The Hunger of Silence

— ♡ —

«Это же очень тяжело и крайне неуютно — сознавать, что кто-то тебя видит насквозь и полностью понимает, но при этом вовсе не испытывает к тебе теплых чувств. Когда тебе ясно, что это понимание он использует как оружие против тебя»

Фары скользили по мокрому асфальту, рваным теням заброшенных складов и ленте ограждения, болтающейся на ветру. Генератор гудел, прожекторы били холодным светом, превращая всё в подобие театральной сцены. В нескольких метрах от них выделялось светлое пятно — человеческая фигура. Мужчина, подвешенный за запястья к дереву, с широко раскинутыми руками, будто на распятии. На голове венец, сплетённый из колючих ветвей терна. Глазные яблоки отсутствовали, ткань брюк разодрана в области колен. Верхняя часть тела была обнажена, показывая спину и грудь в неглубоких, длинных, почти параллельных порезах, как после нанесения тонким лезвием. — Место перекрыли? — тихо бросила Гермиона, выходя из машины и натягивая перчатки. — Периметр сорок на сорок, — отозвался следователь. — Сообщил о трупе охранник складов, он обходил территорию и заметил «чучело на дереве». Камер в зоне две, одна прямо на воротах, вторая на углу. Уже снимаем запись, ребята пошли вместе с охранником, заодно возьмут показания. — Свет пустите по кругу, — кивнула она. — Проходную дорожку не трогаем. Отметьте отпечатки шин, если есть, и всё, что похоже на следы волочения тела. Работаем чисто. Криминалисты без слов подкатили стойки со светом. Полиэтилен скрипел, штативы щёлкали фиксаторами. Фотограф начал с общего плана: дальняя точка, средняя, крупные по часовой. Беллатрикс подошла к границе освещённого пятна и остановилась, оценивая всё одним взглядом. Без халата, в тёмном пальто, она казалась ещё более собранной, чем в морге. — Стоп, — подняла ладонь Гермиона. — Сначала круговая фотофиксация, потом осмотрите тело. — Разумеется, — сухо ответила Беллатрикс. Гермиона обошла дерево по наружному радиусу, ступая по отмеченной лентой тропе. На грунте дорожек волочения не было. «Подъехали близко, выгрузили на руки? — мелькнуло в мыслях. — Ноги чистые или в грязи? Посмотрим». На коре обнаружилось несколько тёмных мазков, похожих на кровь. Возле ствола они приметили следы подошв. Один из криминалистов склонился над ними с лупой и линейкой. — Есть два набора следов, — отрапортовал он. — Один сорок четвёртый, второй тридцать девятый. Но точнее сказать не смогу, дождь размыл землю в кашу. — Зафиксируй. Она подняла взгляд на тело. Запястья в петлях из тонкой синтетической верёвки, заведённых «удавкой», узлы чистые, без бахромы — концы обрезаны ровно. — Видите узлы? — отступив на полшага, спросила она у Беллатрикс. — Вижу. Похоже на двойной, с дополнительной фиксацией, — не повышая голоса, ответила Блэк. — Не стану романтизировать «хирургический», но делал человек, у которого руки не дрожат и кто понимает, что делает. Срез ровный, не зубчатый. Фотограф кивком спросил разрешения и, получив его, приблизился, вспышками и щелчками затвора фиксируя венец, порезы, колени, запястья, глазницы. — Экхимозы вокруг орбит… — продолжила свой осмотр патологоанатом. — Есть кровоизлияния в веках — это могло быть и прижизненно, точно скажу в морге. Порезы на теле поверхностные, ровные, без рваных краёв, глубиной примерно два миллиметра. Похоже на тонкое лезвие — скальпель, но загадывать не будем. Следы на коленях не ограничиваются разорванными брюками. Присмотритесь, здесь ссадины, в них набилась грязь, есть отколы эпителия. Видимо, он стоял на коленях… довольно долго. «Флагелляция, корона, распятие, — отметила Гермиона. — Религиозная постановка. Но всё чисто, почти стерильно. Как и там, с малиной и жимолостью — жест, а не истерия». — Время смерти? — спросила она. — На глаз не скажу лучше, чем вы, — спокойно ответила Беллатрикс. — Ночь сырая. Трупные пятна фиксированы по задней поверхности рук и спины — значит, висел так не меньше нескольких часов. Rigor выражен умеренно. Предварительно — от четырёх до восьми часов назад. Точнее результат будет после термометрии и вскрытия. — Причина смерти? — Вероятно, асфиксия. Следы от сдавливания шеи нетипичные. Я бы поставила на удушение мягким инструментом: ленточный жгут, галстук, ремень без пряжки. Следов явных сейчас не видно — свет и позиция мешают. Ларинкс, подъязычная кость, осмторю тщательно завтра. И да… — Беллатрикс чуть наклонила голову, — здесь не убивали. Здесь выставляли. Записывавший за ней предварительные итоги осмотра Нильсон тихо чертыхнулся: — Значит, в другом месте «работали», а сюда привезли… Чудненько. — Фиксируем транспортировку, — отрезала Гермиона. — Машины в округе? Случайные свидетели? — Охранник видел фары на дороге, — вмешался оперативник у ленты, ближе он подходить явно не желал. — Марку не разглядел, сказал лишь, что машина «чёрная, длинная». Спасибо, дедушка, — саркастичный комментарий сопровождался закатыванием глаз — редко когда им попадались по-настоящему путные свидетели, вот и этот оказался из серии «ничего не видел, не слышал и не говорил». — Соседние склады? — Гермиона указала фонарём на свою дорожку. — Ключи, доступ, кто дежурил. — Уже поднимаем информацию, журналы проходной. Камера у ворот ловит полосу дороги. Если повезёт, будет силуэт. Беллатрикс тем временем жестом попросила фотографа отойти на полметра, и приступила к изучению венца: — Терн свежий. На коже мелкие проколы от шипов, неглубокие, разрезы нанесены при жизни. — После завершения фото пакуем венец отдельно. Не деформировать. Пыльца, микрочастицы коры, возможные волосы — всё нам пригодится. С запястий снимите микроволокна, клейкие плёнки. Если ступни чистые, значит, разули его уже здесь. — Поддержу, — кивнула Беллатрикс. Фотограф выдохнул: — По телу всё. Можно работать со стропами. — Сохраняем узлы как есть. Тело в мешок и в морг. Маршрут фиксируем. По пути не задерживаться, не курить и не разговаривать. Сопроводительный лист у меня, — привычно раздавала команды Гермиона. Беллатрикс на секунду встретилась с ней глазами: — Как только доставят тело, немедленно начну работу. Если закончите осмотр за час, то получите первичку до рассвета. — Работайте, — кратко кивнула Гермиона. «Сложенные мотивы: сердце-лебедь, малина, жимолость — «любовь и чистота», теперь терн, распятие, изъятые глаза. Это спектакль. Убийца разговаривает символами. И он планирует продолжить эту серию». Сзади шмыгнул носом один из молодых оперативников, кашлянул и, на правах «своего», шепнул другому: — Ну чего, опять столичная наша будет «нить искать»? Гермиона даже не обернулась: — Да. И эта «нить» приведёт туда, где вы обычно не ищете. Так что на карте района отметьте всё, что связано с религиозными объектами, ритуальными лавками, флористами. И составьте список машин по характеристике свидетеля, сверившись с камерами — от седанов до микроавтобусов. Когда тело аккуратно спустили, Беллатрикс шагнула ближе. Она склонила голову набок, всматриваясь в изуродованное лицо жертвы, или точнее, в пустые глазницы. — У кого-то богатое чувство эстетики. Прямо пасхальная инсталляция… только зайчиков не хватает. — Она усмехнулась, будто сказала нечто совершенно безобидное, и только по холодной, зловеще растянутой улыбке можно было уловить, что в её голове всё это выглядело куда менее невинно. Гермиона напряглась от этого зрелища, но виду не подала. После этого тело бережно уложили в чёрный пластиковый мешок, проверив маркировку и сопроводительные документы. Всё делалось молча, в ритме хорошо отработанного механизма. Беллатрикс наблюдала за процессом с полуприкрытыми веками, словно ей было скучно, но в её глазах мелькала хищная искорка, выдающая едва сдерживаемое возбуждение от предстоящей работы. Она на мгновение задержала взгляд на венце, уже упакованном в отдельный контейнер, и негромко добавила: — Красиво работает. — Красиво не значит умно, — парировала Гермиона, старательно игнорируя клубящуюся на задворках сознания сонливость. Она подняла глаза к темнеющему небу, где прожектор рисовал бледный круг. Ночь будто прислушивалась к их действиям, лениво щуря зауженное лунное око. Тело погрузили в машину. Беллатрикс вместе с двумя ассистентами отправилась в морг — её территория начиналась именно там, за стерильными дверями, под гул ламп и холод стальных столов. В отдел они вернулись уже под утро, с ощущением, словно ночь стёрлась из памяти, растворившись в холодном ветре и скрипе носилок. В коридорах пахло дешёвым кофе и усталостью, секретари зевали, прижимая трубки телефонов к плечам; оперативники дёргали папки из шкафов, будто надеялись найти там ответы, а вместо этого лишь добавляли ещё больше бумаг на и без того заваленные столы. В кабинете начальника было душно, несмотря на раннее утро и открытое окно — в воздухе витал запах кофе и бессонной ночи. На пробковой стене висели фотографии жертв, как немой укор следствию. Начальник стоял у доски, ладонью упершись в край стола, и говорил глухо, но от каждого слова будто разлетались мелкие осколки, впиваясь в сотрудников: — За десять лет у нас не было такого… беспорядка, — сказал он, — и я не собираюсь превращать отдел в посмешище для всего округа. Город маленький, слухи расходятся быстрее, чем мы успеваем оформлять протоколы. Сегодня весь народ будет знать, что нашли ещё одно тело, а полиция продолжает бездействовать. Он обвёл взглядом присутствующих, и на секунду в кабинете стало тише, чем в морге. — Предварительное заключение? — наконец спросил он, переводя взгляд на Беллатрикс. Она выпрямилась, и в её тоне не было ни капли усталости, будто ночь, проведённая над телом, дала ей не изнеможение, а странную ясность, почти просветлённость ума: — Мужчина, около двадцати пяти лет. Смерть от асфиксии, вероятно, задушен мягким предметом, — её голос был сух, профессионален, но глаза чуть блестели в сизом свете ламп, — порезы прижизненные, нанесены тонким лезвием, аккуратно. Венец свежий. Мужчину держали на коленях долго, возможно часами. Глаза удалены хирургически точно. Начальник сжал пальцы на столешнице так, что костяшки побелели: — То есть у нас не маньяк-любитель, а человек, который знает, что делает? — Или хочет, чтобы мы так подумали, — тихо сказала Гермиона. Она не отводила взгляда, говорила ровно, почти холодно, будто пыталась удержать себя от того, чтобы вложить в слова что-то личное. — Он собирает зрителей, — продолжила она. — Каждый раз обставляет всё сложнее, символичнее. Это не всплеск аффекта, а определённая закономерность. Беллатрикс чуть склонила голову, словно прислушиваясь, и усмехнулась уголком губ невесело, но так, что Гермиона уловила это краем глаза. — Зрелище, — негромко добавила Беллатрикс. В комнате повисла пауза. — Усилить патрули. Проверить все камеры на въезде и выезде, — резко бросил приказ шеф. — Нужны имена, машины, маршруты. Я хочу видеть отчёт до конца дня. Гермиона кивнула, ничего не записав — ей это было не нужно. Блэк, облокотившись на спинку стула, смотрела на неё чуть дольше, чем требовала ситуация, словно видела не просто коллегу, а нечто, что притягивало её взгляд магнитом. Когда совещание закончилось, все разошлись быстро, будто из душного кабинета людей выталкивало само скопившееся в комнате напряжение. Гермиона задержалась у двери, проверяя заметки на планшете, и только когда услышала тихий смешок Беллатрикс за спиной, обернулась. — Что? — спросила она с лёгким раздражением. — Ты говоришь об убийстве, как о спектакле, будто тебе интересно, чем он кончится, — сказала Беллатрикс, прищурившись. — Осторожнее. И, не дожидаясь ответа, вышла, оставив за собой лёгкий запах дыма и ночных бдений в морге. День, казалось, растянулся, превратившись в бесконечную ленту страниц допросов и протоколов. Гермиона сидела в кабинете, прислонив планшет к стопке старых дел, и скользила взглядом по пожелтевшим листам: протоколы допросов, фотографии мест преступлений разной давности. Пыль, которую давно никто не стирал, поднималась едва заметным туманом, ложась на ресницы и волосы. Её рука почти механически делала пометки в блокноте: «симметрия», «религиозная символика», «удаление органов». Каждое слово звучало в голове как глухой удар, медленно выстраивая мозаику, в которой всё меньше оставалось пустых мест. К вечеру голова гудела, как старый трансформатор. Гермиона поймала себя на том, что слишком долго смотрит на одно и то же фото — не видя его, а вспоминая то, что давно старалась забыть. Она резко закрыла папку, встала, прошла по коридору и, словно не отдавая себе отчёта, вышла на улицу. Она достала из сумки старую, помятую пачку сигарет, та что всегда лежала на дне «на всякий случай», как напоминание о том, кем она больше не хочет быть. Пальцы на секунду замерли, будто давая шанс передумать, но она всё же вытащила сигарету, прикурила и глубоко затянулась. Дым показался горьким и чужим, но странным образом успокаивал, словно она возвращала себе контроль, нарушая собственный запрет. — Не думал, что вы из тех, кто курит, — раздался голос сбоку. Она повернула голову. Это был Орион, который в первый день прибытия сопровождал её в морг. Молодой, с усталыми голубыми глазами, которые часто бывают у тех, кто раньше времени увидел слишком многое. — Я тоже не думала, — сухо ответила Грейнджер, стряхивая пепел на тротуар. Он усмехнулся, сунул руки в карманы. — Пойдёмте, покажу, где у нас тут кормят людей не только бумагами. Гермиона секунду колебалась, потом кивнула. Они шли молча, и звук их шагов отдавался эхом между серыми стенами. Соседнее здание оказалось типичной столовой — с запахом тушёной капусты и дешёвого кофе, с блеклыми шторами и длинными столами. Гермиона села у окна, взяв поднос с простым обедом, и на какое-то время почувствовала странное облегчение, будто сама возможность поесть среди обычных людей возвращала ей ощущение реальности происходящего. Орион, рассказывал про город, про то, что здесь все друг друга знают, кто чей сын и где у кого находится ферма. Гермиона слушала его рассеянно, лишь изредка кивая, словно отмечая какие-то детали про себя, но вовсе не увлечённая рассказом. Когда он замолчал, она медленно отложила вилку и сказала, не глядя на него, будто обращаясь к чему-то за окном: — Убийства слишком чистые. Слишком одинаковые. Орион оторвался от хлеба, замер, потом с недоверчивой улыбкой уточнил: — Намекаете на маньяка? Она медленно повернула к нему голову, взгляд её был долгим, почти изучающим, словно она рассматривала его под микроскопом. — А вы думаете, здесь таких не бывает? — тихо спросила она, и голос её прозвучал так, будто она всерьёз сомневалась в его способности видеть очевидное. Он неловко усмехнулся. — Город маленький, — аккуратно возразил оперативник. — Тут все друг друга знают. Соседи, семьи… кто-то бы заметил, что у человека с головой не всё в порядке. Гермиона чуть склонила голову набок, словно обдумывая его слова, а потом странно улыбнулась, будто на долю секунды представила нечто, чего ему лучше было не знать. — Заметили бы, — согласилась она мягко, почти ласково, и снова опустила взгляд к своей тарелке. Гермиона знала — не всегда замечают. Иногда самые страшные вещи происходят в тишине, за закрытыми дверями, и никто не видит ничего, пока не становится слишком поздно. Собеседник снова вернулся к разговору о повседневном, будто пытаясь развеять этот холодок своей бодростью. Гермиона слушала, но уже не отвечала. Она чувствовала в себе холод, к которому не привыкла, словно в ней звенел тонкий металлический провод. Ещё в столице Грейнджер бы постаралась смягчить слова, сгладить углы, чтобы не показаться резкой или слишком прямой, но не теперь. Чужая неловкость, заминка, взгляд, который на миг метнулся в сторону, всё это казалось почти утешительным, как доказательство того, что она всё ещё жива, всё ещё способна воздействовать на мир вокруг. И где-то глубоко шевельнулась мысль: а может быть, она всегда была такой, просто родной город держал её в узде? Здесь же, среди серых улиц, маска цивилизованности сползала сама собой, как слезает краска с лица лицедея под сильным напором воды. Они вернулись, когда на улице уже начали зажигаться фонари. Кабинеты стремительно пустели, кто-то зевал, прощаясь, но Гермиона снова уселась за стол и продолжила искать. Бумаги шуршали, клавиши тихо стучали, время тянулось, как густая смола. К полуночи она заметила, что усталость перестала ощущаться — превратилась в странную ясность. Ещё одна папка, ещё одно фото, ещё одна заметка. Лампочка над столом светила тускло, её света, впрочем, хватало, чтобы вырисовывать из хаоса тонкую, но прочную линию расследования. Коридор был пуст, разбавлял тишину лишь глухой гул ночных батарей и редкий скрип старого дерева половиц, порой им для этого и чьи-то шаги были не нужны. Дверь отделения распахнулась с неожиданной лёгкостью, впуская внутрь Беллатрикс. На ней был кожаный жакет глубокого чёрного цвета, облегавший фигуру так, что создавалось впечатление, будто он сшит точно под неё; простая белая футболка с чуть небрежным вырезом и тёмные узкие брюки, а на ногах — ботинки на каблуке, выглядевшие скорее как оружие, чем обувь. На миг показалось, что она несёт с собой прохладный ветер ночи и запах её пряных духов, с табачным шлейфом, он остро выделял Блэк из привычной прокуренной атмосферы отдела. — Вы, кажется, решили полностью игнорировать концепцию сна, — сказала Беллатрикс, облокачиваясь о дверной косяк и скрещивая руки на груди. В её голосе сквозила ленивость, но глаза блестели так, будто она наблюдала что-то любопытное. — Или у вас миссия — умереть от переутомления быстрее, чем убийца успеет найти новую жертву? Гермиона подняла взгляд, пытаясь не выдать раздражения. — Работа требует внимания, — ответила она сдержанно, чувствуя, как в груди поднимается что-то между усталостью и странным упрямством. Беллатрикс усмехнулась, подходя ближе и бросив взгляд на разложенные перед Гермионой материалы. — Славно. — Она кивнула на груду папок. — Но знаете, иногда лучше дать мозгу передышку, прежде чем окончательно сойти с ума. — Я в порядке, — сухо возразила Грейнджер, не собираясь сдавать позиции. — О, не сомневаюсь, — протянула Беллатрикс, — но, знаете, в баре на углу наливают вполне приличный виски. И смею утверждать, что там публика куда интереснее, чем здесь у вас. Гермиона помедлила, глядя на неё поверх стопки дел. Приглашение казалось неожиданным и подозрительным. Её первой реакцией был отказ — у неё ещё осталась незаконченная работа, поиск в архивах, заметки… Но она поймала себя на том, что давно не выходила из этого здания, не чувствовала чего-то, что не связано с кровью и бумагами. — Не люблю бары, — наконец произнесла она, хотя в голосе не прозвучало особой твёрдости. — Тогда вам тем более стоит пойти, — Беллатрикс хищно усмехнулась и протянула руку, приглашая, но не касаясь чужой ладони. — Пять минут на то, чтобы выключить свет и надеть пальто. Если вы, конечно, не боитесь ночного города. Гермиона вздохнула, позволив себе короткую паузу, а затем с неожиданной для самой себя покорностью встала. — Пять минут, — повторила она, и Беллатрикс, довольная, шагнула к выходу, с видом триумфатора исчезая в коридорных тенях. Они вышли из здания, и на мгновение Гермиона замерла, щурясь от резкой прохлады ночи: город словно выдохнул на неё влажный туман, покрыв изморозью волосы и придав бледным щекам покалывающий румянец. Лампочки вдоль дороги мерцали рассеянным светом на влажный асфальт, а вдали, за крышами складов, доносился гул редких машин. Беллатрикс шагала уверенно, не оглядываясь, будто была хозяйкой не только этой улицы, но и всей ночи. — Знаете, — сказала она, не повышая голоса, — я никогда не понимала, почему люди так цепляются за расследования, словно от этого зависит их жизнь. Гермиона усмехнулась, пряча замерзающие руки в карманы пальто. — Иногда от этого действительно зависит чья-то жизнь. — А иногда нет, — легко отбила её слова Беллатрикс. — Иногда это просто игра. Слово «игра» прозвучало слишком буднично и равнодушно. Гермиона вдруг ощутила, как кожа под одеждой покрывается мурашками. Она не ответила, и они какое-то время шли молча, только хрустели под ногами остатки песка на тротуаре, да шелестели редкие деревья, склоняясь под редкими порывами ветра. Бар оказался невзрачным снаружи — неприметная вывеска, пара припаркованных машин, запах табака и разогретого металла от открытой двери. Внутри же было тепло, пахло перегретым алкоголем, старыми диванами и чем-то сладким, будто карамелью, но чуть подгоревшей. За стойкой протирал бокалы бармен, пара мужчин играли в бильярд у дальней стены, и только изредка раздавался с их стороны смех или звон шаров. Беллатрикс выбрала столик в углу, бросила пальто на спинку стула и села так, что свет падал ей на лицо сверху, подчеркивая резко очерченные скулы. Гермиона опустилась напротив, стараясь не выдать своего скепсиса и не дать понять, что в голове уже крутятся десятки вопросов, начиная от «зачем?» и заканчивая «что она от меня хочет?». — Вы удивлены, — заметила Беллатрикс, чуть прищурившись. — Немного, — сухо ответила Гермиона, заказав себе минеральную воду. — Минералка? — Беллатрикс рассмеялась, коротко, почти издевательски. — Мы же не в школьной столовой. — Мне ещё завтра работать, — пояснила Гермиона. — Мне тоже, — Беллатрикс кивнула бармену, заказывая два бокала виски. — И всё же я предпочитаю прожить вечер, а не вычеркнуть его из жизни напрасно. Гермиона колебалась, но решила, что один бокал всё же не повредит. Беллатрикс заметила её паузу и удовлетворённо усмехнулась — как будто это уже была её маленькая победа. — Так зачем всё это? — спросила Гермиона, когда первая порция крепкого напитка оказалась в её руках. — Я люблю знать, с кем работаю. Понимать, что там за человек под идеально выглаженным пиджаком скрывается. Вы ведь как закрытая книга. Умная, пунктуальная, правильная до раздражения. Даже волосы ваши лежат так, будто им выдали определённый регламент, и они ему следуют. Гермиона фыркнула, но улыбнулась краем губ. — А вы, судя по всему, гордитесь тем, что нарушаете любой регламент. — Я горжусь тем, что не притворяюсь, — сказала Беллатрикс, одним глотком допивая виски. Эти слова повисли между ними, но Гермиона не отреагировала, лишь сделала ещё глоток. Виски уже переставал обжигать, становясь почти мягким, приятно обволакивая желудок тёплой волной. — Что вы хотите обо мне узнать? — наконец спросила она. — Всё, — без колебаний ответила Беллатрикс. — Всё, что делает вас живой. — А если я не хочу рассказывать? — Тогда я просто продолжу заказывать выпивку, пока она наконец не развяжет вам язык. Гермиона тихо рассмеялась, неожиданно даже для себя. Беллатрикс едва заметно кивнула себе, словно отметила мысленно — лед тронулся. — Хорошо, — сказала Гермиона, поставив бокал на стол. — Но начнём с вас. — Отлично, — Беллатрикс облизнула губы и сделала знак бармену. — Я умею быть щедрой. Бар постепенно наполнялся звуками — кто-то включил старый проигрыватель, и из динамиков потянулась лениво-джазовая мелодия, в которой чувствовался запах сигарного дыма и пролитого виски. Беллатрикс слегка откинулась на спинку стула, закинув ногу на ногу, обхватив бокал так, будто это был реквизит в тщательно отрепетированной пьесе. — Вы правда думаете, что это игра? — спросила Гермиона, наклоняясь ближе. — Эти трупы, эти… постановки? — Конечно, — Беллатрикс чуть подалась вперёд, её глаза блестели глянцевой тьмой. — Кто-то создаёт театр. Вы же видите: каждая деталь на своём месте. Символы, ритуалы… Это не хаос, это чья-то эстетика. — И вам она нравится, — сказала Гермиона, и это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос. Беллатрикс улыбнулась так, что по спине следовательницы пробежал холодок. — Я ценю хорошую работу, — ответила она, поднимая бокал. — Даже если она чудовищна. Вы ведь такая же. Наслаждаетесь всем этим — работой, расследованиями, иначе не сидели бы в отделе до полуночи. Гермиона хотела возразить, но не смогла. Вместо этого она допила виски до последней капли, чувствуя, как по телу прокатилась мягкая волна, будто снимая с неё какой-то внутренний зажим. Разговор становился плавнее, слова вытекали сами собой, но в каждом из них оставался привкус чего-то острого, как сталь ножа. Гермиона поймала себя на том, что смотрит на Беллатрикс чуть дольше, чем следовало бы — на то, как она держит бокал, как движутся её пальцы, как блеск ламп отражается в её волосах. К третьему бокалу Грейнджер уже перестала сидеть идеально прямо, локти лежали на столе, пальцы скользили по краю стакана, будто она пыталась удержаться за него, как за якорь. Виски перестал казаться крепким — он просто грел, убаюкивал, и в этой уютной дремотной атмосфере бар казался отдельной вселенной, куда не проникали ни холодные архивы, ни фотографии мёртвых с пустыми глазами. — И часто вы так делаете? — вдруг спросила Гермиона, глядя на Беллатрикс поверх стакана. — Что именно? — та приподняла бровь. — Спаиваете следователей после смены, пока они не начнут говорить то, что думают на самом деле. Беллатрикс усмехнулась. — Это работает, не так ли? — Возможно, — медленно произнесла Гермиона, — но у вас странные методы сближения. — Зато честные, — ответила Беллатрикс, наклоняясь чуть ближе. — Вы думаете, что я пытаюсь вас расколоть? — А разве нет? На секунду их взгляды встретились, и в этом было больше вызова, чем в любых словах. Беллатрикс первой отвела взгляд, сделав это так, будто и не собиралась выигрывать эту дуэль. — Может быть, — лениво протянула она. — Вы слишком закрыты. Смотрите на всех свысока, будто знаете ответы на все вопросы. — Возможно, я просто знаю слишком много, — тихо ответила Гермиона, и это прозвучало почти как предупреждение. Беллатрикс снова рассмеялась. — Это похоже на правду. Она заказала им ещё по одному бокалу, а Гермиона на этот раз не возражала. Алкоголь делал её язык чуть более острым, но мысли ясными. Они молчали, слушая музыку из хрипящего приёмника, мерный звон бокалов о барную стойку, редкие голоса других посетителей. Мир за пределами бара будто перестал для них существовать. Беллатрикс смотрела на Гермиону долго, и в этом взгляде было что-то такое, что заставило Грейнджер почувствовать, будто её медленно раздевают глазами. У неё возникло ощущение, что в баре стало чуть жарче, или это просто виски сделал воздух плотнее, гуще. Она поймала своё отражение в зеркале за стойкой — глаза блестели, щеки были чуть розовее обычного. Она не помнила, когда позволяла себе расслабиться настолько, чтобы выглядеть не как столичная экспертка, а просто как уставшая и немного пьяная девушка. — Вам идёт, — негромко сказала Беллатрикс, всё так же наблюдая за ней из-под полуприкрытых ресниц. — Что именно? — Гермиона подняла бровь, но в голосе не было раздражения, только ленивое любопытство. — Быть живой. — Беллатрикс легко пожала плечами. — А не ходячим протоколом. Гермиона тихо усмехнулась, но в груди неприятно ёкнуло — слова попали слишком точно, куда-то глубоко. — Опасно так говорить, — заметила она, — ещё решу, что вы пытаетесь меня соблазнить. Беллатрикс не моргнула, только улыбка стала чуть шире, как у кошки, которая дождалась, пока мышь сама покинет безопасную норку. — А если и пытаюсь? Гермиона замолчала на секунду, изучая её лицо, словно пытаясь понять, где в этой фразе шутка, а где серьёзность. — Тогда вы играете в опасную игру, — произнесла она ровно, но в висках пульсировал нарастающий жар. — Я люблю опасные игры, — просто сказала Беллатрикс и допила свой бокал до дна, словно ставя точку в этом разговоре. Молчание повисло между ними, теперь оно было тягучим, полным подспудного смысла, двойного дна. Гермиона отвела взгляд, чтобы не дать Блэк победить, но поняла, что впервые за долгое время не хочет, чтобы вечер заканчивался. — Пойдёмте, — сказала Беллатрикс, поднимаясь. — Я провожу вас до отеля. — Вы уверены, что это хорошая идея? — спросила Гермиона, нехотя поднимаясь с насиженного места, пока часть её хотела остаться за этим столиком ещё на час-другой. — Абсолютно, — усмехнулась Беллатрикс. — Ночь слишком красива, чтобы идти в ней одной. Когда они вышли из бара, атмосфера показалась обеим женщинам неожиданно освежающей. Улица была почти пуста, только редкие машины скользили мимо, оставляя за собой блики фар и приглушённый шум, растворяющийся в иссиня-чёрном воздухе. Гермиона подняла воротник пальто и глубоко вдохнула, чувствуя, как голова чуть кружится от смеси виски и ночного ветра. Беллатрикс прикурила сигарету, и не спеша пошла рядом, так, что Гермиона не могла отделаться от ощущения, будто её сопровождают не просто из вежливости, а чтобы убедиться, что она действительно дойдёт до безопасного места. Было что-то странно уютное в этой полуночной пустоте, в ритме их шагов по тротуару, в лёгкой, едва ощутимой близости изредка соприкасающихся плеч. — Вы ведь не просто так это всё затеяли, — сказала Гермиона после паузы. — Бар, разговоры, виски. — Конечно, — без тени смущения ответила Беллатрикс. — Я же говорила, что люблю знать, с кем работаю. — И вы узнали? Беллатрикс выдохнула дым в сторону, задумчиво глядя перед собой. — Чуть больше, чем утром. Вы всё ещё загадка. Гермиона тихо рассмеялась. — Значит, мне удалось вас немного заинтриговать. — Немного? — Беллатрикс повернула к ней лицо, и на миг их взгляды снова встретились в темноте, как в баре, только теперь всё было тише, ближе, острее. — Не преуменьшайте. Они дошли до отеля быстрее, чем Гермиона ожидала. У входа она остановилась, не торопясь заходить внутрь, будто что-то в этом моменте хотела удержать. Беллатрикс тоже не спешила уходить, стряхивая пепел с сигареты и глядя на неё с тем самым прищуром, в котором смешивались насмешка и внимательность. — Вы умеете быть опасной, — вдруг выпалила Гермиона, сама удивившись своей прямоте. Беллатрикс чуть приподняла бровь, уголки губ дрогнули в почти незаметной улыбке. — И вы говорите это как комплимент. — Возможно, так и есть, — тихо ответила Гермиона, чувствуя, как от алкоголя и позднего часа язык стал смелее. Беллатрикс коротко рассмеялась, докурила сигарету и раздавила её каблуком. — Ладно. Завтра вам снова придётся быть правильной и собранной. Приятного сна. — А вы? — спросила Гермиона. — А я, — Беллатрикс чуть отступила назад, — ещё немного поброжу по городу. Она развернулась, не дожидаясь прощания. Гермиона задержалась у входа, наблюдая, как её фигура медленно исчезает за углом, сливаясь с тенью улиц. В груди рождались смешанные чувства. Раздражение и что-то похожее на ожидание. Она вошла внутрь только тогда, когда Беллатрикс окончательно скрылась из виду, поймав себя на том, что впервые за долгое время не чувствует одиночества. Гермиона старалась не шуметь, поднимаясь на свой этаж. Внутри номера по обонянию ударил знакомый аромат чистоты и прохлады, но мысли о Беллатрикс перекрывали другие ощущения. Она сняла пальто, повесила его аккуратно на вешалку и подошла к окну, опершись на холодное стекло лбом. Ветер гнал по небу легкие облака, мерцающие и невесомые в объятиях лунного света. Она вспомнила, как Блэк двигалась в баре. Каждое движение уверенное, слегка провокационное. И этот взгляд, который одновременно шутил и проверял, как будто читая мысли, но оставляя пространство для собственной игры. «И что это такое?» — подумала Гермиона, ощущая странное беспокойство и, одновременно, необъяснимое притяжение. «Почему меня так тревожит этот человек?» Взгляд её скользнул по столу, где лежали дневник и блокнот, но мысли не шли к делу. Они возвращались к Беллатрикс: к её лёгкой усмешке, к умению управлять пространством и эмоциями. Гермиона осознала, что эта женщина вызывает в ней раздражение вкупе со странной необходимостью понять её до конца. Она села на край кровати, закутавшись в плед, позволяя себе впервые за долгое время не думать о работе, не анализировать следы и доказательства. Только о Беллатрикс с ощущениями, которые тянули к ней, тревожными и завораживающими. «И всё же, — подумала Гермиона, закрывая глаза, — есть в этом человеке… что-то, что хочется разгадать. Главное не потерять контроль». В комнате повисла тишина, пока внутри Гермионы бурлила энергия, смешение любопытства, тревоги и почти сладкой, предвкушающей тревожности. И в этом ощущалась странная свобода — позволить себе думать о человеке, который разрушает привычные границы её внутреннего мира.