Он вернулся

Баки выходит за кофе. Ему просто нужно проветрить голову, глотнуть свежего ньюйоркского смога вдали от шуточек Алексея, упрёков Сэма и Боба – живого воплощения гранаты с выдернутой чекой. Лифт уже починили, но он спускается по лестнице, то и дело здороваясь с ремонтниками, привычно игнорируя их любопытство или неодобрение. Он оглядывает улицу, пока ему делают капучино: внизу завалы почти разобрали, только взорванный небоскреб торчит сломанным зубом. Как напоминание о недавних жертвах. Человек рядом тоже смотрит на небоскрёб, и хотя он стоит к Баки спиной, тот по его опущенным плечам читает: «Да сколько можно громить этот несчастный город?!» Наверное потому легко читает, что думает о том же. Баки забирает стаканчик с кофе и едва не давится первым же глотком. Потому что человек оборачивается. Потому что узнавание едва не сбивает с ног, бьёт в живот старым добрым хуком, так что становится нечем дышать. Это Стив. На углу улицы стоит Стив-Капитан-Америка-Роджерс и смотрит на Баки. Хорошо считаться мертвым — лучшая в мире маскировка. Стива не узнают, обходят, как остальных прохожих, обтекают, как камень, как очередной обломок бетона. Баки едва не сбивает кого-то с ног, потому что не видит никого. Никого кроме. — Это Щелчок? Читаури? Альтрон? Чёрт, в какую петлю я попал? Стив выглядит измученным и смотрит будто сквозь. Словно и в реальность Баки он не верит, поднимает руку, а Баки вспоминает вдруг, что два года назад он тем же жестом настраивал машину времени для прыжка в прошлое, чтобы не вернуться. — Стив, стой! Стой! — Баки поднимает раскрытые ладони, и забытый стаканчик с кофе падает, обрызгивая ботинки. — Стой, это не петля. Ты вернулся. Он забывает, что вышел за кофе, что обещал вернуться и закончить разговор. Баки забирает байк, пижонски припаркованный прямо в холле первого этажа и увозит Стива домой. У Стива не было его пять лет между щелчками, у Баки Стива — бесконечные два года после. И это уже после нового данного обещания “до конца”. Нет уж, Баки его больше вообще из поля зрения не выпустит, будет с ним в сортир ходить, потому что к черту! К черту эту идиотскую жизнь с постоянно меняющимися правилами. Баки всех готов послать к черту, если только так он сумеет остаться со Стивом. Стив не возражает. Он пугающе тихий, от его хватки на талии Баки остались синяки, а теперь он вот так же держится за края ванны. — Сейчас вымоем тебе голову, потом перекусим сэндвичами и уложим тебя спать. Стив не спорит, он намертво стискивает зубы, изо всех сил сдерживает дрожь. Это не от холода, вода в ванной горячая настолько, что едва можно терпеть. Баки намыливает его волосы, гладит сведённые судорогой пальцы Ничего, это не страшно, он будет рядом. Как ни странно, Стив засыпает. Сворачивается в комок, как когда-то, утыкается лбом Баки в плечо, намертво вцепляется в его майку, закрывает глаза и мгновенно отключается. Баки гладит его по мокрым отросшим волосам, по напряжённой даже во сне шее, по плечам. Телефон звонит, и он отключает его не глядя. Мир со своими заботами может идти к черту. Весь, даже Конгресс. Баки засыпает только через несколько часов, когда за окнами темнеет, чтобы меньше чем через час проснуться от голоса Стива: — Баки? Баки! — Я здесь. Баки садится, жесткие пальцы вцепляются в его живую руку, потом в бионику. Баки не снял её на ночь и теперь этому рад. Стив притягивает его ближе, шепчет в ухо: — Почему темно? Стив дышит часто и так напряжён, что это почти больно слышать. За окном и правда темень, городские власти экономят на освещении, им опять нужны деньги на восстановление и компенсации. — Так ночь, — говорит Баки как можно спокойнее, а самого продирает недавними воспоминаниями. Перед глазами стремительно расползающийся мрак снова затапливает город, только теперь в этом городе снова есть Стив. — Программа экономии, помнишь? Могу холодильником подсветить. Шутка неловкая, но она помогает. Баки чувствует, как плечи Стива расслабляются под его рукой. Он гладит судорожно сжатые пальцы, прижимается губами к виску. — Сколько меня не было? — хрипит Стив. Прошло четверть часа, не меньше. С улицы просачиваются звуки, наполняют темноту жизнью. Настоящей жизнью спящего города, а не только звуком их неровного дыхания. Они опять сползли на кровать, Баки почти всем весом наваливается на Стива, придавливает, укрывает собой. Пальцы того обманчиво спокойно лежат на боках Баки, готовые сжаться при любой попытке отодвинуться. — Пару лет. Тут такая ерунда получилась, ты вроде вернулся, только старый. Т-ш-ш-ш, — он придавливает Стива сильнее, притягивает его ладонь к своей щеке, трётся о неё отросшей щетиной, отвлекая. — Тот ты будто бы прожил жизнь без меня, выбрал Пегги. Да не дергайся ты, он уже умер. — Петля, — выдыхает Стив. — Она, чем бы эта дрянь не была, — соглашается Баки. Нужно добраться до Стрэнджа. Раз уж всплыли любимые им парадоксы реальности, в консультации он не откажет. Может, подскажет, как быть с Бобом. — И ты что ж, два года на голодной диете? Баки ухмыляется, некоторые вещи не меняются никогда. Ревность Стива при упоминании Пегги, например. С самой Пегги у Стива сложились отличные рабочие взаимоотношения, но вот Баки попыток флирта с ней в самом начале знакомства он так и не простил. — Как видишь, ни с кем не съехался. Баки целует обветренные губы, гася любые вопросы и сомнения. Узнаванием прошивает всё тело, остатки сна смывает выпущенным на волю желанием. Со Стивом всегда — правильно, с самого начала было так, даже когда не умели ничего и только бестолково лизались, как щенки. Сейчас Баки, как настройщик пианино, пробегающий пальцами по клавишам, ловит малейшее несовпадение, но его нет. А Стив — есть, жадный, изголодавшийся. Получается до смешного похоже на их первый раз: Стив торопится и жадничает, Баки — нежен, но контроль перехватить не даёт. Силы у Стива не меньше, так что он уступает не силе, а тому, как Баки дует на кожу, прежде чем поцеловать, тому, как он говорит: «Я с тобой. Как же я скучал по тебе, ты знаешь. Ты, как солнце, Стиви. Ты моё солнце». В голове звенит от счастья, Стив с ним, он вернулся. Баки спросит позже откуда и как. В спальне по-прежнему темно, но теперь эта тьма совсем другая, она подхватывает их и качает на своих волнах, их обоих. Стив всхлипывает, словно к нему вернулась астма, притягивает ближе, скребет ногтями. Ногти соскальзывают с бионики, а следы от них на коже горят правильно и сладко. Горячие тёмные волны захлестывают, накрывают и уносят на глубину. Под веками вспыхивает ослепительный свет. Выплеснутые ночной тьмой под простыни, они продолжают держаться друг за друга, засыпают, не расцепляя объятий.