Движение в никуда | Месть за ночь

✧✧✧

      — «Поиграем»? — он повторил с мягкой, почти жалостливой насмешкой, откладывая микронаушник на стол. — Ты пришел в мой дом, сломал мою систему безопасности, бродил по моим коридорам, как бродячий пес, и думаешь, что это игра? Нет, mi perro enamorado. Это экзекуция.       — Заткнись! — взревел Соник и спустил курок. Грохот выстрела оглушительно раскатился по кабинету. Но Шедоу уже не было в кресле. Он исчез в вспышке хаотической энергии, оставив после себя лишь искажающий воздушный след. Пуля впилась в спинку кресла, взметая облачко пыли и пуха. Соник не видел перемещения — он лишь почувствовал ледяное дуновение за спиной и мгновенно среагировал, делая молниеносное сальто в воздухе. Рубящий удар заточенным каблуком, который мог бы раскроить ему череп, рассек воздух со свистом там, где только что была его голова.       — Всегда торопишься, Соник. Это твоя главная ошибка, ты не умеешь чувствовать, — голос Шедоу раздался справа. Он стоял, непринужденно прислонившись к книжному шкафу, снимая одну перчатку. — Ты быстр, я не спорю, — продолжал Шедоу, невозмутимо поправляя манжету. — Но скорость без дисциплины — это просто метание из стороны в сторону.       — Я чувствую только то, как хочу размазать твою самодовольную рожу по этому паркету! — рявкнул еж и ринулся в атаку, превратившись в синюю молнию. Он был вихрем, ураганом, сметающей все на своем пути стихией. Его удары сыпались градом — быстрые, как вспышки света, точные, как удар кобры. Он использовал все пространство: отталкивался от стен, со свитом пролетал над столом, его ноги, обутые в красные кроссовки, оставляли на полированном дереве следы и царапины. Он пытался зайти с фланга, сзади, сверху — любая тактика была хороша, чтобы сломить эту непробиваемую холодную уверенность. Но Шедоу был несокрушимой скалой, черным алмазом. Он не уворачивался от большинства атак — он принимал их. Блокируя удары предплечьями, обернутыми в темную кожу, он отвечал мощными, сокрушающими контратаками. Его кулак, вложенный в удар всем телом, заставил Соника отлететь к стене, но тот, оттолкнувшись, ринулся назад, снося по пути бронзовую статую, которая с грохотом покатилась по полу. Его снова отбили к стене да так, что та покрылась маленькими трещинами. С оглушительным рыком Соник поднялся. Боль лишь подстегивала его безумие. Он рванул с места, превратившись в синюю молнию, и на этот раз его удар достиг цели — ребро Шедоу хрустнуло под мощным пинком. Тот сдавленно крякнул и отступил на шаг, на его лице впервые мелькнула тень раздражения.       — Вот так лучше! — взревел Соник, не давая опомниться. Он обрушил на противника град ударов — быстрых, яростных, смертоносных. Шедоу парировал, уворачивался, но несколько раз промахов не избежал. Синий еж, чувствуя превосходство, вцепился в него и с размаху швырнул на массивную тумбу. Дерево треснуло, вещи взметнулись в воздух. Шедоу лежал среди обломков, его идеальный костюм был порван, на скуле проступала ссадина. Соник, тяжело дыша, стоял над ним, его грудь вздымалась от напряжения.       — Что, «глава Даркнесс»? Уже устал? — он язвительно фыркнул. — А ведь я только разогреваюсь. Хочешь, напомню, чем закончилась наша последняя встреча? Как ты стонал подо мной? Шедоу медленно поднял на него взгляд. В его изумрудных глазах не было ни боли, ни злобы. Был холодный, бездонный омут.       — Нашу последнюю встречу, — произнес он тихо, но так, что каждый звук впивался в сознание, — ты помнишь избирательно. Ты помнишь драку. Ты помнишь укус. Но ты стараешься забыть, что было между ними. Так вот почему ты заявился ко мне.       Соник замер, его безумная ухмылка на миг дрогнула. — Заткнись.       — Ты забыл, как дрожал, когда я касался тебя. Как ты сам, добровольно, отдал мне свою шею, прежде чем мои зубы коснулись ее?       — Я сказал, завали ебало! — Соник снова ринулся в атаку, но на этот раз его движения потеряли былую точность. Слова Шедоу, словно отравленные иглы, впивались в его разум. Шедоу снова воспользовался своими способностями и легко уклонился от неуклюжего захвата. — ВРУН! — закричал Соник, нанося еще один бессистемный удар. Шедоу поймал его руку в полете, железной хваткой сжимая запястье.       — Твое тело не врет, Соник. Оно помнит все. — Он резко дернул его на себя, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Сознание Соника затуманилось. Память, которую он так яростно подавлял, хлынула наружу. Обрывки ощущений: жар кожи, грубое дыхание, влага, стон, вырывающийся из его же горла... Его ярость начала таять, сменяясь смятением и отвратительным, предательским возбуждением. Его мускулы ослабли. Заметив слабость, Соник в тотчас же влетел в столик с хрустальными безделушками, разнеся его вдребезги. Осколки зазвенели, как дождь. Он тут же вскочил на ноги, его грусть быстро вздымалась, а в глазах плясали зеленые чертики безумия. А на лбу Шедоу выступали испарнки от выносливости синего ежа.       — Ты... сука... — выдохнул Соник, пытаясь отдышаться. — Ты меня отметил, как скотину! — с яростью выкрикнул он, пытаясь поймать его в смертельный захват, но Шедоу исчез и появился у камина. — Ты пометил меня, как вещь! Как своего питомца, блядь. Ещё с того момента, когда его использовали, как вора, он пообещал себе больше никогда и никому не принадлежать. По той же причине он всегда делал, что хотел, не смотря даже на правила, существовавшие в этом блядком преступном мире.       — Я отметил то, что уже принадлежало мне с той секунды, как ты, дрожащий от ненависти и возбуждения, вошел тогда в мой дом. — В голосе Шедоу, наконец, прорвалась сталь. Он метнул тяжелый подсвечник, и Соник едва успел увернуться. — Ты был диким, прекрасным зверем, а я показал тебе твое место. И тебе это понравилось. Ты выл от наслаждения под моими руками, умоляя о пощаде, которой не хотел. Ложь. Это должна была быть ложь. Но почему же тогда его тело предательски вспомнило жар тех прикосновений? Почему в жилах вместо ледяной ярости заструился предательский огонь, разжигаемый каждым взглядом этих угольных глаз? Соник отступил, его дыхание сбилось. Адреналин уже не горел чистым пламенем ярости, а тлел, подпитывая нечто иное, более темное и порочное.       — Завали ебало... — прошипел он, но в его голосе не было прежней мощи, лишь хриплая сломленная нота. Шедоу увидел брешь. Он не стал атаковать с новой силой. Вместо этого он совершил одно элегантное, стремительное движение. Не удар, а бросок. Теперь он не пытался ранить, а стремился обездвижить, подчинить. Соник, ослепленный внутренней бурей, на секунду замешкался. Этого было достаточно. Сильная, как сталь, рука обхватила его запястье с зажатым оружием, а вторая прижала его спину к груди Шедоу. Пахло дорогим кедровым одеколоном, коньяком, порохом и безраздельной властью. Его собственная спина прижималась к твердому торсу Шедоу, и он чувствовал каждый мускул, каждое движение.       — Ты помнишь, как дрожал? — горячий, низкий шепот обжег его чувствительное ухо. Шедоу отцепил пластырь и прижался губами к самой ране, к тому самому укусу на шее. Соник вздрогнул всем телом, из груди вырвался непроизвольный, постыдный стон. Его колени чуть не подкосились.       — Помнишь, как твои ноги подкашивались? Как ты цеплялся за меня, чтобы не упасть? Ты был таким... сломленным. Таким настоящим. Без этой дурацкой маски бравады и ложной уверенности. Оружие со звоном упало на паркет. Сила стремительно покидала конечности Соника. Он пытался вырваться, сделал резкий рывок, попытался ударить головой, но хватка лишь усилилась. Его тело больше ему не подчинялось. Оно помнило. Помнило вес этого тела на себе, помнило боль и сладость того укуса, помнило оглушительную, всепоглощающую волну удовольствия, которая смыла все его принципы, всю его злость, оставив лишь голое, трепещущее существо.       — Перестань... — это был уже не приказ, а мольба. Его голос дрожал, предавая его.       — Я не стану, — Шедоу повернул его лицо к себе, зажав подбородок в жестких пальцах. Его изумрудные глаза горели в полумраке, в них не было и тени насмешки. Только голод. Тот самый, первобытный голод, что свел их вместе в первую ночь.       — Ты пришел ко мне с местью, а принес себя на блюдечке. Своей яростью, своей болью... своей памятью. Ты скучал по этому, mi perro enamorado. По тому, как я могу сломать тебя и собрать заново. Их губы встретились в поцелуи, который не был ни нежным, ни ласковым. Это было сражение, продолжение их битвы, но на ином, более интимном поле. Это был поцелуй, как предоставление прав на одного из них. Соник сопротивлялся, пытаясь оттолкнуть его, стиснув зубы. Но затем его тело, предательское и помнящее, прогнулось навстречу. Он впился пальцами в плечи Шедоу, не в силах решить — оттолкнуть или притянуть ближе, впиться в них когтями или вцепиться в его плащ, как в якорь. В его горле снова вырвался тот самый стон — сдавленный, постыдный и бесконечно желанный. Когда Шедоу оторвался, чтобы перевести дух, по его лицу скользнула та сама ухмылка, что сводила Соника с ума.       — Видишь? Ты не хочешь меня убивать. Ты хочешь, чтобы я снова тебя приручил. Он не стал ждать ответа. Сильной рукой он развернул Соника и толкнул его к массивному дубовому столу, смахнув на пол оставшиеся бумаги и тот самый старый фолиант. Соник ударился о него бедрами, и старый лак под его ладонями затрещал. Он видел, как в темном стекле окна отражались их силуэты — его собственное растерянное, покрасневшее лицо с безумной ухмылкой, не сходившей с губ, и высокая, доминирующая фигура Шедоу за его спиной.       — На этот раз, — шепот Шедоу был обжигающе горяч, его руки скользнули под растянутую майку Соника, касаясь шрамов, старой татуировки и напряженных мышц живота, — ты будешь кричать мое имя так громко, что твой милый Тейлз, сидящий в своем укрытии, услышит его эхо. Я сделаю так, что ты забудешь, зачем пришел. Забудешь свое имя. Забудешь все, кроме меня. Соник, всегда такой дерзкий и неуправляемый, закрыл глаза. Он проиграл бой. Возможно, он проиграл войну. Но в этом поражении была странная, пьянящая сладость. И когда губы Шедоу снова коснулись его укушенной шеи, а его руки принялись методично, властно и не спеша срывать с него одежду, он понял, что это не конец его мести. Это было ее истинное, постыдное и порочное начало. Шедоу не спешил. Каждое его движение было выверенным, каждое прикосновение — демонстрацией силы и контроля. Когда его пальцы скользнули по оголенному бедру Соника, тот резко дернулся, попытавшись развернуться и ударить.       — Не-а... — тихо и властно произнес Шедоу, легко блокируя его движение и прижимая его спину к столу еще сильнее. — Ты сейчас никуда не денешься.       — Посмотрим, испанец херов... — прошипел Соник, но его голос дрогнул, когда Шедоу провел ногтем по чувствительной коже на его внутренней стороне бедра. На его лице все еще играла та самая безумная улыбка, но теперь в ней читался азарт, вызов и тлеющая искра наслаждения. Он снова попытался вырваться, когда Шедоу, наконец, обнажил его, оставив в штатах, резко выгнувшись и попытаясь сбросить его со спины. Это была отчаянная, почти звериная попытка перевернуть ситуацию. И на секунду ему это почти удалось. Он развернулся, его глаза горели победой, и он попытался прижать Шедоу к столу, поменявшись с ним ролями. Но Шедоу лишь рассмеялся — низко, глубоко, с наслаждением. Его реакция была молниеносной. Он не сопротивлялся, а использовал импульс Соника, позволил тому опрокинуть себя на стол, но в последний миг изменил баланс сил. Ловким движением он снова оказался сверху, зажав кисти Соника над его головой одной своей рукой.       — Хорошая попытка, — он дышал чуть тяжелее, и это придавало Сонику странное удовлетворение. — Ты никогда не сдаешься. Это то, что сводит меня с ума. Его свободная рука скользнула вниз, и на этот раз прикосновение было не исследовательским, а требовательным, властным, не оставляющим места для дальнейшего сопротивления. Соник ахнул, его спина выгнулась, а глаза широко распахнулись. Безумная ухмылка сходила с его лица, теперь она выражала не вызов, а нечто иное — шок, осознание полной утраты контроля и дикое, животное предвкушение.       — Вот видишь? — Шедоу наклонился, его губы снова нашли укус на шее, а затем переместились к его уху. — Твое тело говорит «да», даже когда твой гордый дух пытается кричать «нет». Оно помнит. Оно жаждет этого.       — Нет... — это был уже не крик, а слабый, испуганный шепот.       — Да, — властно оборвал его Шедоу. Он спустился обратно, и его горячее дыхание обожгло кожу шеи Соника. — Ты мой. Ты был моим с той ночи. А то, что принадлежит мне, я помечаю. И он впился зубами в старый шрам. Боль, острая и сладостная, пронзила Соника. Он выгнулся, пытаясь вырваться, но Шедоу держал его мертвой хваткой. Вместо крика протеста из его горла вырвался глубокий, сдавленный стон. Это был не стон боли. Это был стон капитуляции. Его тело, предавшее его разум, отозвалось на знакомую боль волной горячего, постыдного возбуждения. Он почувствовал, как его плоть налилась тяжестью. Соник пытался бороться, но его рывки стали слабее, более беспомощными. Он пытался говорить колкости, но из его губ вырывались лишь прерывистые стоны и хрипы. Каждое движение Шедоу было рассчитано на то, чтобы довести его до края, лишить последних остатков воли. Он не просто брал — он завоевывал, подчинял, перекраивал реальность под себя. Шедоу разжал челюсти, отодвинулся, чтобы посмотреть на свою работу. Свежий укус идеально лег поверх старого, заливая его красным. Он облизал капельку крови с губ, его глаза пылали торжествующим огнем.       — Ahora eres mío para siempre... Теперь ты мой. Навеки. Соник лежал, тяжело дыша, его сопротивление было сломлено. Стыд и желание боролись в нем, но тело уже сделало свой выбор. Он ненавидел этого ежа сверху, но пожирал его глазами, его плоть кричала о прикосновениях. Шедоу увидел это. Увидел расширенные зрачки, раздутые ноздри, податливость в каждом мускуле. Жестокость в его взгляде сменилась темным, хищным голодом.       — Твое тело всегда было честнее тебя, Соник, — прошептал он, и его рука опустилась ниже, грубо сжав твердеющий член через ткань штанов. Соник застонал, закрыв глаза, его бедра непроизвольно дернулись навстречу прикосновению. Он больше не вырывался. Больше стараясь не терпеть, черный еж сорвал последние элементы одежды. Шкафчик, сказка и собственные фаланги пальцев. Он не любил заботиться о ком-то, но сегодня исключение. Первые два вошли без особых припедствий, но тело содрогнулись в протесте. — Не беспокойся, два или даже три пальца никак не сравняться с моим членом. — На это высказывание Соник усмехнулся, пока не понял, что стал издавать несвойственные ему звуки. Тихие стоны стали последней каплей — расстёгнутый ремень стало последним, что понадобилось для того, чтобы Шедоу, наконец, вошел в него, Соник издает резкий, сдавленный крик. Боль, острая и обжигающая, на секунду пронзила туман наслаждения. Он впился ногтями в спину Шедоу, пытаясь оттолкнуть, но его тело, уже пылающее от прикосновений, предательски потянулось навстречу.       — Расслабься, Соник, — Шедоу не двигался, давая ему привыкнуть, его голос был густым и властным прямо у его уха. — Прими это. Прими меня. И он начал двигаться. Медленно, сначала, с невыносимой, мучительной нежностью, которая была хуже любой грубости. Каждый толчок был напоминанием о его силе, о его контроле. Соник закусил губу до крови, пытаясь подавить стоны, но они рвались наружу, тихие и постыдные. Его ноги бессильно обвились вокруг бедер Шедоу, уже не пытаясь оттолкнуть, а, наоборот, притягивая ближе.       — Да... вот так, — прошептал Шедоу, чувствуя его сдачу. Его ритм ускорился, стал более мощным, неумолимым, как удар молота о наковальню. И тогда с Соником что-то произошло. Сопротивление, ярость, злость — все это растворилось в нарастающем вихре ощущений. Его безумная ухмылка сменилась выражением блаженного шока. Он больше не пытался бороться. Он закрыл глаза и откинул голову, полностью отдавшись потоку. Его стоны стали громче, откровеннее, в них слышалась не просто похоть, а какое-то животное, первобытное облегчение от того, что можно наконец перестать сопротивляться.       — Шедоу... — его имя сорвалось с губ Соника впервые за весь вечер не как проклятие, а как мольба, как признание. Это стало сигналом. Шедоу наклонился и захватил его губы в поцелуй, уже не сражение, а обладание. Его движения стали еще более интенсивными, целенаправленными, доводящими до исступления. Соник отвечал на поцелуй с той же яростью, с какой атаковал его несколько минут назад, но теперь эта ярость была направлена на обоих, сплавляя их в едином порыве. Когда кульминация настигла его, Соник закричал — громко, безумно, без стыда и оглядки. Его тело взорвалось спазмами наслаждения, выжимая из него последние капли сопротивления. Он цеплялся за Шедоу, как утопающий, его дыхание было горячим и прерывистым у его шеи. Черный еж последовал за ним через мгновение, с низким, победным стоном, впиваясь пальцами в его бедра. Он не отпускал его еще долго, держа в своих объятиях, пока дрожь не стихла. В наступившей тишине было слышно лишь их тяжелое дыхание. Кабинет был разрушен, Соник лежал на столе, побежденный, покоренный, но с той самой безумной, уставшей улыбкой на губах. Он проиграл. Но что-то было не так. Шедоу действительно выносливый мобианс, изумрудные глаза закрываются в полумраке, желая поспать. Сознание проваливается в сладостный сон из-за чего последующих слов тот не слышал.

***

Он не помнил, как они оказались в смежной со кабинетом спальней, не понимал сколько времени прошло с их прошлого раза. Возможно, Шедоу протащил его, возможно, он пошел сам, ведомый позорным влечением. Его отбросили на огромную кровать с черным шелковым бельем. Воздух пахло дорогим парфюмом, кожей и теперь — их общим потом. Шедоу был безжалостен и груб. Он сорвал себя его собственные костюмные брюки, которые были сброшены на пол. В свете единственной бра, падавшем из кабинета, его тело казалось высеченным из мрамора — мощное, доминирующее.       — Смотри на меня, — приказал он, становясь между его ног. Игра ещё не окончена. Он ещё не сыт. Соник, побежденный и покоренный, повиновался. Его изумрудные глаза, еще недавно полные безумной ярости, теперь были затуманены желанием. Он ненавидел себя за это, но не мог отвести взгляд. Шедоу не стал снова тратить время на прелюдии, прошлых достаточно. Он плюнул в ладонь, смазал свой напряженный член и без предупреждения, одним резким, мощным толчком, вошел в него. Соник вскрикнул — от боли, от неожиданности, от подавляющей полноты ощущений. Его ногти впились в шелковые простыни. Шедоу не дал ему привыкнуть повторно. Он сразу же задал жесткий, неумолимый ритм, его бедра бились о его ягодицы с животной силой.       — Вот чего ты хотел, да? — шипел Шедоу, наклоняясь над ним, каждый его толчок вгонял тело Соника в матрас. — Все эти погони, все эти драки... Ты просто искал этого. Искал, чтобы тебя прижали, подчинили, взяли силой.       — Нет... — слабо попытался отрицать Соник, но его тело кричало «да». Пред ним был будто другой Шедоу, или же он просто тоже решил скинуть с себя оковы? С каждым движением внутри него боль уступала место нарастающему, неистовому наслаждению. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки, как сжимается живот.       — Ври еще, — Шедоу грубо схватил его за подбородок, заставляя смотреть в свои глаза. — Твое тело говорит со мной. Оно сжимается вокруг меня. Оно жаждет этого. Он ускорился, меняя угол, и следующий толчок задел ту самую точку внутри, от которой у Соника потемнело в глазах. Из его горла вырвался громкий, неприкрытый стон, полный такой отчаянной потребности, что любой след стыда был сметен.       — Вот так, — удовлетворенно прошептал Шедоу. — Покажи мне, как ты этого хочешь. Соник не мог больше сопротивляться. Его бедра сами начали двигаться навстречу толчкам, его руки обвились вокруг мощных плеч Шедоу, впиваясь в красный мех. Он был полностью открыт, подчинен, охвачен огнем, который зажгли в нем слова и действия его заклятого врага. Он был его.       — Блять.. Шедоу... — его имя сорвалось с губ Соника не как проклятие, а как мольба в который раз. Шедоу, сбросив последние остатки сдержанности, набросился на него с новой силой. Его движения стали глубже, быстрее, почти яростными. Он пригвоздил Соника к кровати, его дыхание стало горячим и прерывистым у его уха.       — Давай же, mi perro. Кончай для меня. Приказ, произнесенный низким, хриплым шепотом, сработал безотказно. Волна оргазма накатила на Соника во второй раз, сокрушительная, всепоглощающая. Он закричал, его тело выгнулось в дугу, из него выплеснулось горячее семя, пачкая черный шелк между их телами. Спазмы его внутренних мышц сжимали член Шедоу с такой силой, что тот с низким, гортанным стоном последовал за ним, изливаясь глубоко внутрь, заполняя его своим семенем. Некоторое время в комнате стояла лишь тишина, нарушаемая их тяжелым, хриплым дыханием. Шедоу лежал на нем, не двигаясь, его вес прижимал Соника к матрасу. Тот чувствовал, как пульсирует внутри него, закрепляя свою победу, свое владение. Наконец Шедоу медленно поднялся. Его глаза, все еще темные от страсти, смотрели на обессиленного ежа под ним. Он провел пальцами по свежему укусу на его шее, по тому месту, где теперь навсегда останется его двойная метка.       — Mío, — тихо, но неоспоримо произнес он. — Навеки мой. И в ярости, и в страсти. В драке и в постели. Ты никуда не денешься от этого. От меня. Соник не ответил. Он просто лежал с закрытыми глазами, чувствуя жгучую боль в шее, липкость на животе и глубокую, разрывающую его надвое пустоту внутри. И самое ужасное — странное, первобытное удовлетворение, которое пришло вместе с капитуляцией. Он проиграл. Он был завоеван. И часть его, самая темная и потаенная, не желала, чтобы все было иначе.

***

За компьютерным столом сидит одинокий жёлтый лис, который так сильно волновался да своего друга. Он медленно снимает наушники, выключает прибор и встаёт из за стола. Его лицо было перекошено удивлением и отвращением.       — Пиздец.