Искусство Смерти

«All the things I find beatiful

have a darkness about them»

Смерть всегда была недооценена.Люди боятся её, отворачиваются, делают вид, будто она где-то далеко. Но истина проста: смерть — единственное настоящее, что у нас есть. Она обнажает суть человека. В его последнем взгляде нет ни маски, ни притворства. Только он сам. Одни умирают тихо, смиренно. Другие цепляются за жизнь с криком, как звери, загнанные в угол. Но есть те, чья смерть может превратиться в нечто большее. В символ. В скульптуру. В искусство. Пентхаус занимал весь верхний этаж небоскрёба.Пространство — огромное, открытое, почти без стен. Он был воплощением чрезмерного богатства.Здесь всё кричало о деньгах — но не о вкусе.  Только прозрачные перегородки из стекла и свет, отражающийся от полированного мрамора. Под ногами — белоснежный камень с золотыми прожилками. Настоящий мрамор, холодный, словно в соборе. Ковер цвета слоновой кости лежал посреди зала, словно остров роскоши. Потолки были выше пяти метров. Из них спускались длинные нити люстр, сверкающих, как капли хрустального дождя. Каждое движение отражалось в их гранях, множилось в сотнях бликов. Огромные панорамные окна выходили на город. Ночь за ними светилась неоном: рекламные огни, трассы, линии света, будто сама цивилизация была ещё одной декорацией. По углам — картины. Современные, абстрактные, слишком дорогие, чтобы кто-то понимал их смысл. Золото на чёрном фоне, линии крови, размазанные кистью.На стеклянных полках под софитами выставлены античные статуэтки — Зевс, Афродита, римские бюсты. Настоящие или подделки, было неважно: главное, что блестело и дорого стоило. В углу возвышался шкаф с коллекцией вин, редкие бутылки, каждая с этикеткой как произведение искусства. Но ни одна из них так и не была открыта — вино здесь было не ради вкуса, а ради демонстрации статуса. На одной из стен висели охотничьи трофеи — оленьи рога, шкура медведя. Дикий зверь, убитый ради фотографии, был превращён в интерьерную игрушку. На низком столике возле дивана из чёрной кожи лежали журналы: Forbes, каталоги аукционных домов, распечатки с банковскими отчётами. На первой странице — его имя. Всё это пространство походило не на дом, а на витрину.Храм тщеславия, в котором сам хозяин был главным идолом. Но главным был центр зала.Там находилась инсталляция, которую хозяин пентхауса называл «фонтаном». Стеклянная  понарама спускалась с потолка, из неё падали тонкие струи воды. Они стекали по зеркальной колонне и уходили в каменный бассейн на полу. Казалось, будто дождь застрял в вечности, падая, но никогда не заканчиваясь. Вода переливалась в свете ламп, отражала хрусталь и город за окном. Всё было выверено, рассчитано, идеально симметрично.Но сегодня идол падал.Сегодня его дом превращался в его мавзолей. Мужчина был прикреплён к вертикальным металлическим опорам на понараме фонтана, в центре, будто распятие. Его дорогой костюм разорван, галстук валялся в стороне. Рот затыкала тряпка — не для тишины, а для эстетики. Крик портил бы гармонию. Но тишина, наполненная страхом, звучала сильнее. Она — молодая девушка — стояла рядом. Стройная брюнетка, волосы убраны в низкий хвост, темная блузка без лишних деталей ка и брюки, черные кожанные перчатки, облегающие руки с точными движениями, будто художник у мольберта. В руках — плойка, её оружие, её кисть. Металл раскалялся, и воздух наполнялся запахом горелой кожи. Он дёрнулся, выгнулся, пытаясь уйти от огня, но ремни впились в тело, удерживая его крепко.Она прижала плойку к его груди. Кожа зашипела, и на поверхности проступил круглый, чёткий ожог. Почти идеально ровный. Она наклонилась к его лицу.Его глаза метались, полные ужаса и непонимания. Ее же глаза были полны наслаждения, удовлетворения и уверенности. — Тебя учили прятать свои пятна, — сказала она тихо, почти нежно. — А я научу показывать их. Из кожаной большой сумки она вынула металлический прут и начала закреплять его руку к стеклянной конструкции. Движения были методичными, уверенными. Каждый узел, каждый угол — как часть продуманной композиции. Вскоре его силуэт стал частью фонтана, вросшим в холодный поток воды. Капли стекали по его коже, смешиваясь с потом и кровью, превращая его тело в живую скульптуру. Свет отражался от воды, создавая иллюзию, что он растворяется, исчезает в этих переливающихся бликах. Она достала осколок стекла — заранее приготовленный, гладкий и блестящий. Вставила его под ремень так, чтобы вода стекала по нему и падала на его грудь, словно луч прожектора. Теперь ожог выглядел, как центр композиции. Мужчина задыхался, хрипел сквозь мокрую тряпку. Она смотрела на него без эмоций. Не человек. Материал. — Искусство требует боли, — произнесла она, отходя назад, оценивая работу. — Твоей боли. Отойдя к входной двери, она вернулась через несколько минут с тяжёлым ведром. Внутри лежала глина — серая, холодная, пластичная. Настоящий материал для скульптуры. Мужчина зашипел, замычал, дёрнулся, когда она зачерпнула комок рукой.Она прижала ладонь к его щеке и начала размазывать слой. Медленно, методично. Как художник, наносящий краску. Сначала нос. Потом лоб. Потом губы, сквозь которые он пытался выдохнуть крик. Глина заполняла каждую морщину, каждый изгиб. Лицо постепенно теряло человеческие черты. Оно превращалось в маску. В застывшую гримасу ужаса, запечатлённую навсегда. Он задыхался, но дыхание лишь усиливало эффект: влажная глина прилипала крепче, трескалась от напряжения мышц. Его глаза расширялись всё сильнее, пока она не провела пальцами по векам и не закрыла их. — Так лучше, — прошептала она. — Ты никогда не умел смотреть правде в лицо. Она слепила поверхность ровнее, пригладила края. Вскоре перед ней стояла не жертва.Перед ней стояла статуя. Свет воды и стекла, ожог на груди, и глиняная маска — всё складывалось в идеальную композицию. Он был частью её выставки. Человеком, исчезнувшим, но оставившим после себя форму. Она отступила назад, оценивая работу.И впервые — позволила себе лёгкую улыбку. Он ещё жил. Но это уже не имело значения.Для неё он давно умер.Осталась лишь скульптура.