобретшего пьянство, помнишь? Никто не ожидает от нас осознанности или настоящего ораторского величия. И это при том, что мой отец объехал всю Грецию и Сирию с Египтом, чтобы донести искусство приготовления единственного продукта, который не поддавался гниению. Его профиль, острый и слегка печальный, очень привлек Уджи, и на секунду он подумал: "черт, как же этот парень красив", и ему пришлось мысленно дать себе оплеуху и наконец вслушаться, что тот ему говорит. - И поэтому ты не хочешь написать ничего серьезного? Это не подходит имиджу? - Нет, - говорит Докем, откладывая гитару в сторону и оборачиваясь прямо на Уджи. - Это потому, что если ты плохо пишешь что-то серьезное, то люди могут решить, что ты бездарность. Если ты плохо пишешь комедию, то люди решают, что у вас разное чувство юмора или что ты просто не умеешь писать шутки, что куда как меньший грех, чем быть неудачником в том, чтобы написать что-то действительно великое. Уджи так и сидит там, как мешком ударенный, пока младший поднимается и уносит с собой свою гитару и даже в том, как он исчезает в лесу, есть музыка, трагическая и потрясающая, которая будет еще преследовать Ли во снах. Репетиции теряют любой огонь, когда ссоры с Сокимном пропадают. Остальные чувствуют себя уставшими и заскучавшими и Уджи с ужасом думает, что он создает бездарность, мысль о которой не покидает его теперь никогда. Его хватает на неделю, прежде чем он приходит к домику Диониса. Кастор и Поллукс пожимают плечами, говоря, что давно не видели Сокмина, и Уджи шокирован тем, как им плевать. - В этом наша суть, - говорит ему Кастор. - Порой нам нужно пропасть, пообщаться с деревьями. Он может тусоваться с сатирами, это, знаешь ли, наше комфортное место. - Кроме того, не хочется признавать, но отцовские менады признают только Докема, - надувает губы Поллукс. - Кажется, что-то о том, что он, рожденный на седьмом месяце, больше всего напоминает им Диониса. - Что так глупо! Они даже не растили его, когда он был маленьким! Уджи боится сообщать Хирону о его пропаже, потому что покидать территорию лагеря без поиска запрещено, но он уверен, что Ли далеко отсюда. Это заставляет его сердце трещать в горле и он ненавидит себя за то, что чувствует все это. Уилл Солас, один из его младших братьев, говорит, что Уджи "помешался на этом парне", и Джихуну стыдно признать, что он прав. Но, конечно он прав, он сын Аполлона и хотя он не обладает даром пророчества, он точно наделен просто сверхъестественной интуицией (еще одна монетка в копилку потакания любимцам). Потом Уджи сталкивается с Дионисом один на один. Это не то, чтобы сложное дело, если вы понимаете, но Уджи все равно не ожидает, что бог буквально зажмет его на выходе из музыкальной комнаты, и будет смотреть хмурым взглядом, прежде чем выдать: - Он уехал смотреть какую-то постановку на Офф-Бродвее. - А. Хорошо. Ладно, понятно, - нервно выдает Уджи, взлохмачивая волосы, и Дионис явно довольно фыркает, видя его растерянность. - И тебе лучше придумать, как ты будешь извиняться до того, как он вернется, - подсказывает бог. - Ты мне не нравишься, Ли Джиу, но этот выбор делаю не я. И, ладно, это был самый странный разговор с богом, который был у Джихуна когда-либо, а ведь он общался со своим отцом (однажды, в компании остальных детей домика, когда на Зимнее Солнцестояние они отправились на Олимп). - Он думает, что вы его не любите, - неловко говорит он в ответ. - Иногда это к лучшему. Я не играю в любимцев, мальчик. - А стоило бы. Грядет война! - Знаешь, что я не люблю больше, чем невежливых мальчишек? - усмехается тот, и Уджи сразу затыкается. - Я не люблю героев. Несмотря на то, что я сам был полубогом, я презираю героев, и поэтому мои дети ими не становятся. Это работка для таких, как Перси Джексон. А мой сын пускай сочиняет он них лимерики и комедийные пьесы. Уджи понимает, что Дионис имеет в виду, и, честно говоря, к этому времени он и сам считает, что был слишком жесток к Сокмину и его подходу, потому что его текст кажется ему самому неподъемным и пресным. Это душит его виной, и он искренне не может дождаться, когда Докем вернется, чтобы извиниться (и сказать ему, что его отец не такой уж придурок, как тот думал). Но тот первым делом хватает его за руку и запихивает в нее кассету для Walkman. - Лин-Мануэль Миранда гений, и, наверное твой брат, - говорит он, запыхавшись, стоя перед ним с растрепанной высветленной шевелюрой. - И у меня есть идея, как нам... У Уджи есть много вещей, которые он должен сказать и сделать. Он должен извиниться перед ним. Рассказать об разговоре с его отцом, о том, что решил взять его в соавторы мюзикла и поработать вместе. Сказать, как ему жаль, и как он готов хочет попросить прощения. Но вместо этого он просто целует Докема.