If She hadn't meant us to fly, She should've taken our wings

Вот моё крыло —

Это тебе станет защитой.

Я люблю тебя —

Значит с тобой ничего не случится.

В заключение можно сказать, что при данных условиях исследования, использования конкретных инструментов исследования (Приложение 4) и общего технического оснащения лаборатории, невозможно однозначно определить наличие прямой связи мозг-крылья. Не удаётся проследить момент появления нейронной связи, а продолжать эксперимент после предложения действий из пункта 3.11 все испытуемые сочли для себя невозможным. Хоть научный подход и потерпел поражение, в ходе сбора теоретической информации для исследования были подтверждены теории: летающие испытывают трудности с полётом при болезнях (орви, повышенная температура, лихорадка), психических заболеваниях (БАР, депрессии и т.п. психические состояния в которых фигурируют чувства усталости и крайней подавленности). Также подтвердилось, что зависимости, в особенности наркотическая, могут повести за собой нарушение функционирования крыльев, вплоть до полной потери контроля и ощущения. За сим, направляю запрос на получение разрешения и финансирования для дальнейшего продолжения исследований.

Эрнест Шток,

в своей второй научной работе,

посвящённой нейрологическому

строению человеческих крыльев.

***

Гарри с шумом втягивает через трубочку последние капли своего напитка: безалкогольный коктейль на сиропе, минералке и ещё одном сиропе. И, конечно, много льда, потому что на вечеринке не может быть напитков, в которых нет льда, это правило каждой уважающей себе вечеринки. Считалось, что вечеринки в сорок первом участке себя уважают, хотя кроме Гарри их никто и не спрашивал. — Дай-ка подумать… — гудит Торс за общим столом. — Я никогда не… никогда не… Я никогда не ломал себе руки! И ноги! Вообще никаких костей не ломал! — не без гордости заявляет он, и стакан с глухим пустым звуком опускается на столешницу. Вызов брошен. Собравшиеся за столом переглядываются. Честер выпивает свой шот моментально. — Не пизди, тебе ломали нос! Трижды! — сразу же после этого визжит он. Жюдит задумчиво крутит свой шот на подставке, но так его и не выпивает. Ей нечем поделиться. — Подрался в школе, — говорит Санденс, после чего опрокидывает в себя третью стопку подряд. Трант, странным образом оказавшийся между Честером и Эльфбоем, выпивает свой напиток. — Нос состоит не только из кости, но и из хрящей, и внешне бывает невозможно определить, что именно пострадало. И это не считая того, что даже медицинские работники часто некорректно использует термин «перелом носа». Так что нельзя утверждать, что сержант Торсон жульничает. Честер присвистывает от удивления, но видно, что его внимание захвачено не собственным промахом и новым анатомическим открытием, а пустым стаканом в руке консультанта. — Когда ты успел?! — Давно! Ещё в университете. Я был пьян и весьма неудачно упал, — смеётся Хайдельштам, словно в этом действительно есть что-то смешное. — Ещё и пьян! Где это было? Что ты сломал?! Даже Фишер немного морщится от громкости и недовольно шипит, но Трант отвечает так, словно не ему сейчас чуть не выбили барабанные перепонки. — Это была крыша и, повторюсь, я был пьян, и падение пришлось на рабочую руку, так что после этого мне пришлось срочно учиться писать другой. Я бы предпочёл иные обстоятельства, но навык действительно полезный и много раз выручал меня в самых- — Трант осекается, когда Маклейн одобрительно хлопает его по плечу, довольно сообщая, что так и знал, что у их паиньки-консультанта что-то да припрятано из прошлого. Игра продолжается, и ход теперь у Жюдит, но Гарри уже не слушает. Щуря глаза, словно это обязательная часть процесса и действительно может помочь, он пристально смотрит на Транта и думает. Нельзя сказать, что Трант с неохотой рассказывает о себе. В основном его никто и не спрашивает, чтобы он мог что-то рассказать, а то, что есть, он зачастую говорит только в контексте работы или совсем отвлечённых тем. Что-то, что мало кто запомнит. И поэтому то, что он сказал сейчас, кажется слишком важным. Гарри не знает даже вид головоломки, попавшей к нему в руки, но он всё равно крутит её со всех сторон, стараясь не найти, но придумать недостающие части. Что Трант мог делать на крыше? Что он мог делать там пьяным? Люди не бывают на крыше пьяными просто так, Гарри знает это лучше всех. У него была зависимость. Факт очень важный, но полученный совершенно случайно, когда Гарри даже толком не знал, что за человек перед ним стоит. Но зависимость от наркотиков не аналогична зависимости от алкоголя, они не взаимосвязаны, хотя и могут усугублять друг друга. И это всё равно не отвечает на самый важный вопрос. — Септим за твои мысли? — Ким садится на соседний стул, осторожно поглядывая на него, уставившегося в никуда задумчивыми глазами. Гарри моргает и его рот срабатывает быстрее, чем он успевает себя остановить. — Почему Трант сломал руку? Ким переводит взгляд на консультанта за общим столом, у которого определённо здоровы обе руки, и более того, обе заняты весьма активной жестикуляцией, призванной что-то объяснить. Гарри видит, как непонимание отражается на лице напарника, и спешит объясниться. — Он сказал, что однажды сломал руку упав с крыши, когда был пьян. Ким, люди не падают с крыш. Мы же, ну, — Гарри тычет пальцем в перья и пух, тут и там катающиеся по полу помещения. Когда бровь Кима начинает принимать опасный угол, он тут же спешит исправиться. — Не все, да, я знаю, но у него есть! — по какой-то причине он понижает голос до шёпота, достаточно громкого, чтобы перекрывать музыку, но недостаточно, чтобы услышал кто-то, кроме Кима. — Даже умея летать, можно упасть. Не рассчитать, не успеть, и подобное. — “Забыть о них” остаётся непроизнесённым, но на собственном опыте оба знают, что это тоже возможно. Ким пододвигает Гарри его свежий стакан, содержимое которого могло бы убить диабетика одним своим запахом. — Скорее всего, просто имела место быть неосторожность. Если тебе так нужно, ты можешь спросить его сам, — бросает короткий взгляд за стол, где только что открыли новую бутылку. — Если к концу он ещё будет в состоянии разговаривать. Гарри мычит что-то похожее на согласие и присасывается к стакану. Углеводы заставляют мозг работать, а один из двух дюжин жителей этого самого мозга говорит, что всё не так просто. Кто-то недоговаривает, мессир. Десятки раз видя, как легко раскрываются золотистые крылья, нельзя даже ради эксперимента предположить, что о них могли забыть в момент опасности. Это безумие. Это инстинкт. Даже если это не поможет, вы всё равно будете махать руками, чтобы не упасть, когда споткнёсесь, также и здесь. Нельзя забыть, что падая нужно раскрыть крылья, потому что они раскроются сами, и этого достаточно, чтобы из падения уйти в планирование, это может каждый. Только если— Гарри пытается откашляться от сиропа, попавшего ему в нос, пока Жан, который из-за новых лекарств взял на себя роль трезвого товарища, подходит к Транту, увлечённо рассказывающего очередной непростительно длинный анекдот, и кладёт руку ему на плечо. Тот поворачивает голову, не прекращая говорить, и с удивлением смотрит на стрелки часов, подсунутых Жаном. Гарри прижимает к лицу салфетку, любезно предложенную Кимом, когда двое выходят из помещения. Трант машет на прощание, пока Жан уверенно держит руку на его спине, подталкивая в направлении дверей. Детектив провожает их взглядом, а потом снова смотрит на пух на полу и начинающее формироваться перекати-поле.

***два месяца спустя***

У них действительно не было времени вызвать подкрепление. Мотокарета осталась за мостом, ни один из них не добрался бы до неё вовремя, а драгоценное время бетонным песком высыпалось из их рук. Он же хрустел под их ногами от быстрого бега, крошкой вылетал из под ботинок. Грозовые тучи сгущались над головой. Сгоревший квартал никогда не был рад гостям. Жан, ни раз и ни два попадавший там в престрелки, прекрасно это понимал, и, конечно, попытался сделать то, что у него получалось до нелепого плохо — защитить. — В шесть разводят мосты, я не доберусь, — у Транта пока хватает дыхания, и он не сводит глаз с убегающего от них парня. — Долети, блядь! — рычит в ответ Жан. Преступник сворачивает за угол, и Трант использует это в своих интересах. — Налево! Викмар чертыхается и бежит туда, больше не пытаясь отдавать неразумных приказов. Потеряться среди разрушенных домов легче лёгкого, когда не знаешь, что ждёт за поворотом. Но если смотреть сверху — всё как на ладони. — Ублюдок, — ругается Жан, и в следующую секунду за его спиной раскрываются два крыла. Тёмные, в цвет волос, с мощными плечами, готовые поднять в воздух на порядок больше одного человека. Оттолкнувшись ногами от земли Жан в мгновение ока оказывается в воздухе, стремительно набирая высоту. С земли он похож на хищную птицу, высматривающую свою добычу. Может Жан и ожидал, что Трант последует за ним, но проверять этого не стал и уже не останавливался. В небе он быстрее, чем на земле и это единственный способ настигнуть их беглеца. Трант следует за фигурой, прикрываемый с неба грозной тенью, и на всякий случай сжимает в руке пистолет. Свой личный — РГМ бы не доверила ему служебное оружие. Слишком много бумажной работы, как говорили в больших кабинетах. Загромыхало. Мелкая морось прибила пыль к земле. От воды крылья тяжелеют и держаться в воздухе становится сложнее. У Жана осталось не так много времени, прежде чем его потянет вниз. Человек впереди вильнул за очередное здание, в тот же момент Викмар спикировал на него. До Транта донеслись только шум разлетающегося в стороны гравия и проклятия. — Ушёл! Блядь, — Жан поднимался с земли, стряхивая с себя пыль и мелкие камни, застрявшие в перьях. Трант остановился рядом с ним, переводя дыхание и озираясь по сторонам. Никого. Сгоревший квартал представлял собой чёрное пятно на карте Ревашоля, но не потому, что эту местность никто не заполнял, а потому что он являлся таким на самом деле. Полуразрушенные здания и их обломки, кратеры — свидетели и жертвы войны, трупы которых не хватило денег убрать. Это место стало превосходным укрытием для тех, кто не мог найти себе места в остальном Джемроке. Они прятались в обломках, спасаясь от своего прошлого, настоящего, будущего, надеясь избежать правосудия милиции или расправы мафии. Притоны в чудом уцелевших подвалах, там же и продавцы спидов, намешанных с героином в адскую смесь, а оружие зарыто в ста метрах под землёй в бетонных катакомбах и от людей требовалась лишь достаточная степень отчаяния, чтобы до него добраться. Над их головами недельные грозовые тучи наконец разродились ливнем. — Мы всё равно выйдем на него, — негромко говорит Трант. То, что они столкнулись сейчас было чистой случайностью, и волнение сыграло с Денчем злую шутку — он сам себя выдал, сбежав через задний ход магазина. Теперь они знали его место работы, скоро узнают адрес, и до закрытия дела останется рукой подать. — Или он зароется в здешних обломках и ни одна ищейка его не учует, — ворчит Жан, пиная один из камней и убирая крылья. — Пойдём отсюда. Капли дождя барабанили по обожжёным бомбами развалинам, в мгновение ока заполняли собой щели в старых кирпичах, впитывались тяжёлым грузом в одежду. Смывали пыль с дороги, превращая её в грязь. Они возвращались тем же путём, не забывая осматриваться по сторонам и проверять каждый поворот. Один офицер и один консультант — слишком мало для того, чтобы получить хотя бы минимальный шанс на успешные поиски, но достаточно, чтобы пропасть без вести. — Чёртов ливень, — Жан смахивает с лица капли и ещё ниже надвигает фуражку. — Я приготовлю тебе чай, когда вернёмся в участок, — обещает Трант и чужие губы дрожат в улыбке. — Ты должен был вызвать подкрепление. — Шпилька вместо благодарности, но в этом нет никакой злобы. — Это было бессмысленно. Он бы всё равно ушёл. И я знаю, что ты просто хотел меня отослать, что, вообще-то, очень неразумно с твоей стороны. — Трант замирает перед очередным поворотом и, внимательно прислушавшись, продолжает. — Протоколом РГМ запрещено подобное разделение на опасной территории, а тебе напомнить, чем является это место? — Заткнись. — Я тоже о тебе забочусь, Жан, — улыбается Трант и фыркает, когда холодные капли попадают ему в рот. Викмар ускоряет шаг. До выхода из лабиринта зданий оставалось всего ничего. Полицейская форма Жана уже промокла до нижней прокладки, а о лёгком пиджаке Транта можно было даже не вспоминать. Всё давно начало впитываться прямо в рубашку. К чёрту участок, им нужно было ехать домой. Они прошли мимо очередного тупика и свернули направо. Несколько вещей произошли друг за другом с интервалом меньше, чем требуется сердцу для двух ударов. Шорох гравия из тёмного угла тупика. Жан на земле. Два выстрела, один из которых слишком близко. Перья, заполнившие собой всё вокруг. Золотые. Как у Транта. У Жана звенит в ушах от выстрела, — двух выстрелов, поправляет он себя, — и он стремительно выпутывается из чужого оперения. Трант смертельно бледный, а в его руках личный пистолет, направленный на распластавшуюся в тени фигуру. Жан с трудом узнаёт в ней Денча. Тот корчится на земле, держась руками за ногу. — Хороший выстрел, — удивлённо хвалит Жан. Он спешит к Денчу и подбирает его оружие. Тот не возражает. «Куда попал второй?» — хочет спросить Жан, когда снова поворачивается к Транту. — «Я ничего не услышал» — должен он добавить, имя ввиду удар по стеклу или бетону, которых тут в избытке. Он не говорит ничего, потому что слова встают поперёк горла тяжёлым комом, а сердце падает куда-то вниз. По крылу Транта, на уровне его головы, где упругие мышцы приводят в движение полые кости, расплывалось алое пятно. С дождевой водой кровь стекала по перьям, по пути перекрашивая их из солнечно-жёлтого в грязно-медный. Хайдельштам медленно моргал, не двигаясь с места. Пистолет дрожал в его руках. — Стой на месте, Трант, — резко командует Викмар, после чего хватает воющего от боли Денча за воротник куртки и тащит его к ближайшей арматуре. Он пристёгивает его наручниками к железному профилю и рывком переворачивает на живот, открывая себе доступ к чужой спине. Третий спинной позвонок, стандартная процедура, но он не может себе отказать и давит сильнее, чем это необходимо. Когда ничего не происходит, он переворачивает его обратно, параллельно проводя быстрый обыск, — ничего примечательно — и отстраняется, напоследок как бы случайно придавив простреленную ногу. — Если смоешься, то я приведу тебя сюда снова и застрелю, как паршивую собаку, — говорит Жан, глядя мужчине в глаза. Ему нужно озвучить это. Не угрозу. Факт. — Катись отсюда, мусор, — отвечает Денч, но его голос срывается ещё в начале фразы. Он опасливо подтягивает ноги к себе, стоит Жану отойти, и больше не шевелится. К его возвращению Трант уже убирает пистолет в кобуру, всё ещё бледный. Несколько красных капель попали на бежевый пиджак, безвозвратно его испортив. Жан не может сопротивляться и прижимает его к себе, ужасно мокрого, с расширенными от выброса адреналина зрачками и потерянным взглядом, но живого. Быстро отпускает, приступая к осмотру повреждённого крыла. — Ты идиот, Трант. — Я выстрелил в человека. Выходного отверстия не было, значит, пуля застряла где-то в костях, вероятно, раздробив их в труху. Жан пытался отсрочить мысли о последствиях, но он видел это слишком много раз, чтобы не узнать. — Ты говорил, что уже стрелял раньше. — Это не значит, что мне хотелось бы повторять. К этому можно привыкнуть. Жан не хочет, чтобы Трант привыкал. Чёрта с два он снова куда-нибудь его возьмёт с собой или отпустит с кем-то. Разобьёт лицо каждому патрульному, который его ослушается. Дойдёт до Прайса, если потребуется. Кровь не останавливалась. Белая ткань коснулась его руки. — Нужно создать хотя бы какое-то подобие давления, но у меня есть только это, — Трант протягивает ему один из своих многочисленных тканевых платков. Жан помнит, как собственноручно доставал его утром из стирки, поэтому поспешно обвязывает место ранения. Жан старается не обращать внимания на дрожь в пальцах, когда замечает, что его руки теперь покрыты чужой кровью. — Пойдём, — говорит он, надевая на голову Транта свою фуражку, и подхватывает мужчину сбоку. Мокрые перья, тяжёлые от воды, волочатся за ними по земле. Трант не издаёт ни звука и идёт, опираясь на Жана. Всё в действительности не так плохо, думает Трант. Всё в порядке или скоро будет, он почти уверен в этом. У него холодные руки, но они всегда холодные, да и под проливным дождём это совсем неудивительно. И если смотреть вперёд, на дорогу, то голова совсем не кружится. Он действовал инстинктивно, не отдавая себе отчёта — оттолкнул Жана с линии огня и обеспечил единственное укрытие, которое мог. Ему не о чем было сожалеть. — Ты как? Сочившаяся с одежды вода смешивалась с выступившим потом. Отяжелевшие крылья неприятно тянули спину в области лопаток. — В порядке. Жан замедляет шаг и Тран едва не спотыкается, не успевая подстроиться. Он не смотрит на Жана, но чувствует его пристальный взгляд и убеждает себя, что дрожит из-за холода, а не страха. Он привык, что консервным ножом в их отделе орудует другой человек. Молчание между ними тяжёлое. Трант обычно болтает без умолку, а Жан слушает с лёгкой улыбкой и отпускает саркастичные комментарии. Сейчас же Трант не знает, что ему сказать. У него нет фактов, которыми можно поделиться, чтобы заполнить тишину. И он не может успокоить Жана и при этом избежать объяснений, которые давно ему задолжал. Соврать хуже молчания, поэтому Трант не охает и не хватается за рану, не морщится и не строит из себя актёра. Он не хочет врать о том, чего давно не помнит. Трант чувствует слабость в ногах, — кровопотеря, которую не в состоянии остановить какой-то платок, схлынувший адреналин — когда они наконец-то добредают до моста. Почему-то до сих пор опущенного. Ярко-оранжевое пятно становится ответом на вопросы.

***

— После вашего рассказа, лейтенант, я действительно начинаю всерьёз задумываться о возможностях мозга Гарри. — Лучше не стоит, это не поддаётся даже ему самому. Вы точно сейчас в порядке? — Сложно сказать, всё таки во мне теперь чуть больше отверстий, чем это задумано биологией. Но я не собираюсь терять сознание! В зеркале заднего вида отражение Кима Кицураги хмурит брови и смотрит на дорогу пристальнее, чем она того заслуживает. — Продолжайте говорить, Трант. — Всё таки не следовало отпускать… — Я знаю. Продолжайте говорить о чём-нибудь другом, Трант. — Прошу прощения. В таком случае, не помню, чтобы в черте города была разрешена такая скорость. Насколько мы превышаем? — Почти на тридцать. Но я бы на вашем месте волновался не об этом. — Всё в порядке, лейтенант, — говорит с нажимом, вкладывая все те искренность и честность, на которые у него хватает сил. Было стыдно видеть, как из-за его выходки совершенно понапрасну суетятся вокруг люди, и при этом не иметь смелости как-то им возразить. Шок. Это сказал Викмар, когда двое встретили их у опущенного моста. У него шок. Подхватил уже Дюбуа, глядя на него мутными глазами, которые смотрели глубже, чем предполагалось. Тогда он сдался. Как и много раз прежде. Трант не считал, сколько раз откладывал этот разговор. При неловких ситуациях он отшучивался, при серьёзных шёл в атаку, обнажая некомпетентность собеседника. Его бывшая жена знала только из-за того, что когда-то давно отвозила его в реабилитационный центр. Рассказать Жану у него просто не было случая. Удобное оправдание в такой же степени, сколько и слабое. Трант держался подальше от неудобных разговоров, ловко менял тему, хладнокровно подавлял дрожь, когда выходил на крышу. Вёл себя настолько непринуждённо, насколько от него ожидали, и совершенно не выделялся. Неудивительно, что когда пришла пора говорить, он струсил. А затем снова, и снова, пока страх не сросся со стыдом, став чем-то большим, чем Трант мог выдержать. Молчать было привычнее. — Трант? — Простите, — он отрывает взгляд от окна. — Вспомнил, что Микаэль хотел на выходных начать программировать. Он уже несколько недель читает про азы и даже придумал сюжет для своей первой игры. Он хочет рассказать историю мокрицы, в черновике armadillidium vulgare, которая сворачивается в шар, чтобы развить огромную скорость. Она будет помогать своим друзьям и доставать их потерянные игрушки. — Сколько лет вашему сыну, Трант? — Восемь, — он улыбается. Из-за руля слышно весёлое фырканье. — Он смышлёный. — Иногда даже чересчур, — подтверждает Трант, вспоминая, что Мик догадался о его новых отношениях раньше, чем они вообще начались. Дети. — Мне нужно позвонить ему. — Вряд-ли получится. К нашему прибытию Готтлиб уже должен будет закончить с операционной. Но я могу передать офицеру Викмару, — последнее сказано тише. Осторожнее. Ни Жан, ни Трант никому не рассказывали о своих отношениях, но вместе с этим они не сильно то и скрывались. По участку ходили слухи и сплетни, иногда подкрепляемые неосторожными словами или выглядывающими из под высоких воротников свидетелями. В их отделе не всё равно было только Честеру, но ему было не всё равно на всех, поэтому в его арсенале просто добавилось острот, которые неожиданно иссякли после восьмидесяти страничной экспертизы от Транта. Мелким шрифтом. — Спасибо, лейтенант, — с благодарностью кивает Трант и позволяет себе прислониться лбом к переднему сиденью. Спину тянет. Жану придётся объяснить малышу, почему он должен задержаться у мамы подольше. И, вероятно, столкнуться с ярым сопротивлением Мэтт. Хотя после развода их отношения улучшились, сам Трант с трудом переносил звонки. Ещё хуже было с просьбами. Как будто она могла увидеть его с другого конца провода и обвести оценивающим взглядом, как бы взвешивая, стоит ли ей уступать. По крайней мере это было именно тем, что его паникующее сознание каждый раз представляло во время её непродолжительного молчания. Может быть, Жану будет проще. — Почти на месте, — доносится с переднего сиденья. Лазарет участка был ближе любой больницы, но даже до него они ехали целую вечность. Или так ему казалось. Его поза смягчает отдачу от торможения. Краем глаза случайно замечает бинты из каретной аптечки, полностью пропитавшиеся кровью за их поездку, и быстро отводит взгляд. Это не его. Это не с ним. Трант ладонью нервно прижимает компресс сильнее и лишнее льётся наружу. Тонкие красные ручейки устремляются к запястью и моментально впитываются в рубашку. Так случайно вышло, что он носил её почти неделю. Манжеты собирали на себя всю пыль, которую он протирал с архивных папок и книжных полок, и нежно-голубой превратился в мутный серый. До боли любимый им цвет. Цвет одних конкретных глаз. Всё могло быть хуже. Промедли Трант хоть немного, возникни бы у него лишь малое сомнение, Жан был бы мёртв. На что годятся его крылья, кроме как прикрывать их от ветра во время поздних прогулок? Какая от них польза, кроме мягкого покрывала на траве? Что они могут, кроме как спутываться перьями и разносить пыль по дому? Спустя столько лет, они наконец-то сгодились для чего-то действительно важного. Ким приводит его в сознание быстрее, чем тошнота успевает подняться выше. Возможно, Транту хуже, чем ему удалось себя убедить. У него в голове белый шум и дымчатая пелена перед глазами. Лейтенант Кицураги вместе с незнакомым медбратом помогают Транту перебраться с заднего сиденья мотокареты на медицинскую каталку. Он хотел было отказаться, но одной попытки встать на ноги хватило, чтобы понять, насколько идея провальна. — Всё будет в порядке, вы отлично держитесь. У лейтенанта потрясающая способность звучать спокойно и сдержанно в любых ситуациях, и Трант старается ухватиться за это, пока его везут по коридору с тем самым больничным светом, от которого у внутри всё скручивается в узел. Никс Готтлиб перехватывает их, предположительно, на полпути, сразу оттесняя Кима в сторону. Трант не чувствует, но знает, что руки в медицинских перчатках пристально изучают и прощупывают его крыло. — Пулевое без выходного, обильная кровопотеря. Вези в пятую, — быстро распоряжается Готтлиб. Трант был в лазарете всего один или два раза, оба из-за Жана. Ножевое при задержании мелкого уличного грабителя было не так страшно, но в тот день организм офицера, больше состоящий из переработок и кофе просто сдался и отключился, чем вызвал немалый переполох и несколько седых волос на светлой голове. Другое дело, когда группа захвата попала под наркотический газ, с которого Викмара, а в придачу к нему Маклейна и Торсона размазало по всей площади лазаретных коек. Трант до сих пор не выдал ни одного секрета, услышанных тогда от Жана. Даже самому Жану. Когда шум и суета вокруг нарастают, а количество трещин в потолке начинает причинять головную боль, Трант перестаёт сопротивляться желанию закрыть глаза.

***

— Совсем-совсем ничего не чувствуешь? — Это странно, но нет, док. — Можешь ими подвигать? Сделать взмах? — Вот так? — Ты ничего не делаешь. БОЛЬНО — Эй, Хайдельштам! Ты чего затеял? — Отстань. — Упадёшь ведь. — Нет! Должны были остаться первичные рефлексы, если всё сработает, то ощущения вернутся в полной мере, я уверен! — Ты опять под кайфом? — Да! Нет! Это не важно, если у меня получится! — Ты даже двигать ими нормально не можешь, придурок! Да послушай же! Нет-нет, чёрт, да прекрати быть таким упрямым. Если ты правда думаешь, что тебе станет лучше от новых синяков, то мог попросить ударить тебя по лицу, тут бы очередь выстроилась. Эй-эй-эй, ладно, я шучу, сто-... Чёрт! Я спускаюсь, Хейдельстам, сейчас-сейчас… Твою же мать… ОШИБСЯ — Здесь так красиво! Это просто невероятно, Трант… Спасибо, что позвал меня сюда. — Пустяки! Мне очень нравится это место. Здесь обычно тихо и умиротворённо, а во время рассвета всё внизу наполняется таким мягким утренним светом, что каждый раз я вынужден сожалеть, что не умею рисовать. — Ммм, а закаты? — Закаты отсюда тоже прекрасны. — А я, Трант? Как отсюда смотрюсь я? — О… О! Просто восхитительно! Свет путается в твоих волосах, таких мягких и воздушных, что вот они уже сами светятся, словно потусторонний ореол твоего лица. Ты так красива, моя дорогая. — Знаешь как заставить меня покраснеть, конечно. Хм. — А? Что ты делаешь? — Неа! Нет-нет-нет. Стой там. Давай сыграем в «Падение на доверие»! — Ни в коем случае. — Что так? Ты не веришь, что я тебя поймаю? Тогда лови меня! Лови! — Нет! — Ай! Отпусти! Мне больно! — Я не буду ловить тебя, не потому что я не хочу, а потому что я не могу! Я не летаю. Прости. Не держу. Только не делай глупостей. Отойди от края… да, сюда. — Ч-что? Нет, подожди! Совсем? — Совсем. НЕУДАЧА. МНОГО. МНОГО РАЗ. — Я склонен думать, что это бессмыслица. При всём уважении, фрау. — Случай уникальный, любые наши действия сейчас — бессмыслица, потому что мы словно тыкаемся в Серость в надежде на хоть какой-нибудь ответ. Мистер Хейдельстам, я уже вам говорила, лекарства нет. Особенно того, за которым вы гонитесь, с названием «как было раньше». — Сегодня вы неожиданно прямолинейны. — Да. Потому что вы наблюдаетесь у меня уже больше пяти лет и до сих пор ничего не поняли. — Не хотите прояснить? — Если вы хотя бы попытаетесь понять — с радостью. Вы помните свою историю болезни? Как было в самом начале? — Разумеется. Полная потеря чувствительности и контроля, первое время проблемы с кровообращением… — Прекратите. Я в вас не сомневаюсь. Дело вот в чём. Вы пришли ко мне со всем этим и мы начали работу. Долгую, кропотливую работу. Не только с вашими крыльевыми конечностями, но ещё и непосредственно с вами и вашими злоупотреблениями. Вы вернули себе контроль, полную подвижность и, о чём мы с вами говорили, даже заново научились их закрывать. Учитывая все прогнозы и ваш анамнез — это невероятное достижение и удача. — Несомненно, но к чему вы ведёте? — Тц! Лучше скажите мне, мистер Хайдельштам, вы довольны своей жизнью? — В каком смысле? — Да или нет? — Да..? — Тогда зачем вы здесь? — Чего вы добиваетесь от меня этим разговором? Я хочу восстановиться полностью и ищу способы для этого, это самое что ни на есть здоровое желание. Вылечиться и стать нормальным. — Вот в этом-то и дело. Вы уже нормальный, мистер Хайдельштам. Вы управляете собой, вы контролируете себя, вы что-то можете, а чего-то не можете, как и все люди вокруг вас. То, с чем вы живёте, не болезнь — это стояние. Мы можем влиять на него, делать лучше или хуже, но сейчас ни одна доказательная медицина не в состоянии его убрать. Вам необходимо научиться жить с мыслью, что вы — нормальный. Оглядитесь вокруг. Вы видите у меня крылья? — Нет, но причём здесь- — Верно. Потому что у меня их нет. И я нормальная, мистер Хайдельштам, а мой муж проредит перья любому, кто скажет обратное. Называя себя, даже в мыслях, ненормальным, вы сами становитесь частью проблемы от которой страдаете. Надеюсь, теперь вы понимаете? — Я… простите, кажется, мне нужна минутка. Но. Да. — Слева от вас упаковка, не стесняйтесь. Это сложно, я понимаю, и мне жаль, что пришлось сказать вам это именно так. Но теперь, надеюсь, вы поймёте, чего именно хотите. СМИРЕНИЕ? — Пап, смотри! У меня получается! Я лечу! — Умница, Микаэль! А теперь попробуй махать не так сильно, и ты спустишься вниз. — Я упаду! — Ни в коем случае! А если упадёшь — я тебя поймаю! — Обещаешь? — Обещаю! — АЙ! — Поймал, видишь. ПРИНЯТИЕ???

***

— Ким, а сколько требуется времени, чтобы протоптать пол? — интересуется Гарри как бы невзначай. Глаза его при этом пристально следят за мельтешащим туда-сюда вот уже два часа офицером РГМ. — Я тоже тебя слышу, засранец, — устало бросает Жан, не прерывая своего маршрута. В этому времени раздражения в нём уже не осталось, только беспокойство и изгнанный в самый дальний угол сознания страх. — Прости, — извиняется Гарри, забывая добавить хотя бы немного извинительной интонации. — Тем не менее, вам всё равно лучше присесть, офицер Викмар, — Ким осторожно включается в разговор. Нота рациональности в эмоциональном хаосе, но Жана от этого мутит. Он не хочет быть рациональным, не сейчас. — У вас был долгий день и будет долгая ночь. Если вы дадите себе небольшую передышку, то протяните дольше. Это звучит настолько правильно, настолько адекватно, что Жана тянет огрызнуться. У него всё тело гудит одновременно от усталости и от невозможности провести в одном положении дольше пяти секунд. Что-то просит его бежать без остановки марафон, только у него нет маршрута, и он не может отойти от палаты дальше расстояния, на котором находится туалетная комната. Как будто если он остановится, то предаст этим человека, защитившего его ценой ужасной боли. Жан скорее выстрелит себе в висок, чем предаст Транта. Хотя тому лучше не знать об этом. И он, вероятно, был бы расстроен, если бы Жан ввалился к нему в своём нынешнем измотанном состоянии. Всё чертовски сложно. — Я мог бы сходить вам за едой, — осторожно предлагает Ким. Гарри что-то быстро шепчет ему на ухо. — И чаем. С…эээ… черникой. И Жан сдаётся. Не потому, что он хочет есть, а потому, что эти двое каким-то образом, определённо нелегальным, вызнали, что ему нужно. Гарри никогда бы не вспомнил, Кицураги никогда бы не узнал. Они, чёрт возьми, заботятся о нём. Жан садится на один из стульев напротив. Устало и со смирением вздыхает. — Я был бы благодарен, лейтенант. Ким молча кивает ему и поднимается со своего места, по пути дважды похлопывая Гарри по плечу. Тот отчего-то по-дурацки ему ухмыляется. Жан не хочет знать. Они остаются вдвоём. Гарри оглядывается по сторонам, как будто не провёл здесь уже несколько часов. Он беззвучно шевелит губами, бормоча себе что-то под нос. Самый обычный Гарри. — Жан. — Ни одна тишина в компании Гарри Дюбуа не длится вечность. — Когда я был здесь в последний раз? — Тебя попытался зарезать какой-то фрик во время вечернего обхода. Мы были в паре, и как только ты упал, он переключился на меня. Я разбил ему лицо, отобрал нож, приковал наручниками к фонарному столбу, а тебя дотащил сюда на лошади. В этом воспоминании много забавного, если исключить количество крови и липкий страх за чужую жизнь, который чудом не подарил ему седых волос. Например, тот парень был одет в какой-то карнавальный костюм. Или, что когда за ним вернулись, чтобы забрать в участок, первое, о чём он попросил, это отлить, а второе не пускать к нему «копа, у которого лицо в кратерах». Жан тогда даже не обиделся. Он пересказывает всё это, и Гарри чему-то тепло улыбается. — Что такое? — Ты тогда тоже сидел здесь. Боялся, что у меня может начаться заражение крови и никто не успеет найти донора. Был уверен, что им станешь ты. — Гарри говорит это с такой чистой гордостью, что у Жана сводит зубы. Или сердце. Он отворачивается. — Да. Ты сам вспомнил? — Стены помнят. Почему мы пытались остановить кровотечение ушанкой? — Ты настоял, что этот элемент коммунизма жаждет быть обагрённым кровью. Мне было плевать, лишь бы чем заткнуть дыру в твоём боку. — Всё кончилось хорошо. Жан оборачивается на него и ищет хотя бы тень шутки в его глазах. Её нет, но он всё равно раскалывается тихим задушенным смехом. Истеричным. — Да уж. — Сегодня всё тоже кончится хорошо, — продолжает Гарри. — Замолчи. — Жан не может этого выносить и утыкается лицом в сложенные на коленях руки. Чувство вины грызёт его изнутри, ему не хватает смелости встретиться с ним лицом к лицу, а Гарри пытается читать ему свою паранормальную проповедь. Он не выдержит. Нет ничего нормального или правильного в том, что Трант подставился из-за него. Это он недосмотрел местность и упустил из виду этого мелкого ублюдка. Это неправильно, что Трант вообще пошёл с ним, он должен проводить время зарывшись в пыльные бумаги, а Жан гоняться за сбродом по всему Джемроку. Не вместе. Прошло всего несколько часов, а он уже сотню раз успел прокрутить в голове этот момент, словно кино в замедленной съёмке. Тихий звук в темноте, выстрелы, моментально раскрывшиеся золотые крылья. Трант, не пошатнувшийся ни на миллиметр и не проронивший ни звука. Почему-то вместе с виной Жан чувствует острое желание придушить своего личного умника. Убедиться, что из него вытащили пулю, зашили как следует, его мозг не пострадал от количества обезболивающего, после чего поцеловать и задушить в объятиях, прижимая к себе так близко, что чужое сердцебиение отдавалось бы в собственную грудную клетку. Ничего из этого не как рациональное желание. Но тем не менее. Тишина довольно долгая, но именно такая ему сейчас и нужна. Жан немного приходит в себя и поднимает голову от сложенных рук. Когда на языке уже формируются слова опасно близкие к чему-то вроде «спасибо» для Гарри за его сдержанность, возвращается Кицураги с пакетом из круглосуточной закусочной и стаканом в руках. Жан с благодарностью принимает еду, и только открыв пакет понимает, что не ел с самого утра. Он избежал обеда, потому что Транта ещё не было в участке, чтобы заставить его сделать перерыв, а их запланированный перекус омрачился внезапной погоней по Пепелищу. Ему кусок в горло не лез, пока он составлял срочный рапорт о применении огнестрельного оружия при задержании. И всё равно на это ушло слишком много времени. Часы показывали одиннадцать. — Мистер Хайдельштам просил, чтобы вы позвонили Микаэлю, — говорит Ким, когда Жан вытирает пальцы салфеткой. — И я говорю это только сейчас, потому что вижу, что вы пришли в себя, — добавляет он прежде, чем Жан со злостью вскочит с места. Он всё равно вскакивает, раздражённо комкая салфетку. Прежде всего из-за того, что должен был догадаться сам, и только во вторую очередь из-за того, что Кицураги умный ублюдок и умеет работать с людьми. В отличие от него. Чёрт знает, что бы он наговорил бывшей Транта, если бы позвонил раньше. Возможно, от волнения он бы даже не смог набрать номер. — Скоро вернусь. На его удачу, телефонный автомат на входе в лазарет никому не нужен. Не то чтобы Жан просто не отогнал бы от него любого, но у него действительно нет сил. Он вымотан, он не видел Транта почти шесть часов и понятия не имеет, в каком тот состоянии, нет ничего более тревожного, чем неопределённость. Нельзя справиться с тем, чего не знаешь. Только услышав гудки соединения Жан понимает, что даже близко не представляет, что ему следует говорить. Мэтт была неплохой матерью и вместе с тем очень сложным человеком. Любящая, но непредсказуемая. Он не успевает придумать ничего толкового, когда их соединяют. — Мэтти Лу, слушаю. Жан делает глубокий вдох и полагается на единственное, что у него есть — на чутье. — Добрый вечер, это офицер Викмар. Жан, — поправляет он себя. Они были заочно знакомы, даже виделись пару раз, но не говорили друг другу ничего серьёзнее дежурных фраз. — Привет, Жан, — ему кажется, что голос на том конце дразнится. — Что-то случилось? — Микаэлю нужно остаться у тебя ещё на несколько дней. — Вам не хватило времени побыть вдвоём? У меня есть планы. Жан скрипит зубами и выдыхает через нос. Не обращает внимания. Мэтт никогда не ревновала. Даже была рада за них, если верить словам Транта. Жан относился к этому заявлению с подозрением и долей скептицизма. — Трант пострадал во время патрулирования, он сейчас в лазарете и ему нужно время, чтобы прийти в себя. — Что?! Он же не работает в поле! Он в порядке? — Вот теперь Мэтт серьёзна. — Это был несчастный случай, — врёт Жан. — Я расскажу позже. Ему прострелили крыло, но ничего жизненно-важного не задето, операция скоро закончится. Он пройдёт курс реабилитации и будет в порядке. Шесть месяцев, море боли и ещё больше часов тренировок, и ни один врач не гарантирует полноценного возвращения к полётам. Жан может успокоить Мэтти только благодаря тому, что она не видит его лица. — Правда? И больше ничего? Я говорила, он чертовски везучий, — в её голосе слышно неприкрытое облегчение. Жан замирает, растерянно теребя свободной рукой собственные манжеты. — Это огнестрельное ранение, Мэтт, — повторяет он. Жан всё ещё не хочет её пугать, но ему необходимо донести серьёзность произошедшего. — Я понимаю, но что самое страшное ему грозит? Заражение? У вас хорошие врачи, всё обойдётся. — Он не взлетит. — Я бы удивилась, если бы он смог. Трант не может летать уже пятнадцать? Двадцать лет? Ты не знал? — Жан не находит слов, чтобы ей ответить. В горле тугой ком, но это не самое худшее. — Наверное, он хотел рассказать сам, прости. В любом случае, можешь передать, что Микаэль останется у меня ещё на неделю. Пусть позвонит, когда появится возможность. Пока! Жан приходит в себя на десятом гудке и со злостью бросает трубку на одиннадцатом. Трант не сказал ему. Это не так уж важно сейчас, хочется сказать Жану. Ему есть о чём волноваться. Но если бы он знал, раньше… Транта бы не было рядом. Он бы не пострадал. Они десятки раз ходили на крыши, где пихали друг друга локтями, стоя на краю, и Трант легко это позволял. Толкни Жан сильнее — он бы упал. Тогда это казалось забавной шуткой, которой развлекают себя подростки. Трант раскрывал крылья в дождь, когда оба забывали зонт, и отмахивался на замечания про холод и тяжесть оперения. Вечно неуклюжий, он часто спотыкался и поскальзывался на ровном месте, но никогда не искал равновесия, не раскрывал для этого крыльев. Словно даже не надеялся на них. Жану следовало догадаться самому и узнать всё намного, намного раньше, чем сегодня. Если бы он догадался, сегодня бы не случилось. Если бы Трант сказал, сегодня бы не произошло. Жану нужно его увидеть. Накричать на него. Обнять его. Снова накричать. И где-то в перерывах узнать, почему Трант ничего ему не говорил так долго. Когда Жан возвращается к палате, ещё с конца коридора он замечает коренастую фигуру Готтлиба, закрывающую за собой дверь. — Никс?! — Жан подбегает к лазарету, чем заслуживает предостерегающее шиканье. Никс Готтлиб, уже без перчаток, но всё ещё в медицинском халате, стоит и, глядя прямо на него, протягивает незнакомую медицинскую папку. Лицо его, такое же хмурое как и всегда, не поддаётся какому-либо прочтению, и Жан на волоске от того, чтобы самому ворваться в палату. Док смотрит на него с таким осуждением, словно прочитал каждую мысль. — Поздравляю, ты его экстренный контакт, — размеренно скрипит Готтлиб, продолжая держать папку в протянутой руке. — Я сделаю вид, что мне всё равно, чтобы твоя аневризма произошла не на моих глазах. Хотя мне на самом деле всё равно, занимайтесь чем хотите. — К делу, Никс, — рычит Жан, забирая бумаги. — Будет жить. Будет заниматься своими умными делами и заваливать нас тоннами бумаги. Получит несколько реалов компенсации, если они ему нужны. Всё остальное без изменений. Останется здесь на время, пока мы не убедимся, что он ничего не подхватил и восстановление идёт как надо. Остальное прочитаешь здесь, — Готтлиб тычет пальцем в жёлтые страницы. — А теперь простите, господа, я хочу смыть с себя все напоминания о последних часах и насладиться тишиной. Наш консультант не замолкает даже под седативами. Док разворачивается и уходит шаркающей походкой, оставляя их. Ким и Гарри начинают собираться, не обращая внимания и давая немного пространства. Ну, это что касается Кима. Гарри просто пялится. Больше нечего ждать. Готтлиб ничего не сказал, значит ему либо плевать, либо Трант под таким количеством успокоительных, что он просто уйдёт сам. Жан толкает дверь в палату. Трант смотрит на него с койки ясными глазами. Одного взгляда ему хватает, чтобы понять, что Жан уже знает. На лице Жана всё: ярость, облегчение, непонимание, преданное доверие и надежда узнать ответ на самый простой вопрос. Почему? Жан слишком близко, и Трант уверен, что только здравый смысл не позволяет ему дёрнуть его на себя там, где ладони смяли больничную рубашку. Частично Трант всё ещё зажат в этой странной конструкции для поддержки крыльев, чтобы случайным движением не свести на нет всю кропотливую работу Готтлиба. Если сильно потянуть, он заработает ещё и вывих в дополнение к огнестрельному ранению, а справиться с болью от вправления будет уже намного сложнее — там его нервные окончания остались целы. Такое положение непривычным образом отрезвляет, и Трант протягивает руку к чужому лицу. Осторожными прикосновениями он разглаживает яростные морщины, проводя рукой по щетине, чувствует, как ослабевает напряжение в сжатой челюсти. Когда он останавливает ладонь на шее, Жан уже не готов взорваться на месте. Он выглядит как тот, кто вот-вот развалится. В груди что-то тянет и с болью сжимается. — Я виноват, — наконец-то произносит он вслух. Сказанное висит между ними также, как торчит нитка из плотного клубка. Трант делает глубокий вдох и тянет за неё, смотря куда угодно, кроме уставших серых глаз. — Прости, что не рассказал тебе раньше. Не знаю, чего именно я ждал. Каждый раз это казалось не к месту и я отступал и откладывал на потом, снова и снова. И у нас всё складывалось так хорошо и я боялся, что всё испорчу. Но я всё равно всё испортил, верно? — он давится горькой улыбкой. Злость снова расцветает, но у неё уже совершенно другой оттенок. У Транта есть целая картотека внутри его головы. Конкретно эта — та, с которой Жан вправляет людям мозги. — Что ты, блядь, такое несёшь, Хайдельштам? — Я подумал, — Трант запинается, когда Жан обхватывает его лицо мозолистыми руками и заставляет посмотреть на себя, вместо того, чтобы изучать трещины в стене. — Ты ничего не испортил, — с нажимом говорит он. — Только тревожный придурок вроде тебя мог решить, что этим можно хоть что-то испортить. А теперь расскажи всё по порядку. — Ты не читал? — Трант недоумённо кивает на папку, отложенную на больничную тумбу. — Мэтт сказала. — Жан отпускает его и садится на стул у кровати. — Кстати, согласилась приглядеть за Миком ещё неделю. Может, Готтлиб тебя уже отпустит. — Её щедрость не знает границ, — усмехается Трант, уже прикидывая в уме, сколько времени у него осталось. — Лазарет вряд-ли продержит меня дольше пары дней. Я ему не нравлюсь. — Как и всякий, кто даёт ему сверхурочную работу. Так что там с твоим летательным аппаратом? — Жан намеренно говорит небрежно, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку стула. Внимательный прищур выдаёт его, но Трант всё равно благодарен за попытку. — О. Ну, он не работает и, как ты понимаешь, не летает. Я их даже не чувствую. — Жан склоняет голову в неозвученном вопросе. — Совсем, как если бы их и не было вовсе. Я не чувствую прикосновений, боли, вообще ничего. Когда они раскрыты, то я примерно понимаю, где они находятся и могу ими двигать, но сил на полёт не хватает. — Мэтт что-то упоминала про двадцать лет. Ты ещё тогда учился? — припоминает Жан один из рассказов Транта. — Конец второго курса института, верно. Я тогда злоупотреблял. Много. — Жан кивает. Он знает эту часть. — Ты знал, что один из лучших способов употребления пиролидона это вколоть его в крыло? Если их сложить сразу после укола, то наркотик мгновенно расходится по всему телу. А под перьями не видно следов. Сложность в том, что сделать такую инъекцию самостоятельно крайне затруднительно. Вдвоём намного удобнее. Так вот, мой напарник перепутал шприцы, и я получил его дозу, которая превышала мою в несколько раз. — И это стало побочным эффектом? — Следствием необдуманных решений. Я был в отчаянии, не знал, восстановлюсь ли когда-нибудь, — Трант печально улыбнулся, указывая на иронию положения. — Поначалу я даже справиться с ними не мог. Как будто заново окрылился, понятия не имел, что мне делать. Со временем научился снова ими двигать, но чувствительность не вернулась. Они просто есть. Жан придвигается к нему. Больше не злой, лишь бесконечно уставший от тяжёлого дня. Он берёт Транта за руку и трётся лбом, оставляет поцелуй на костяшках и накрывает своей ладонью. — И поэтому ты решил подставиться? — Это было правильно. — Это было глупо. — Иногда это одно и то же. Жан недовольно ворчит. — Не делай так больше. Я могу не пережить, если с тобой что-то случиться. Другие, кстати, тоже. Я хотел пристрелить того парня на месте. — Хорошо, что ты этого не сделал. Представляешь, сколько бумаг пришлось бы заполнить? Жан сжимает его руку чуть сильнее. — Трант. — Начни носить бронежилет и тогда мне не понадобиться закрывать тебя от пуль, — ставит ультиматум Трант, как будто действительно может себе это позволить. — Идёт. — Жан вздыхает и закатывает глаза. Трант наконец-то расслабляется и старается удобнее устроиться на кровати. Хотя она анатомически выверена, чтобы обеспечивать поддержку и снимать излишнюю нагрузку со спины, со стороны она была похожа — по мнению каждого сотрудника РГМ, который когда-либо задерживался в лазарете — на орудие пыток, и отсутствие любимой домашней подушки вынуждало Транта согласиться с этим определением. Жан продолжал держать его за руку, не делая даже попыток встать. Даже наоборот, другой рукой он придерживал на коленях раскрытую папку с рекомендациями от Готтлиба. — Ты не поедешь домой? — удивлённо спрашивает Трант. — Ты имеешь ввиду оставить тебя одного, когда ты ясно дал понять, что ты боишься, что я оставлю тебя одного? Я придурок, но не настолько. — Когда ты так говоришь, я сам чувствую себя- — Ага. Трант улыбается. Честно и счастливо, и почему-то потрескавшиеся губы болят от влаги. Жан наклоняется и убирает слёзы с его лица. Прижимается к нему лбом и зарывается рукой в светлые волосы. Для страха больше не остаётся места.

***

— Ммм, Ким. — Детектив? — Что, если бы мы с тобой сыграли в «Падение на доверие»? Гипотетически. — Гипотетически. — Полностью и абсолютно гипотетически. Я бы вот сразу бросился к тебе, крепко обнял как в «Листопаде» и мы бы плавно спустились к палатке мороженщика, у которого есть те смешные синие шарики и хрустящая посыпка. — Хм… Это довольно подробное описание для чего-то гипотетического. — Я довольно часто думаю о гипотетическом. Иногда чаще, чем о чём-то не гипотетическом, на самом деле. Но, Ким? А ты? — Я? Нет, я не развлекаю себя подобными мыслями. И, если бы мы оказались в подобном положении… Я бы схватил тебя за руку. И не допустил бы того, чтобы ты упал.