Demigod's forgotten stories

Признаться честно, Минхао никогда не думал о Римской Империи. Даже несмотря на то, что он буквально жил в реплике таковой, это никогда не было причиной его размышлений. Он куда больше был занят решением куда более простых и бытовых вопросов, которые не касались величия Нового Рима напрямую - он защищал права плебеев. Хотя об этом в Лагере Юпитера предпочитали вслух не говорить, правда была в том, что даже в таком месте, где жили полубоги, существовало расслоение. И, слава богу, они не додумались до того, чтобы ссориться по поводу величия божественных родителей между собой, потому что более жалкого способа превратиться в кучу пепла и представить было невозможно. Лагерь Юпитера существовал по принципу города-государства. Полубоги, которые жили в казармах вырастали, чтобы войти в границы города, в котором был колледж, работа и дальнейшая жизнь, совсем необязательно включающая в себя борьбу с монстрами и поиски подвигов. Некоторые, наиболее уважаемые, становились сенаторами, но остальные могли жить обычную жизнь, заводить семью и не знать ничего, что преследовало их в начале жизни. И, конечно, рождались дети. Наследники богов, наследники полубогов, дети, которые могли ни разу не выйти за пределы Нового Рима до тех пор, пока не будут приняты в легион и отправлены в поиск. Семьи, живущие в Новом Риме достаточно долго, превращались в патрицианские семейства - а за плебеев тут считали всех, кого приводила богиня-волчица из-за границ города. Тех, кто до вступления в легион никогда не видел Терминуса, не смотрел на Виа Принципиа как на обычную улицу. Именно поэтому со временем Лагерю понадобился защитник таких полубогов. Их было много, но у местных наследных семей были годы выстраивания своего статуса внутри Лагеря Юпитера. Так появилось звание народного трибуна. Никто не делал из этого слишком большого дела, это место мог занять кто-то, кто отслужил в легионе не менее пяти лет, происходил не из семей Нового Рима и был готов взять на себя это звание. Обычно, народными трибунами становились дети Ювенты, богини справедливости, так как это казалось разумным решением, логичным и, ну, справедливым. Но последняя дочь богини, Джастис Квин (да, кто-то реально назвал дочку справедливостью. Минхао мог бы поспорить, что это Ювента лично подкинула идею), погибла во время сражения с Полиботом. Танатос не был так любезен, чтобы вернуть к жизни всех полубогов, в особенности тех, что пострадали в конце битвы, когда он вошел в полную силу. Таким образом место народного трибуна впервые в истории занял сын Немезиды. Минхао, честно говоря, считал, что ничего странного в этом нет - месть была другой стороной медали справедливости. Ну или он и его мать предпочитали так считать, во всяком случае. Минхао не понаслышке знал, что это такое. Семейная жизнь всех полубогов была дерьмовой, и он не мог бы хвастаться тем, что он чем-то страдал больше других, но у него были свои темные стороны. И едва ли кто-то мог бы сказать, что Минхао был плох в качестве вершителя справедливости - он самостоятельно поспособствовал тому, чтобы его отец сидел в тюрьме. И, для сына Немезиды, разве это не была наиболее мягкая и добродушная месть из всех, что вы могли представить? Боги мстили, обращая людей в животных, растения или подвергая их вечным страданиям даже после смерти - по сравнению с этим простое столкновение со системой наказаний в Америке было, ну, практически благословением. Однако именно старания Минхао в качестве трибуна привели к тому, что он оказался за границами лагеря, вооруженный только своими нунчаками (и вы не представляете, какой путь пришлось пройти, чтобы заставить сыновей Вулкана переплавить ему пару копий из Имперской стали в нунчаки). Ну что поделать, если он не был большим фанатом традиционных способов борьбы, предпочитая восточные? Корни стоило уважать - даже если эти корни происходили от человека, которого Минхао ненавидел последней клеткой своей души. Октавиан всегда был занозой в заднице - еще до того, как получил звание авгура. Чего только стоили его рассказы о греческих полубогах, которые были врагами Рима, после того, как он вернулся с неудачного поиска в свои двенадцать? Ладно, стоило отдать должное, греческие полубоги все же существовали, но тогда никто этого не знал, и Октавиана все считали буйнопомешанным. Что, строго говоря, было справедливо. К сожалению, со временем об этом все забыли, потому что тот освоил один из самых опасных навыков, которым может обладать полубог в Новом Риме - болтовню. Минхао, с его любовью держать слова при себе и говорить только по делу, никогда не смог бы посоревноваться с этим абортышем Аполлона в том, как запудривать людям мозги сладкими речами. Даже преторы едва сдерживали его, вынужденные давить на сенат своим статусом, и одно дело было, когда был кто-то, кто мог это сделать. И другое, когда Рейна ушла, а Минхао уже использовал все свои силы, чтобы наложить вето на занятие авгуром еще и должности претора. Все адекватные в лагере (что необязательно значило плебеи, на самом деле) и так понимали, что Октавиан получил негласный статус диктатора, но позволить ему взять его напрямую было нельзя. Достаточно было и того, что он обозвал себя Великим Понтификом - титулом, который никто за всю историю Лагеря Юпитера не брал наглость на себя возложить. Во время экстренного собрания сената Минхао воспользовался всеми лазейками и всей своей наглостью, и даже немного - силами матери, чтобы избежать худшего. Единственная проблема, что материны силы всегда действовали по принципу "глаз за глаз", и, запретив брать титул, Минхао понимал, что вскоре так или иначе отдаст свой. То, что Октавиан умудриться вместе с этим осудить его за превышение полномочий (несмотря на то, что оспорить наложенное вето он уже не в силах) и выгнать Минхао на улицы Нью-Йорка - вот что было неожиданностью. Итого, Минхао было запрещено приближаться к защитным границам легиона, получать помощь от любого из полубогов. А "союзники", которых авгур где-то нашел, которые были буквально монстрами, имели право нападать на Минхао, так как он больше не был защищен легионом. И, ладно, если бы врагов было один или даже пять - с этим Минхао мог бы справиться. Но их были десятки, и они могли нападать в любое время дня и ночи. А Минхао прогнали, даже не дав ему пары завалящих долларов, что не давало ему возможности уехать за пределы Бруклина, в котором он застрял (Хоши, конечно, оценил бы Бруклин, потому что тут жил его любимый Человек-Паук и все такое, но Минхао это не слишком-то примиряло с действительностью). Быть в бегах невесело, и, типа, Минхао в курсе об этом из первых рук. Он все детство провел, путешествуя в ящике в багаже грузовика, на котором отец с его бандой других китайских нелегальных эмигрантов, которые обосновались в Америке для ведения какого-то определенно незаконного бизнеса. Минхао почти было любопытно, была ли идея того, что они все окажутся наказаны достаточно возбуждающей для богини мщения, что она решила сойтись с его отцом. Хотя нет, постойте. Ему абсолютно точно ЭТО не было интересно. И, ладно, в том, что Америка была огромной, был один несравненный плюс - там можно было затеряться, и Минхао как никто это умел, потому что в девять он решил, что с него хватит и он сдаст отца с попутчиками. Он потерял семью в обмен на эту справедливость, и это был первый и единственный раз, когда он не жалел о том, что он воспользовался этим справедливым и мстительным обменом. Немезида могла считать это равноценным, но Минхао никогда так не считал. С другой стороны, в этом и была жестокость, которую боги, не общавшиеся с его матерью, не могли познать - после того, как ты пользуешься ее помощью, ты не можешь знать, как она взимает свою цену и в каком объеме. Было ли изгнание из лагеря его ценой за вето, которое он наложил, запудрив сенату мозги? Или только потеря места трибуна, а изгнание было просто личной местью Октавиана? Это тоже были не вещи, о которых Сю предпочел бы думать, и он не думал - в основном потому, что у него не было никаких физических сил для этого. Монстры не давали ему спать, не оставляли ему и шанса на передышку, и Минхао знал, что это лишь вопрос времени, когда он упадет от бессилия, и они смогут вдоволь повеселиться. Хотя он, кажется, и так достаточно веселил их, пока они играли в излюбленную игру всех монстров "загони полубога". И тогда, впервые в жизни, Минхао постигла удача. Ну, знаете, месть и удача - такие понятия, немного антагонистичные. По крайней мере Немезида считала так, по мелочи ссорясь с Фортуной или просто ради удовольствия портя что-нибудь, что должно работать. Да, это Немезида придумала подкручивать настройки на машинах-хватайках, чтобы вы ни за что и никогда не достали из нее никакой игрушки. Вот такая вот она была, его мать. Его удачей был молодой незнакомый полубог с луком, который с пожарной лестницы отстрелял всех его врагов, ни разу не промазав, и спустился к нему, сияя, как начищенный пятак. - О, какая удача, что я тебя нашел! - заявил он, и улыбнулся. - Хотя, строго говоря, это не так уж хорошо, учитывая, что мы с тобой из разных лагерей?.. Джун - так звали этого сияющего парня - был одним из ребят Лагеря Полукровок. Не поверите, сын самой Тихе, богини удачи и счастливого случая. Собственно, худший вариант для встречи сыном богини мстительности, но Минхао не приходилось выбирать. Джун отвел его в свое убежище, накормил и дал ему поспать двенадцать часов, прежде чем стал расспрашивать. - Ах, значит тебя изгнали. Ну, было ожидаемо, - пространно отозвался он. - Я тут вроде как за шпиона, если позволишь. Хирон прав, кому, как не сыну самой удачи можно доверить лазать вокруг Лагеря Юпитера? Удача была штукой сложной, как скоро понял Минхао, потому что она никогда тебя не слушалась, и не распространялась ни на кого, кроме самого Джуна. Он был, как Обеликс, только если бы Обеликса искупали в зелье удачи в детстве - он всегда выходил сухим из воды, всегда избегал опасности в последний момент и всегда находил то, что надеялся найти - но только в том случае, если он был один. Другие люди тут же сбивали его сияние хозяина четырехлистного клевера и он уже не мог быть так уверен в том, что все, чего он пытается добиться, пройдет хорошо. И, ну, это было довольно печальное обстоятельство. Ты мог быть либо вечно одиноким, либо вечно выслушивать от том, что ты не сильно помогаешь с удачей, будучи сыном Фортуны. Оба варианта были так себе. Еще немного неловко было, что Минхао чувствовал, что висит на парне грузом - у него была задача, но одно присутствие Сю стирало возможность ее удачного исполнения. Опять-таки, не то, чтобы Минхао не отомстил Октавиану за изгнание выдав все планы и арсенал грекам (общаться через радугу было более чем странно, но он старался делать вид, что его это не смущает), но его информация была устаревшей, и притягивали ли римляне новые войска или нет, он предсказать не мог. Но, по крайней мере, он сообщил им о наличии у римлян онагров, что отнюдь не стало хорошей новостью для защищающейся стороны. Не то, чтобы Лагерь Полукровок был защищен осадными башнями, да? Несмотря на то, что матери Джуна и Минхао находились в естественной антагонистической войне (даже если вела ее одна Немезида), между ними было много общего. Они были китайцами, а их отцы были полными говнюками - что, в общем-то, не было новостью, если вы были ребенком-полубогом, но все же. Но, что было забавно, их силы работали очень похожим образом. Джун тоже должен был расплачиваться, если он намеренно пытался перетащить удачу на свою сторону. - Видел старые статуи? Удача - это колесо. В один миг ты сверху, а в другой - снизу. И если ты специально тянешь себя вверх, то очевидно, что после этого моментально слетишь вниз. Именно поэтому нужно просто доверять удаче, а не пытаться управлять ею. Он не сказал этого, но Минхао понял - Джун призвал удачу, чтобы найти римлянина, а ему достался Минхао, которого из лагеря изгнали. Но, честно говоря, из них выходила неплохая команда. Минхао знал, куда и как пойдут римляне, и помогал Джуну выслеживать их. В бою они тоже хорошо сработались, хотя серьезно, одна удача спасала Минхао от того, чтобы в него, дерущегося в ближнем бою, не попадали стрелы Муна. Что, ха-ха, было довольно иронично. А потом Джун привел его в Лагерь Полукровок. И это было место, которое Минхао полюбил с той же секунды, как видел этот залив Лонг-Айленда вдалеке, лес и домики. Сю никогда не мог четко сформировать этого чувства, но ему не нравилось в Лагере Юпитера. Он был слишком строг и обязателен, полон церемониалов и традиций, которые не имели никакой практической ценности и только замедляли их. Минхао бы с большей радостью бы просто подрался с Октавианом, чем пытался бы переплюнуть его в ораторских боях в сенате. Греческие полубоги не знали таких проблем. Им разрешалось драться, чтобы решать неурядицы. Им разрешалось ненавидеть друг друга, они могли позволить себе не делать хорошие мины ради соблюдения порядка. Они жили хаотично и часто двигались, исходя из собственных чувств. Они позволяли всему в мире вести их, управлять их судьбой, и не беспокоились о том, чтобы вести себя правильно, потому что правильным было не то, что кто-то когда-то постановил, а то, что они чувствовали правильным. И, если они ошибались в этом? Они принимали эту ошибку без сожалений. Минхао был очарован природностью и естественностью того, как работал мир этих людей, очарован тем, что они позволяли жить себе в мифе, а не в империи. Именно здесь он впервые увидел портрет своей матери - дети в домике Немезиды (который теперь был и его домиком, и было приятно быть не единственным сыном пугающей римлян богини, которая казалась им противоестественной, так как нарушала римское право своим первобытным желанием мести, а не справедливости) рисовали ее и даже делали статую, потому что после Войны с Кроносом Лагерь делал все, чтобы поддерживать всех божественных отпрысков равноценно. Было приятно быть частью семьи, даже если ему не слишком хотелось задумываться о том, насколько много интрижек примерно в одно время могло быть у бога - потому что в домике Немезиды их было всего пятеро, а в других домиках детей-полубогов могло быть и по двадцать человек. Но лучшей частью всего этого, конечно, был Джун, самый странный из детей Тихе, который отказался от одиночества ради помощи другим. Обычно дети богини удачи держались от других поодаль, слишком ценя свою природную броню, которую им дарило происхождение. - Мне не нужна победа в лотерее, я хочу быть полезным и приносить мир, - сказал как-то раз ему Джун, когда они сидели на берегу озера после очередного раунда военного совета в Большом Доме. - Я лучше откажусь от своей удачи, но сделаю все, что в моих силах для помощи другим. Минхао не мог не восхищаться им. Если бы он точно знал, что любое его действие будет удачным, если он просто откажется от остальных людей, смог бы он? Учитывая, что Минхао и до того был одиноким полубогом, который ни с кем не сближался? Джун был другим, вылепленным из какой-то волшебной глины, явно не обычным человеком со слабостями. Минхао легко разгадывал, что в этом было влияние детства, которое могло быть очень графичным, если ты послушаешь истории детей богов, но он не знал точно. - Это было не самое удачное время, - сказал ему Джун однажды, и у Минхао отпал интерес спрашивать, потому что выбор слов определенно значил, что ничего хорошего в этой истории он не услышит. - Мой отец был адреналиновым маньяком, и, узнав, что в него влюбилась сама воплощенная удача? Кто устоял от того, чтобы испытывать, насколько далеко добирается ее благословение? А когда он узнал, что я всегда могу избежать худшего исхода? Было жутко думать о том, что мог сделать отец, помешанный на подходе к границе, из-за которой не возвращаются, с ребенком, который точно не смог бы через нее перепрыгнуть. Единственное, что было действительно успокаивающим в связи с этим открытием - это то, что если бы не произошло только самого худшего, Джун должен был остаться в живых. Это было бы большее, что он мог бы попросить у богов. Поэтому утром, когда они ждут появления Афины Парфенос и Рейны, в надежде, что конфликт погибнет до того, как погибнут все полубоги (что довольно оптимистичная надежда), Минхао решает впервые в жизни попытать удачи и целует Джуна. Тот усмехается, покрепче перехватывая свой колчан, прежде чем отправиться вперед следом за колесницей Клариссы. - Я отомщу тебе за это, когда вернусь. И, черт возьми, если бы Минхао не нашел это комичным.