Моя единственная осень

      Ника никогда бы и не подумала, что скажет это, но… Меньше всего она хотела, чтобы она умерла. Не так. Не сегодня…       11 августа. Квартира Гордеевых.       Как обычно, Вероника проспала. Это было обычным для неё делом, особенно в последнее время, когда она спала по 4 часа в сутки. Работа допоздна, ночные пробуждения из-за криков и капризов матери, да даже простое шебуршание котов не давало девушке нормально выспаться. Лениво открыв глаза, она поняла, что уснула в том же, в чем пришла с работы, отключившись прямо на диване — серые брюки, теплая толстовка и берцы. Теперь стало понятно, почему Нике было то жарко, то холодно во сне.       — Блять, опять на беззвучном оставила, — сонно бормочет шатенка, видя уже десятый пропущенный от матери и слыша её крик из соседней комнаты. Такой себе будильник в 8:30 утра.       Поправляя расстёгнутый ремень, который она ночью чудом успела расстегнуть, прежде чем отключиться, лениво направилась в комнату, которая раньше принадлежала ей, но уже два месяца её занимала лежачая мать. В начале лета Надежда, а именно так звали маму нашей героини, пришла будить свою дочь в выходной, а присев на диван, на котором спала Ника, родительница больше не смогла встать. С тех пор творилась полная чертовщина: Надя сильно исхудала, отказывалась от еды, капризничала по делу и без, да и, кажется, совсем выпала из реальности, видя какие-то силуэты и машинки вместо огоньков гирлянды. Конечно же, Нику это бесило, но также она ужасно беспокоилась. Ведь её обычно строгая, даже в моментах властная мать сейчас вела себя хуже пятилетки.       — Ника-а! — протяжно на всю квартиру скулила Надежда, а когда её дочь появилась в дверном проходе, то тут же изменилась в лице. — Слушай, Никусь, может ты не пойдешь сегодня на работу и перевяжешь мне ноги? Черви кусаются.       «Ну началось... А я же говорила, мол, давай перевяжемся... И почему я уже не удивляюсь?»       — Мам! Какого хера? То есть, ты 4 дня устраивала мне цирк, не давала даже взглянуть на ноги, а сейчас… — Но Вероника тут же заткнулась, подойдя к дивану и взглянув на ноги матери. Стоило ей взглянуть, как к горлу подкатила тошнота. Черви уже были не только на бинтах, а и на матрасе копошились, а перевязка на обеих голенях в буквальном смысле «жила» своей жизнью, истекая гноем и темной, почти черной кровью. Воздух в комнате был аж горячий, сладковато-тошнотворный, от которого горло дёрло, глаза слезились, а желудок возмущённо бурчал. Конечно, Ника частично уже привыкла к тому, чтобы время от времени видеть этих паразитов, когда мать в очередной раз затягивала с перевязками, но это… Это был полный кошмар. От такого зрелища к горлу Ники подкатила желчь, но она постаралась сдержать бурную реакцию хотя бы чтобы Надежда не паниковала и снова не скатилась в истерику.       — Ладно, перевяжу. Подготовь, пожалуйста, бинты…       Пока Надежда дрожащими от недоедания руками доставала из аптечки бинты и резала их на ровные лоскуты, она пыталась не смотреть на дочь, виновато опустив взгляд. Частично, той малой, ещё не отравленной трупным ядом частью мозга, женщина понимала, почему её дочь в ярости, почему кусает губы, отворачивается и одевается, словно готовится коснуться чумного заражённого: маска, две пары перчаток, закреплённые на запястьях бинтами, чтобы не сползали, защитные очки. Она понимала, но ничего поделать с собой не могла — ей попросту аж до тошноты страшно становилось, когда Ника превращалась в строгого медработника, безжалостно отсекающего сгнившие связки и марлю.       Сама же Вероника сейчас старалась вообще не думать. Просто отключить мозг. В какой-то мере она даже жалела, что не пошла учиться на врача. Может быть, сейчас было бы легче не загибаться пополам от вида крови и не терять сознание, когда ей в нос как выстрелом ударяла вонь разложения, от которой, казалось, вообще отмыться было невозможно. Даже маска и очки мало помогали: дышала она всё равно ртом, а глаза наполнялись жгучими, почти такими же ядовитыми, как воздух в комнате, слезами. Помыв руки в перчатках с мылом, а после вдобавок облив их спиртом, девушка села на колени перед ногами матери.       «Блять» — единственное слово, которое на повторе звучало в мыслях шатенки. Она прекрасно видела, что бинты уже прикипели к коже и ране. Отодрать просто так не получится. Сглатывая тугой комок в горле, Ника сделала первое же, что пришло в голову — натянула на одну из ног пакет, чтобы, отмачивая водой бинты, вся эта дрянь падала сразу туда. Первый кусок пошел относительно легко. Черви были в основном сверху, только вылупившиеся, ещё небольшие личинки, которые ещё не нажрались крови и гнили. Их, переступая через собственную брезгливость, девушка смыла водой вниз, а оставшихся мягко сбросила пальцами, облачёнными в двойной слой резиновых перчаток.       Но дальше пошло хуже. Даже смоченные водой и перекисью бинты отходили вместе с отгнившими кусками кожи, омертвевшие связки противной слизью тянулись вслед за бинтами, а черви, поняв, что их лишают столь лакомого места жительства, возмущенно копошились и кусали своего носителя. Зажмурившись, Вероника чуть приостановилась, несмотря на громкий пронзительный скулёж Надежды. Да, женщине было больно, мерзко, но она хотя бы не видела того, что видела Ника. Пальцы в перчатках скользили по липким от гноя коже и мышцам, убирая паразитов, пока девушка молча глотала слёзы от выедающего запаха и безмолвно шептала под маской то самое «Блять», которое, кажется, было единственным, что не давало ей вырвать прямо здесь и сейчас.       Но благо дальше Ника действовала на автопилоте, подавляя рвотные позывы: закусить губу, разрезать слой бинта, отодрать его, сбросить личинок в пакет, залить перекисью и так по кругу. Когда обе ноги были уже без бинтов и паразитов, она чуть отодвинулась. Налила на перчатки ещё порцию спирта, будто пытаясь смыть не только липкий гной, но и собственное бессилие. Откинувшись спиной на ковёр, Вероника уставилась в потолок.       «Как же хуёво... Почему не хочет лечиться она, а страдаю я?»

***

      День прошел, как обычно, запарно. Стоило шатенке появиться на баре, как тут же посыпались заказы на кофе для штата, после которых она почти без перекура принялась варить заготовки. Дело это было не из самых легких и быстрых хотя бы потому, что её постоянно дергали и приходилось бегать в зал, на второй этаж, чтобы отдать заказ, а после обратно на кухню. Параллельно помешиванию очередного сиропа в кастрюле, Вероника старалась в одном наушнике слушать лекции по истории для подготовки к экзаменам. Ведь она не была на парах уже 3 года, с тех пор как отчислилась с архитектурного, а поэтому знала, что без подготовки ей не сдать даже на проходной бюджетный бал.       Придя домой далеко за полночь, девушка тихо, чтобы не будить мать, уселась в гостиной с ноутбуком. Достав запылившуюся тетрадку ещё со времени учебы в колледже, она принялась переслушивать лекцию и конспектировать. Ника записывала всё, стараясь не уснуть лицом в конспект. Так проходили последние дни барменши. Дом, бесконечные ссоры и перевязки, работа, запары, дом, учеба до ночи, пока мать не уснет.       11:35, 16 августа. Ресторан «Ла Ривьера», набережная.       — Ник, сегодня будет 3 банкета, один из которых уже пришел. Ты как вообще, Дэн тебе всё успел по бару заготовить и заказать? — спрашивает Маша, которая сегодня выполняла роль не администратора зала, а хостеса, так как работала на две ставки.       Выдыхая сладкий пар электронной сигареты, барменша мысленно принялась вспоминать, чего и сколько у неё было.       — Ну, там только сахарного сиропа маловато, но… Думаю, я успею сварить ещё пару литров. Всё остальное есть. Ну, кроме тех вин, которые я с утра в стоп поставила. А что?       — Дело в том, что за последний час мне уже пять человек звонили бронировать столики. Планируется полная посадка. Я ещё не успела остальным ребятам сказать, но ты же сама знаешь… Что скажу я им, что не скажу — всё равно ведь сделают виноватой, — выдыхает хостес, кладя голову на плечо Ники. — Я пыталась уволиться, и где я теперь? Теперь вместо одной ставки у меня две и ноль уважения со стороны официантов.       — Маш, забей на них. Ты самая пиздатая администраторка из тех, кого я знаю. Ну а теперь ещё и хостес. То, что Лёша настроил всех против тебя из-за того, что ты ему не дала, исключительно его проблемы. Если тебе будет так спокойнее, я передам им про брони и попрошу Олю проконтролировать всех, особенно Лёшку твоего, — улыбается Вероника, погладив Марию по волосам и скрывшись внутри двухэтажного здания ресторана.       Оказалось, Маша не зря предвещала полную посадку. Так оно и получилось. Официанты носились по залу и летней террасе, позабыв про перекуры, едва успевая выдавать заказы с кухни и бара. Вероника при всем её опыте тоже не справлялась одна. Ей помогала та самая Ольга — администраторка сегодняшней смены. Девушки даже вдвоем не успевали, пошла задержка по бару 5 минут, потом и все десять. Начинали заканчиваться заготовки, даже те, которые были заморожены. Приходилось экстренно размораживать вакуумные пакетики в кипятке, мяту уже никто не перебирал, а обрывали с веточек прямо в стакан или шейкер. Так в стоп-лист за первый час запары улетели два коктейля, а Вероника оставила бар на Олю и убежала на кухню варить сахарный сироп. Ведь если без бурбона, настоянного на вишне, ещё можно было как-то обойтись, а вот без этого сиропа никак.       Протиснувшись мимо поваров к своей плитке, ближе к мойке, шатенка по памяти принялась закидывать в кастрюлю сахар и заливать воду, сразу поставив максимальную температуру и постоянно помешивая. Ведь чем быстрее она закончит, тем быстрее вернется к заказам. Но её планам не суждено было сбыться. Телефон надоедливо жужжал в кармане уже около получаса. Нетрудно было догадаться, кто звонил. Взглянув на экран, Ника увидела знакомое «Ма». 40 пропущенных.       «Чего ж ей так одной снова не сидится-то?»       Вздохнув, барменша приняла звонок, уже заранее готовясь к очередному потоку причин сорвать её с работы. Такое происходило чаще, чем хотелось бы, поэтому Ника уже не верила уже ни одному слову Надежды.       — Что на этот раз, ма?       — Никуся, приезжай скорее… Мне нечем дышать, — хрипит в трубку Надя, поскуливая от тянущей боли под ребрами. Вероника лишь закатила глаза. Она такое уже слышала неделю назад. И тогда она действительно сорвалась с работы, приехала, чуть не сорвав смену, и что? Оказывается, её мама просто пыталась перевернуться, так как у неё болела спина, а подозрительную отдышку больная женщина списала на сердечный приступ, словно забыв, что отказывалась от еды уже третьи сутки подряд. Поэтому и сейчас девушке слабо верилось, но какое-то подозрение поселилось под ребрами. Правда, его тут же как ветром сдул крик администраторки, которая в чашку набирала прямо кипящий сироп, так как заказы все ещё лились рекой и Нике пора было возвращаться.       — Мам, не выдумывай. Я повелась на эти выходки неделю назад и вызвала тебе скорую. Кардиограмма идеальная. Выпей «Валидол», водички попей, но не отвлекай, я не могу сорваться, — ответила барменша, резко сбросив звонок. — Блять!       Пока она говорила с матерью, сироп выкипел и был уже по всему столу, капая на пол. Повара точно её убьют.

***

      — Ну и что она, опять тебе звонит? Может, выключишь телефон, Ник? — спрашивает Оля, заливая в шейкер составляющие коктейля сразу на две порции. Джин, ликёр, сироп, сок лимона и пару капель вспенивателя.       — Да что, что, всё как обычно. Она снова «умирает». А телефон… Не, я твоему Дэну напишу, чтобы он хоть через пару часов подтянулся и заменил меня до конца. Потому что даже если мать прикалывается опять, то соседи ведь этого не понимают, будут двери ломать, — закатывает глаза Вероника, подхватывая уже заполненный шейкер и начиная взбивать коктейль, пока Ольга в стаканах размешивает крафтовые лимонады перед выдачей. Чуть позже барменша смеётся над какой-то шуткой Макса, но ей почему-то было неспокойно. Словно всё вокруг было нереально, просто странным сном, где всё было знакомым и жутко чужим. Даже сейчас, в зале ресторана, шейкера коктейли и варя кофе, девушку пробрало ознобом, а сердце словно кто-то с силой сжал в кулаке. Чувство, что Ника что-то упускает, опутало её тело липкими, незримыми щупальцами, и её почти трясло. Ей нужно домой. Она буквально молилась, чтобы Дэн приехал как можно быстрее.       Следующие три часа тянулись непозволительно долго, даже несмотря на объём заказов, которые, кажется, попросту не заканчивались. Люди шли и шли, столик за столиком, встречка за встречкой. Ближе к девяти Дэн всё-таки приехал в ресторан и, поцеловав администраторку Ольгу в щёчку, зашёл в подсобку, чтобы переодеться. Туда же шустро юркнула и Вероника, уже через минуту выбегая из здания без рабочей формы. Такси как будто специально ехало медленно, выбирая длинный путь вместо короткого, петляя по городу, между домами и соседними машинами. Водитель неторопливо смотрел на дорогу и поворачивал руль, казалось, почти нехотя. Это только больше нервировало шатенку. То самое подозрение под ребрами, липкое и затягивающее, усилилось многократно и уже назойливо зудело. Что-то было не так. Слишком тихо, слишком темно, слишком уж холодно для середины августа. Машина припарковалась возле подъезда. Девушка не глядя всунула таксисту купюру без сдачи и выскочила из машины. Даже не заметив соседей, сидящих на лавочке, она совсем не помнила, как добралась до своего этажа. Лифт занят, пришлось бежать по лестнице, перепрыгивая ступеньки. Легкие горели, пот заливал собою зеленые глаза, но что-то как будто запрещало Веронике останавливаться. Что-то в мыслях вещало, рычало ей: «Быстрее», сердце громко стучало аж в висках, словно кто-то бил девушку по голове. Под ребрами уже не просто зудело, там разгорелся настоящий пожар. Перед глазами нависла пелена, зрение размылось до одной точки, а руки тряслись, постоянно роняли ключи, пытаясь войти в квартиру.       — Мам, я дома! — крикнула Ника, входя и бросая сумку в коридоре. Она замерла. В квартире знакомо воняло разложением, бинтами, лекарствами и гноем, но что-то было не так. Коридор казался длиннее, чем был на самом деле, стены тяжелее, уже. Тихо. Настолько тихо, что дыхание Ники отлетало эхом по квартире. Никакого ответа не было. Холод, как пощечина, ударил в лицо. Будто что-то остыло. Даже коты не бежали встречать девушку, как было всегда. Сглотнув, она медленно, словно крадясь по собственному дому, прошла по тусклому коридору в комнату, где лежала последнее время Надежда. Сердце билось о ребра аж до боли сильно, а руки по-прежнему не хотели успокаиваться.       — Ма, ты спишь? — уже громче срывающимся тоном зовет шатенка. Непонятная злость и ком тревоги уже подкатывали к горлу, сдавливая его до невозможности вздохнуть полной грудью. Войдя в комнату, она увидела странную картину. Коты, поджав хвосты, сидели у двери, подальше от дивана, и все как один смотрели то на Надю, то жалобно на Нику. А сама женщина как будто спала. На секунду девушка даже выдохнула. Такое случалось, что ей по приходу домой приходилось будить мать, так как она спала очень крепко.       В комнате горели только гирлянды, люстра сгорела ещё 2 месяца назад, а времени поменять не было. Да и это не было особо нужно, так как Надежде было приятнее в полумраке, и пёстрых лампочек светящейся ленты ей более чем хватало. Поэтому Вероника рвано выдохнула, включила фонарик на телефоне и тут же чуть не выронила телефон. Бледные, как измазанные мелом, губы пересохли настолько, что потрескались в уголках. Исхудавшие, костлявые, почти синие пальцы с отросшими тёмными от грязи ногтями мёртвой хваткой уцепились за пластинку «Валидола», так сильно, что слегка согнули её. Глаза прикрыты, как во сне, но рот… Он широко раскрыт в немом крике, словно Надежда из последних сил ловила воздух, даже когда глаза уже обессилено закрывались.       — Блять, нет… Ты не можешь, не так… Мама! — шепчет, срываясь на крик, Вероника, а её пальцы потянулись к веку. Подняв его, она убедилась окончательно — её мама умерла, так и не дождавшись дочь с работы. Сердце словно остановилось. Глаза болезненно защипало, а ноги затряслись, грозя уронить девушку прямо здесь, рядом с уже остывшим, твёрдым телом. Всё было как во сне. В кошмаре. Ника пыталась трясти свою мать, почти рычала, пытаясь сдержать ужас, охвативший её разум. Она несколько раз несильно ударила Надежду по щекам, надеясь, что ей просто показалось. Она ведь не медик и никогда не видела мёртвого. Но когда даже после этого Надя не пошевелилась, девушка обессилено упала на колени перед диваном.       «Это всё я... Я не поверила ей и... Я опоздала... Прости меня, мама...»       Слёзы смешались с потом, рубашка прилипла к спине. Коты потянулись прочь, видя, как их младшая хозяйка медленно, как рыба в воде, открывает и закрывает рот. По комнате прошелся холодный, едва ощутимый ветерок, от которого у Ники аж волосы на затылке встали. Она чувствовала. Смерть была в этой комнате. Девушка уже ничего перед собой не видела, кроме лица мертвой матери. Мысли то путались, то совсем исчезали. Запах гнилых бинтов теперь был не горячим и душным, а металлическо-сладким, холодным. Где-то в ванной капал кран, но шатенка слышала только дикий шум в ушах и собственное сердцебиение. Она опоздала.