Demigod's forgotten stories

Быть полубогом означает несколько вещей. Иметь проблемы с родителями (и вам очень повезет, если только с одним). Страдать от всяческих расстройств, мешающих в учебе, вроде дислексии и СДВГ. Быть полубогом значит быть вынужденным сражаться за тех, кто этого никогда не оценит, потому что у смертных короткая память и глаза, заволоченные Туманом, а у бессмертных гордость, которая даже не позволяет им признать, как сильно им нужны полубоги. Даже если история говорит, что победить гиганта невозможно силой одного бога или полубога, а только совместными усилиями - это не значит, что боги "опустятся" до того, чтобы позаботиться о том, чтобы им было на кого положиться. И, конечно, это значит видеть чертовски странные сны. И если все предыдущие вещи были обычными, то со снами Джошуа обычно не сталкивался. Ему казалось, что он слишком приземленный для таких вещей. Первый сон приснился ему вскоре после того, как его назначили центурионом. Это было грязное событие - Сынчоль, неизменный центурион на протяжении почти пяти лет, вдруг снял с себя полномочия после объявления войны Лагерю Полукровок. Джошуа всегда считал, что хорошо знает старшего. Тот был строг, обязателен и хорошо знал свои обязанности, вел себя верно и был предан легиону. Однако было что-то в его взгляде, когда он откалывал с себя знак отличия центуриона, что Джошуа не мог прочесть или узнать, и это была какая-то новая, неожиданная и незнакомая сторона Чхве Сынчоля, с которой ему до тех пор никогда не приходилось сталкиваться. Не то, чтобы Сынчоль был пацифистом - видели бы вы его в битве против войск Полибота! То, сколько полукровок он спас, просто будучи собой, всегда зная, куда направить свой дротик, который никогда не промазывал, было восхитительным. Возможно, Сынчоль не был любимым сыном Марса, но он определенно был его сыном. Это было видно во всем. В том, как он силен, в том, как он мудр, в том, как он понимает цену крови его солдат, и как порвет себя ради того, чтобы завершить битву победой при меньшей крови. Возможно, другие обладали большей любовью божественного отца, но, когда Джошуа ходил в храм Марса Ультора на Храмовой Горе, ему всегда казалось, что в чертах величественной десятиметровой статуи он видел черты своего капитана, даже если это была всего лишь игра теней и света высоко под потолком храма. Было неожиданно, что он сложил с себя обязательства, но еще неожиданее, что Рейна позволила ему сделать это и остаться. Обычно, если центурион складывал свои полномочия, на это было несколько причин: он заканчивал десятилетнюю службу, он умирал или он был изгнан из Лагеря. Ничего из этого не случилось с Сынчолем, однако взгляд, который бросила на бывшего центуриона дочь Белоны, показался Джошуа загадочным и понимающим. Естественно, что вместо Сынчоля назначили его - потому что он всегда был его правой рукой, человеком, который знал его работу лучше других, и который мог держать в кулаке когорту. Октавиан поздравлял его с назначением, и Джошуа с благодарностью принимал поздравления, пропуская мимо ушей остроты по поводу слабой воли Сынчоля. Он не сказал ни слова против. Потому что, положа руку на сердце, думал примерно также. И как раз в ночь после назначения ему приснился первый сон. Он был в незнакомом месте (что было обычно для снов полубогов - порой те оказывались хорошими подсказками по поводу того, куда судьба планирует тебя привести, и ему после пробуждение нужно было как можно быстрее понять, где он). Это была уличная спортивная площадка. Что-то вроде их тренировочного Марсового поля, только покрытое песком и окруженное стойками с оружием. На нем юноши и девушки тренировались в фехтовании. И, конечно, Джошуа, как воин, мог оценить навыки каждого из них, но было очевидно, что даже в их окружении был кто-то, кто выделялся. Парень был невысок, но очень гармонично и крепко сложен. Его темные волосы прилипли к вискам и лбу от пота, а сам он умудрялся одновременно драться с тремя своими противниками, используя сразу обе руки, сжав в одной длинный меч, а в другой - кортик. Он двигался так четко и уверенно, будто это не был спарринг, а просто отрепетированный танец. - Дино победил! - отозвался следивший за происходящим фавн в бронзовом нагруднике, когда юноша повалил на землю последнего противника. - Ох, как неожиданно, - прокряхтел кто-то из юношей, отряхиваясь от пыли. - Но это был хороший урок. - Я не проигрываю, - отозвался черноволосый и ухмыльнулся озорной и веселой улыбкой, которая выдавала в нем того еще проказника (о, Джошуа не понаслышке знал, что это такое - он такую усмешку видел в зеркале по пять раз на дню), протянув руку другому поверженному парню. - Но урок действительно оказался любопытным. Из проигрыша и выигрыша можно учиться чему-то новому. Тем более, что победа не далась мне так уж просто. Он похлопал новичков по плечам, поправил несколько стоек, ходя по полю, и из этого можно было сделать вывод, что он кто-то вроде старшего по фехтованию (что очень ему шло). Внезапно к поляне подбежала одна из нимф, в их неповторимой красоте при зеленоватости лица и кожи, и счастливо сообщила: - Дино, Джонхан вернулся! Сон этот был странным, но не давал ему никаких нормальных зацепок, и утром, принося жертвы своему отцу Меркурию, Джошуа почти отругал его за такое непонятно подаренное направление мысли. Октавиан назначил его их следопытом, что было логично. Кто, как не дети бога путешествия, торговли и всех дорог могли найти путь куда-либо? Джошуа был в этом куда лучше остальных, он не стал бы скрывать, и ему было приятно, что кто-то такой, как их авгур, обладающих бесспорной властью и уважением среди солдат легиона, проявлял к нему внимание и склонность. Сынчоль хмурился и тратил свои дни на то, чтобы вырезать из дерева одним из своих ножей (с каких-то пор он начал тренироваться в метании не только дротиков), и Джошуа не мог понять его. Это была такая возможность доказать чего ты стоишь. Особенно, когда им не доставалось так много поисков, чтобы сделать это за пределами Лагеря - с тех пор, как Джейсон Грейс стал центурионом пятой когорты, и после, с приходом Перси Джексона, никто не получал своих поисков, как будто в этом мире были главные герои, которым достается все, и второстепенные неудачники. (Думая об этом, Джош каждый раз со свойственной ему легкомысленностью и гибкостью ума позволял себе забыть, что сам смеялся над компанией из трех неудачников, которые отправлялись на невозможное задание на Аляску) Хон никогда не был особенно выдающимся. С отцом, которому было чуждо военное дело, он никогда не смог бы добиться большего, чем добивались дети Юпитера, Беллоны или Марса - но он учился использовать то, что ему дано, с умом. Применять свою хитрость там, где ему не хватало силы, изворотливость там, где не доставало ума, и актерскую игру там, где не было искренности. Он и к Сынчолю прицепился в первую очередь именно из-за этого - тот был одиноким, но сильным человеком, а такие люди обычно забывали о том, что не смогут нести весь груз ответственности на своих плечах. Ему было тринадцать, когда они познакомились, Сынчолю было пятнадцать, и уже тогда Джошуа решил, что сделает все, чтобы стать для Чхве незаменимым человеком. Теперь, смотря на то, как его друг отказывается хватать удачу за хвост, Хон с некоторым удивлением думал, что привязался больше, чем когда-либо сам рассчитывал. Тогда, в тринадцать, будучи озлобленным, хитрым и изворотливым воришкой, который и в лагерь попал не совсем честным способом, въехав на горбе другого ученика Лупы, он считал, что ему чужда привязанность и человеческие отношения. Он верил, что его хитрость позволяет ему быть выше всех этих вещей. Но он смягчился и подобрел. Тот Джошуа, который дрался за коробки от холодильников с циклопами, наверняка посмеялся бы над ним теперь, смотря, как Хон сожалеет, что Сынчоль не хочет идти верным путем. Тот, Джошуа из самых грязных и жутких улиц Лос-Анджелеса, которые, казалось, пропитались наркотиками в каждом своем камне и были окружены только смертью и жестокостью, просто убил бы Сынчоля, когда тот проявлял такую непозволительную слабость. Но теперь он уже не был тем Джошуа. И иногда он тоже жалел об этом. Он вел легион. Да, главными все еще были Рейна и Октавиан (как бы Рейна ни отказывалась принять факт того, что он буквально стал новым претором, факт оставался фактом), но людей вперед вел Джошуа. Он вспоминал все обрывки разговоров, которые вел Перси Джексон, анализировал его отчетливый нью-йоркский акцент и просто призывал на помощь свои способности. Сын Меркурия просто не может не знать, куда ему идти, чтобы найти свою цель. Еще в какой-то мере помогали сны. Он не был совсем идиотом, чтобы со временем не понять, что ему снился стан врага, и он всегда впивался глазами в те клочки пейзажа, которые мог разглядеть, в надежде, что сможет отыскать их на местности, когда этому придет час. Другой проблемой было то, что он чертовски не понимал, зачем он видит эти дурацкие сны. Зачем ему этот Дино, который выглядел всегда потрясающе хорошо, который никогда не отступал, даже если ему приходилось вступать в словесный бой (что, как он понял, не означало, что оружие не может быть применено в любой момент) с людьми вдвое больше него. Этот Дино, который смотрел на лагерь с любовью, и который отчаянно ругался со своими собственными друзьями, когда они говорили плохо о римлянах. - Это недопонимание!- кричал он. - Произошло что-то неправильное, это правда, но это не значит, что вы должны позволять себе поддаться ненависти или самообману. Это то, чего от нас всех хочет Миссис-Грязная-Рожа. Если мы перебьем друг друга, то ей не придется даже пальцем шевелить, чтобы захватить все здесь, каждый клочок земли, и вывернуть его шиворот-навыворот. Не позволяйте гордости и уверенности в победе затмевать ваш взгляд! Иначе мы все будем проигравшими в этой битве. - Чан прав, - мягко отозвался тогда парень, которого Джошуа упорно принимал первые два сна за девушку. - Давайте доверимся ребятам на Арго-II и просто сделаем все, что в наших силах, чтобы не дать произойти худшему. Эти двое всегда были главными героями его снов, и первое время Хон думал, что они встречаются (что было бы тратой красивых лиц, которые не должны были доставаться друг другу, понимаете?), но сны продолжались, и скоро он научился расшифровывать их теплую дружелюбность и заботу друг о друге не как романтическое чувство. Было забавно, что в мире, где все так чертовски тряслись над любовью и видели ее в любом нежном жесте, у Джошуа удалось разглядеть не ее в том, что другие бы посчитали однозначным. По пути к Восточному побережью к ним присоединялись другие люди и монстры - бывшие легионеры, закончившие службу или даже изгнанные из лагеря, пополняли их когорты, и создавали собственные отряды, и это было хорошо. Верно же? Большая численность - это всегда хорошо. Но Джошуа чувствовал, что с приходом некоторых из них в его когорту, он терял над ней управление. Его отряд терял целостность, все разбивались на компании "по интересам", и он уже не мог держать их в кулаке, потому что был еще и занят своими бесполезными поисками по нью-йоркским границам места, где влез бы лагерь размером с Новый Рим. Сынчоль вел деятельность, смысл который был Джошуа непонятен. Он редко общался с солдатами их когорты, но сильно сблизился с четвертой и пятой, и проводил там больше времени, чем на своем посту. Джошуа прощал ему нарушение порядка лишь потому, что давно знал его, однако он не мог перенести того, что его добрый друг, кажется, собирался стать предателем, прямо у него на глазах. За исключением того, что сам Джошуа уже чувствовал себя предателем в собственных. Потому что за снами, в которых он просто наблюдал за Дино, этим несносным сыном Ники, он перешел к снам, где тот оставлял ему послания. Кажется, он тоже видел сны с Джошуа, и принял решение дать ему об этом знать. Сначала это были просто язвительные записочки, типа "Гадкий римлянин не сможет узнать у меня местонахождение лагеря :ь" или "Наслаждайся тем, что сегодня я играю в безик, идиот" (это был самый невыносимо-унылый сон на земле, потому что безик, кажется, был единственной вещью в мире, в которой Ли проигрывал - конечно, все дело было в том, что Джонхан, с которым он играл, мухлевал, в то время как Дино нет, и то, насколько старательно он следовал правилам, грозило вызвать у Джошуа аневризму). Потом их беседа стала, наконец, превращаться во что-то более осмысленное, и Джошуа с удивлением понял, что наглый грекус ему по душе. Тот вредничал и, зная, что Джошуа - следопыт, не позволял ему узнать никакой жизненно важной информации (даже если это значило, что он оставался в неведении сам), но он не был к нему предвзят, после того, как Джошуа сдался и поднял белый флаг, доказав, что не будет искать информацию через сны. Проблема была в том, что, даже не пытаясь, Дино со временем начинал вкладывать в голову Джошуа мысли подозрения и сомнения по поводу вещей и людей, в которых он не привык сомневаться. - Дельфийский оракул перекрыт, - сказал он однажды в ответ на один из вопросов Джошуа по поводу появления в их лагере Оракула из Лагеря Полукровок (он пропустил это, исследуя залив Лонг Айленда на наличие божественных символов). - Любой, кто говорит иначе, лжет. Пифон проснулся и занял собой священное место пророков. Пророчеств больше нет. Это не стыковалось со знанием Джошуа о том, что Октавиан, как авгур, продолжает получать из своих мистерий подтверждения, что они поступают верно, желая стереть наглых грекусов с лица земли. Если оракул был перекрыт, были ли пророчества авгура правдой? Действительно ли они поступали правильно? Действительно ли стремление Джошуа угодить ему было благородным стремлением, а не опасной идеей, могущей разрушить все? - Слушай, я знаю, что ты хороший парень, даже если ты всеми силами пытаешься доказать, что это не так, - сказал ему Чан однажды. - И, чтобы доказать это, я дам тебе испытание. Я покажу тебе точное расположение Лагеря Полукровок. Ты можешь делать с этой информацией, что угодно. И, черт возьми, если бы он смог хоть как-то сдержаться, когда получал такое безоговорочное доверие. Он, конечно, был сыном Меркурия и был ловок в обмане, но хитрость и обман, воровство и торговля не были предательством. И он, выросший на улицах голодранец, никогда не знавший ни любви, ни дружбы, не верил в чужое доверие. Но он получал его, безвозмездно, без засчитвания баллов на будущее, без обещаний расплатиться позже. Дино не искал способа поймать его, хотя мог бы, если бы греки отправили к ним несколько лазутчиков. Он не пытался переманить его на свою сторону намеренно, не искал в нем союзника. Он просто доверял ему. Он стоял на том, что считал верным, что считал путем к победе, и Джошуа чувствовал себя беспомощным и глупым перед этой силой, в существование которой он не верил. Это все равно, что быть взрослым и встретить настоящего Деда Мороза, привыкнув к ряженным в накладных бородах. Что мог сделать Джошуа, как не оправдывать это доверие, даже если оно было для него удавкой на шее? Как он, презирающий предательство, мог пойти на предательство, когда получил такую безоговорочную веру. Это заставило его прийти к Сынчолю. Тот всегда знал, что происходит. Тот всегда был умнее него и всегда умел находить правильные и ясные пути даже в самые темные времена, как будто его вело что-то, что было даже сильнее, чем чувство направления Джошуа, которое он получил от своего божественного отца. Потому что тот был его другом. Как бы он ни отпирался и не пытался уверить себя, он был другом, которого Хон всегда надеялся найти, и которого боялся получить, огрызаясь на любое проявление привязанности. Сынчоль пришел к этому, не проявляя ненужной жалости и надменного тепла. Джошуа рассказал ему все. И он никогда не забудет лицо Сынчоля, когда он произнес имя Джонхана вслух. То выражение застывшего удивления и на мгновение вспыхнувшей в глубине его темных умных глаз радости, которую тут же, будто тучами, заволокло что-то темное и мученически-болезненное, такое, что порой вспоминая это, Джошуа думал, что погрузился прямиком в Коцит - реку плача и отчаяния. Это выражение всегда суровое, ровное, не уступающее ни перед чем, вдруг соскользнуло с лица Сынчоля, оставив на его месте другое, живое, и никогда прежде незнакомое Джошуа. Это было лицо человека, который умел плакать и смеяться, пуская эти чувства в свои глаза. Это был человек, который наконец выглядел на свой возраст - на все не слишком великие двадцать лет (должно было исполниться через полторы недели), а не как всегда умный и всегда знающий свое дело старик, которым он выглядел в глазах Джошуа обычно. И тогда он впервые понял, что это не лицо статуи Марса Ультора напоминает ему Сынчоля - это Сынчоль, смотря на статую Марса Ультора в родном Лагере Юпитера научился делать такое выражение лица, которое было бы достойно сына Марса, достойно центуриона одной из лучших когорт в двенадцатом легионе. И Сынчоль был этим человеком, не поймите неверно - но оказалось, что кроме этого человека он мог быть еще кем-то, никогда не знакомым Джошуа. Куда более понятным, человеком, который не воспитывал из тринадцатилетнего негодника, который воровал все, что видел и прятал еду по всем карманам, настоящего легионера ради Нового Рима. Это был человек, который сопереживал парню, не видевшему в своей жизни ни одной мало-мальской радости до тех пор, как прийти в Лагерь Юпитера. Тот, кто делал это не ради империи или из чувства обязанности - а тот, кто мог понять травмы и попытаться исправить их, в своей, особенной манере. Джошуа не хотел признавать, но когда в когорте появилась одиннадцатилетняя София, он взревновал. Это было дело прошлых лет, и это было глупо даже по его собственным меркам, но он ревновал, потому что Сынчоль никогда не казался ему такой отцовской фигурой, какой он был при малявке Чхве. Хон всегда немного боялся его и его силы, которая шла с тяжестью взгляда его темных глаз. И вот теперь он, как дурак, впервые задумался, что возможно, эта тяжесть вовсе не была обусловлена его божественным родством или чувством обязательств, которым он сковывал себя по ногам и рукам. Нет, это была боль, которую Джошуа не знал. И это продлилось достаточно долго, чтобы он смог заметить. Чтобы он смог понять, что не только ему удалось увидеть это, но и что ему позволено увидеть это. Что Сынчоль считает его достойным такого доверия. И это был уже второй человек за каких-то жалких несколько дней, который так отнесся к Джошуа, и теперь он должен был поставить перед собой вопрос: было ли это удивительное стечение обстоятельств, или он был слеп и глух к этому, слишком занятый своей головокружительной армейской карьерой? - Они живы, - сказал Сынчоль и это было единственным, что в словах выдало его близость к этим людям. - И что же они тебе рассказали? Сынчоль был мудр, и он владел военной тактикой, потому они разработали план. Они позволяли римлянам занять территорию у одного из краев Лагеря Полукровок, однако настаивали на идее нападения в достаточно отдаленный день для того, чтобы и вторая сторона могла подготовиться. - Чан не сказал тебе этого, если бы не считал, что это стоит сделать ради победы, - сказал Сынчоль. - Мы все надеемся и ждем Рейну, которая обязана успеть доставить Афину Парфенос до первого августа. Октавиану определенно понравится идея выбрать этот день днем нашего наступления. Позволим ему гордиться его хитростью и жестокостью. Не только дети Афины страдают от излишней гордыни. И, хотя все это были мудрые замечания, было кое-что, что привлекло Джошуа куда больше. Сынчоль и Джонхан были единственными людьми, кто называли Дино "Чаном". Сынчоль развел деятельность, и Джошуа искренне поразился, как много он умудрился сделать, при этом выглядя как безразличный ко всем солдат. Джошуа думал, что покрывает его глупости, но оказалось, что он полностью переманил на сторону греков всю пятую и четвертую когорту (в третьей на его стороне были Вернон и Сынкван, но один из них был центурионом, а второй - сыном Квирина, о котором все еще побаивались говорить слишком громко; казалось, что это сможет сработать). - Вторая когорта состоит полностью из семей и связей, - сказал Сынчоль, напряженно вздыхая. - Поэтому тут я не могу справиться. Даже со властью, что мне дает фамилия Арредондо. Да, Джошуа почти забывал об этом, потому что Сынчоль вел себя настолько как истинный римлялнин, но на самом деле он прибыл в Новый Рим в пятнадцать. И семья Арредондо приняла его под свое крыло, усыновила и назвала своим наследником, потому что за этим стояла какая-то история, о которой никто толком ничего не знал - но факт оставался фактом, что Сынчоль, будучи плебеем, получил фамилию одной из патрицианских фамилий Нового Рима, и он пользовался своей властью, которую ему предоставляла эта фамилия. Значило ли это, что он занял место прежнего главы семейства в Сенате, оказывая влияние на принимаемые решения, или что он управлял второй когортой в том числе и шантажом из-за силы его семьи. Но этой силы было, конечно, недостаточно, чтобы наголо противопоставить ее Октавиану, который не только происходил из одной из наиболее старых семей Лагеря Юпитера, но теперь еще и обладал практически неограниченной властью в походе - несмотря на то, что народный трибун Минхао наложил вето на получение звания диктатора, все прекрасно понимали, что де-факто Октавиан уже был им, и они ничего не могли с этим поделать. Ночью на первое августа Сынчоль не спал, и Джошуа, честно говоря, не мог уснуть тоже. Даже если бы это значило иметь возможность увидеть Дино еще раз, он не смог уснуть. Они сидели и пили какую-то гадость (кажется, это был красный Кул Эйд из запасов Дакоты), и мрачно смотрели на Луну, безмятежно плывущую по небосводу, как будто ее движение не означало опасности для всех них. - Ты должен мне пообещать, - сказал вдруг Сынчоль, прерывая молчания. - Если ты сможешь, всеми силами защити Дино. Я знаю, что отец дал тебе дар, хоть ты им и не пользуешься. Джошуа скривился - потому что не было более бесполезной вещи, чем его ботинки, которые, как уверял отец, могли летать. На них даже не было крыльев и потому Джошуа никогда даже не пытался ими воспользоваться хоть и носил с собой - все же, отцовский подарок, знак проявленной им веры в него и все такое. - Никто из нас не собирается умирать сегодня, - уверенно сказал Хон, стуча по столу кружкой. - Да, если только мы сможем остановить бойню между двумя лагерями, сдержать море чудовищ и остановить безумную первородную богиню, которой мы не нравимся. Как будто очень достойные шансы на выживание, - тут же саркастично отозвался Чхве. - Почему ты просишь взять на себя Дино? Есть что-то, чего я не понимаю? Сынчоль молчал, так долго, что Джошуа не надеялся услышать ответ. - Я хочу держать Джонхана за руку, даже если это будет наши последние мгновения. Это мое единственное желание. И Джошуа постарался принять это. Каким бы жутким не казался голос Сынчоля, звучащий куда страшнее пророчеств из книги Сивиллы, куда страшнее всего, чем обычно пытался запугать их Октавиан. Это была уверенность человека, готового умереть. Джошуа никогда не был готов умирать. Он прожил всю свою жизнь, барахтаясь в зловонной куче, что звалась его судьбой, и пытался не задохнуться. Он проделал свой путь наверх из таких мест, которые другим в страшных кошмарах не приходили (едва ли смертные могли понять всю степень ужаса человека, который сталкивается с монстром на тяжелых наркотиках, и едва ли такой же опыт посещал других полубогов). В жизни Джошуа никогда не было ничего, дороже него самого. Но эти полтора месяца? Они показали ему, что бывает и другая жизнь. Та, в которой ты становишься спиной к спине человеку, которому ты доверяешь больше всего на свете и не собираешься давать ему открыться для врагов даже ценой собственной жизни - и он делает для тебя тоже самое без тени сомнения на лице. Он все еще не научился понимать этого, но казалось, что это не та вещь, которую можно рационально понять, только почувствовать. И, когда он прижался к плечу Дино на горе, где росла волшебная сосна и теперь стояла Афина Парфенос? Он понял. Потому что не имело значения, римлянин ты или грек, любишь ты богов или ненавидишь их за то, как они поступают с полубогами. Есть сила, которая была невыразимо больше и невыразимо опаснее, чем это, и они все проиграли бы, если бы позволили предрассудкам быть выше них. Позволили гордости быть выше них. Позволили быть эгоизму выше них. Дино улыбался ему, как давнему другу. - Рад, что Кловис выбрал правильного парня, чтобы я действовал ему на нервы, - сказал он весело. - Мое имя Дино Ли. Но ты можешь звать меня Чаном. И черта с два Джошуа бы отказался от такого доверия.