The Hunger of Silence

— ♡ —

«Страх обычно сопутствует воображению.

Это как бы плата за воображение»

Гермиона стояла в эпицентре темноты, ощущая её как живую, плотную субстанцию. Тишина вокруг неё была неестественной, давящей на виски и заставляющей сердце сжиматься в тревожном ритме. Собственное дыхание казалось чужим и предательски громким. Под ногами приминалась мокрая трава, липкая, как будто пропитанная чем-то маслянистым. Гермиона сделала неуверенный шаг — каблук тут же с противным, чавкающим звуком увяз в земле. Инстинктивно наклонившись, она провела пальцами по траве, где они нащупали что-то густое и вязкое. Даже в непроглядном мраке Гермиона поняла, что это было, по тому, как субстанция медленно и нехотя капнула с кожи, оставив на подушечках пальцев густую, тёмно-алую полоску. Внезапно свет фонаря резанул по глазам. От неожиданности Гермиона вздрогнула и зажмурилась, а когда зрение немного приспособилось, она увидела его. Мужчину, подвешенного на старом дереве. Верёвки впивались в его запястья, тело выгибалось в немой агонии. Только теперь она знала, что это её руки натянули верёвки, что именно она затянула узел так, чтобы он не смог вдохнуть. Лезвие в её руке — «откуда оно взялось?» — внезапно блеснуло, поймав отсвет. Разрез на его груди был таким ровным, будто она делала это всю свою жизнь. Терновый венец, лежавший на его голове, казался красивым, искусно подобранным штрихом в этой ужасающей композиции, последней каплей больного, изощрённого эстетизма. Она стояла так близко, что чувствовала исходящий от него сладковатый, тяжёлый и почти дурманящий запах крови и тления. Он заполнял ноздри, прилипал к задней стенке горла, от этого мгновенно подступила тошнота. Тут пространство вокруг поплыло, закружилось, как вода, стекающая в воронку. Тень дерева отступила, и она оказалась в другом месте — перед женщиной, чьё лицо не могла рассмотреть. Но её глаза… их Гермиона видела с пугающей чёткостью. Глаза, полные животного ужаса, широко раскрытые, застывшие в немом крике. Рот был искажён в беззвучной гримасе, мольбе, которую уже никто не услышит. Рука Гермионы с тем же лезвием медленно поднялась и почти что нежно обвела остриём контур её щеки. Женщина дёрнулась, судорожный спазм пробежал по телу, а на бледной коже выступила тонкая, изящная линия. Секунду она была просто чертой, затем из неё хлынула алая кровь. «Это не я», — отчаянно просигналил где-то в глубине сознания Гермионы крошечный трезвый огонёк. Мысль была хрупкой, как стекло. «Это делаю не я» Но её собственные, предательски послушные руки продолжали движение, плавно и уверенно, будто отрабатывая давно заученную, доведённую до автоматизма процедуру. Они жили своей чудовищной жизнью, не подчиняясь воле хозяйки. И тогда она почувствовала горячее, влажное дыхание у себя на затылке. Слишком близко. Слишком реально. Оно обожгло кожу, заставило сбежать по спине ледяные мурашки. Гермиона резко обернулась. Перед ней стояла Беллатрикс. Однако это была не совсем та Беллатрикс, с которой она познакомилась. Её лицо было больше не живой плотью, а рисунком, словно наспех начерченным углём на пергаменте — бездонные чёрные глаза, резкая, изломанная линия губ, застывших в той же самой, знакомой до боли усмешке, что и вечером в баре. — Красиво, — прошептала женщина. Звук её голоса разошёлся эхом, будто произнесённый сразу в тысяче пустых комнат. Гермиона проснулась, резко сев на кровати. Пот катился по вискам, ночная рубашка прилипла к спине, а во рту появился металлический привкус. Несколько секунд она не могла понять, где находится, ей казалось, что свет из окна слишком яркий, а тень от дерева за стеклом похожа на силуэт подвешенного человека. Она встала, босиком пройдя в ванную, включила холодную воду и долго стояла, подставляя ладони под ледяную струю, пока сердце не перестало колотиться так, будто оно хочет вырваться наружу. Гермиона стояла у зеркала, пока капли воды медленно стекали по запястьям, и пыталась убедить себя, что всё это просто сон, вызванный усталостью и виски, который оказался на удивление крепким. Она знала, что алкоголь иногда приносит странные сновидения, спутанные, нелепые, но это было слишком ясным, слишком осязаемым, словно кто-то нарочно хотел показать ей каждую деталь — блеск лезвия, холодную кору дерева под пальцами, тёплую кровь на ладонях. — Это всего лишь сон. Ничего больше, — сказала она себе вслух, но звук её голоса в ванной прозвучал неожиданно резко, почти чуждо. Она с усилием отогнала воспоминание о том, как во сне за её спиной стояла Беллатрикс, решив, что всё это следствие вчерашнего вечера. «Ничего удивительного, что подсознание решило смешать её язвительные взгляды и весь этот ужас, которым я живу последние дни», — сухо рассудила Гермиона, вытирая лицо полотенцем. Каждая прядь волос была аккуратно уложена и закреплена невидимками, словно она возводила защитную стену. Свежая, накрахмаленная рубашка мягко шуршала, прикрывая тело, а пуговицы, застегнутые до самого горла, ощущались как сургучные печати на конверте, внутри которого оставалась вся ночная дрожь и отголоски того дурманного, сладковатого запаха из сна. Она встретилась взглядом со своим отражением в зеркале: лицо спокойное, почти бесстрастное, лишь тени в глубине глаз выдают бурю за безупречным фасадом маски. Удовлетворив или же просто исчерпав все силы на этот анализ, она резко отвернулась от зеркала. Затем взяла со стола сумку, привычно положила в карман пачку сигарет, и, не оглядываясь, вышла из номера. Дверь закрылась за спиной с тихим щелчком, окончательно отсекая собой прошедшую ночь. Утро встретило её прохладой и запахом мокрого асфальта, в этом запахе не было ничего тревожного. Она сделала глубокий вдох, заставив лёгкие наполниться бодрящей свежестью, и решительно зашагала по тротуару, отбивая каблуками об бетон чёткий, безжалостный ритм. Каждый шаг был попыткой отринуть, оставить позади не только тени сна, но и навязчивый рой собственных мыслей, которые вились подобно назойливым осам у самых висков. «Сегодня новый день, — твердила себе мысленно Гермиона, выстраивая план действий. — Новая работа. Новые данные по вскрытию». Ей предстояло снова окунуться в тёмный мир, но на этот раз с холодной головой. Рациональность должна была стать щитом между разумом и тем, что так настойчиво пыталось проникнуть в него. В отделе её встретил знакомый, почти уютный мирок запахов: кисловатая нота передержанного кофе, приторный аромат дешёвой типографской бумаги и несмываемый, въевшийся в стены запах человеческой усталости. Гермиона коротко, почти небрежно кивнула коллегам, ловко избегая случайных встреч взглядом, чтобы не быть втянутой в бессмысленную утреннюю беседу о вчерашнем футболе или чьих-то выходных. Она была похожа на торпеду, устремившуюся к одной-единственной цели. Рабочий стол встретил её распечатками по вчерашнему делу. Она взяла папку и принялась листать страницы, даже не присев в продавленное кресло. Глаза бегло скользили по безликим, сухим цифрам: время смерти, предполагаемый возраст, рост, вес. Всё сопровождалось фотографиями, на которых были запечатлены вещи, которые её подсознание уже воспроизводило в мельчайших, пугающих подробностях. Они были ей слишком знакомы, даже до тошноты. Цепкий взгляд автоматически останавливался на деталях: на странном изгибе руки, тени под ногтями и разорванной ткани. С каждой подмеченной подробностью в голове вспыхивали ночные образы из сна, словно Гермиона снова стояла в том самом лесу, сжимая в ладони лезвие. — Вы сегодня рано, — прозвучал за спиной голос, заставив девушку вздрогнуть от неожиданности. Она не услышала приближающихся шагов коллеги, потонувших в рокоте, что поднимался внутри её собственного черепа. Гермиона не ответила, лишь едва заметно пожала плечами. Простой жест, как способ избежать необходимости подбирать слова. Напарник что-то говорил, его голос пробивался сквозь нарастающий шум в голове, словно сквозь толщу воды. Обрывки фраз: «…новые показания…», «…свидетель нашелся…», «утверждает, что всё видел…», но их смысл ускользал от Гермионы, растворяясь в какофонии внутренней бури. Она сжала пальцы, вонзив ногти в ладони, заставила себя сделать медленный, глубокий вдох, пытаясь приглушить навязчивый гул. И только тогда, словно сквозь затихающее эхо, уловила конец фразы: — …говорит, что видел мужчину в сером пальто. В ту ночь, — повторил напарник, явно раздражённый отсутствием реакции коллеги. — Пальто? — переспросила Гермиона, хватаясь за эту деталь, как за спасательный круг. — Какое пальто? — Обычное. Старое, тёмно-серое, чуть ниже колена, — мужчина пожал плечами, всем своим видом показывая незначительность этой информации. — Только свидетелю веры немного — он был изрядно пьян, и показания дал более чем расплывчатые. Молча сжав губы, она кивнула и взяла из его рук протокол. Буквы прыгали перед глазами, но Гермиона продолжала упрямо вчитываться — всё же здесь могло крыться нечто, ускользнувшее от других следователей. Спустя пару минут она уже сидела в душной допросной, пропитанной запахом пота, старого табака и страха многочисленных подозреваемых, прошедших через эти стены. Свидетелем оказался невысокий, лысеющий мужчина с красноватыми, воспалёнными глазами и нервно подрагивающими руками. Его пальцы дрожали, когда он закуривал очередную сигарету, а взгляд беспокойно метался по поверхности стола, стенам и потолку — куда угодно, лишь бы не встречаться с пристальным, изучающим взором сидящей напротив него Грейнджер. Он пересказал всё, что запомнил, сбивчиво, с долгими паузами, постоянно соскальзывая с темы то на внезапно вспомнившуюся погоду в ту ночь («дождь стеной, я чуть не поскользнулся на грязи»), то на собственные житейские беды («а у меня, между прочим, колено болит ещё с молодости!»). Гермиона слушала, кивая через равные промежутки времени, но большую часть внимания уделяла не словам, а его лицу. Она следила за тем, как он прикусывает губу, пытаясь сосредоточиться, как морщит лоб, выцарапывая из затуманенной памяти обрывки нужных для расследования образов. — Он был один? — мягко, но настойчиво уточнила она, когда свидетель в очередной раз прервал свой рассказ, уставившись на тлеющую сигарету со столбиком серого пепла на конце. — Он? — в его голосе прозвучала такая обида, будто монолог был прерван на самом интересном месте. — Мужчина, которого вы видели, — спокойно, по слогам, повторила Гермиона, сохраняя терпеливую интонацию. — Вроде, да…один, — нехотя протянул он. — Только там же было темно… Может, кто-то сзади ещё был, не уверен я в этом, понимаете? — Вы видели его лицо? — продолжила допрос Гермиона. Мужчина развёл руками в удивлённом жесте, будто её вопрос был верхом нелепости. — Нет, уж больно далеко было, а впрочем, знаете, шёл он как-то быстро, — он сделал резкое движение рукой, — как будто сильно куда-то спешил. Гермиона не стала больше задавать вопросов. Бесполезно пытаться выжать ещё хоть какую-то информацию, всё равно что продолжать сдавливать уже сморщившийся лимон. Она коротко поблагодарила свидетеля и вышла из допросной, чувствуя, как знакомая ноющая усталость застилает тяжёлой волной область за глазами и отзывается глухим стуком в висках. Ей нужен был глоток воздуха. Или кофе. В идеале и то, и другое. В коридоре её ждала не только тишина и запах дешёвого моющего средства — у стены, в непринуждённой позе, словно она находилась здесь целую вечность и никуда не торопилась, стояла Беллатрикс. В её длинных пальцах было зажато два картонных стаканчика. — Что вы здесь делаете? — Гермиона невольно замерла на полпути, не скрывая ни удивления, ни лёгкой настороженности. Её взгляд скользнул с безмятежного лица Беллатрикс на стаканы и обратно. — Спасаю следствие от вашей кислой мины, — невозмутимо парировала Беллатрикс и протянула один стакан. Аромат крепкого эспрессо тут же заполнил пространство между ними, перебивая химический запах чистоты. — Кофе. Чёрный. Без сахара. Гермиона взяла стаканчик, всё ещё немного под впечатлением от этого жеста. — Спасибо… — она сделала паузу, оценивая ситуацию. — Вы наблюдательны. — Профессиональная деформация, — усмехнулась Беллатрикс. Они прошли вместе в сторону лестницы, их шаги отдавались в коридоре сдвоенным гулким эхом. — Так, — продолжила Беллатрикс, глотнув из своего стакана. — После вчерашнего вечера, думаю, мы можем обойтись без этого утомительного выканья? — Не уверена, что это хорошая идея, — сухо ответила Гермиона, глядя прямо перед собой на огнетушитель за стеклом. — Я не смешиваю работу и личные отношения — это не профессионально. Беллатрикс изящно приподняла бровь, в тёмных глазах заплясали насмешливые огоньки. — Вчера вы вполне справлялись. — Это было исключение, — отбила словесную атаку Гермиона, чувствуя, как по шее разбегается мучительный жар. — Что ж, — Беллатрикс легко улыбнулась, явно наслаждаясь её колебаниями, как гурман наслаждается редким вином. — Пусть будет ещё одно исключение. Для равного счёта. Гермиона вздохнула и сделала глоток кофе, стараясь скрыть за ним усмешку. — Вы неисправимы. — А ты слишком правильная, — отрезала Беллатрикс. — Так просто удобнее. На пару секунд они замолчали, и Гермиона почувствовала, что спорить бессмысленно. Беллатрикс всё равно добьётся своего, её же собственное упорство начинало казаться ей самой не просто утомительным, а по-настоящему смешным. Словно она, взрослая женщина, пыталась оборонять крепость, ворота которой были уже давно и бесцеремонно распахнуты. — Ладно, — нехотя сказала она. — Но если я вернусь к «вы», значит, ты перегнула палку. Уголок губ Беллатрикс дрогнул, на её лице расцвела та самая, безраздельно-победоносная улыбка, будто она только что поставила мат в затяжной шахматной партии, проделав это с неповторимым огоньком азарта в глазах. — Договорились. Слышала, что приходил новый свидетель, — продолжила она, непринуждённо скрестив руки на груди. Её поза была расслабленной, но взгляд стал собранным, стоило разговору переключиться на рабочие вопросы. — Да, — кивнула Гермиона, почувствовав облегчение от смены темы. — Утверждает, что видел какую-то фигуру возле старых складов в ночь убийства. Жаль, показания дал размытые — был слишком напуган и, возможно, не очень-то трезв. Во взгляде напротив блеснул и тут же скрылся неуловимый огонёк. — Значит, самое время съездить туда ещё раз. Посмотрим, что он мог заметить. Гермиона помедлила, вглядываясь в черты патологоанатома, словно пытаясь прочитать между строк, серьёзна ли произнесённая идея или это очередная провокация. — Предлагаешь совместный выезд? Сейчас? — в её голосе прозвучало лёгкое недоверие. — А почему нет? — ответила вопросом на вопрос Беллатрикс, пожимая плечами. — Две пары глаз лучше одной, больше шансов найти новые улики. Гермиона на секунду задумалась, взвешивая все «за» и «против». — Ладно, — наконец согласилась она. — Но это не значит, что я начну рассказывать о себе. — Ещё как значит, — тихо пробормотала Беллатрикс, открывая дверь на улицу. Чёрный седан мягко тронулся с места и выехал на дорогу. Город остался позади, растворяясь в утренней дымке. Фары выхватывали из темноты куски потрескавшегося асфальта, редкие, покосившиеся дорожные знаки и уродливые силуэты оголённых деревьев, больше похожие на чёрные, обугленные прутья. В салоне царила тишина, нарушаемая лишь ровным, глухим урчанием мотора на низких оборотах и отдалённым, назойливым позвякиванием чего-то мелкого в бардачке — то ли забытой там зажигалки, то ли пустой гильзы. Гермиона, устроившаяся на пассажирском сиденье, пристально следила за тем, как за окном проносились и таяли одинокие огни уличных фонарей. Она сидела неестественно ровно и напряжённо, руки были аккуратно сложены на коленях, пальцы сцеплены в замок. Всё её существо было сосредоточено на том, чтобы сохранять внешнее спокойствие, словно это был самый важный в её жизни экзамен, на котором она должна была скрыть, как много в ней сейчас бушевало противоречивого и неспокойного. Беллатрикс бросила быстрый взгляд в её сторону и ухмыльнулась. — Ты, кажется, забыла, что уже не на допросе, — слова прозвучали нарочито легко, почти лениво, контрастируя с гулом мотора. — Можешь расслабиться, я не кусаюсь. По крайней мере, не здесь. — Это моя нормальная поза, — сухо отозвалась Гермиона, не поворачивая головы. — Ага, — протянула Беллатрикс, растягивая слово, наполняя его целой бездной скепсиса. Гермиона коротко вдохнула, но не ответила. Взгляд её всё так же был прикован к дороге. — Знаешь, — заговорила она спустя долгую, затянувшуюся паузу, разбивая молчание, как стекло, — я думаю, что для нас обеих будет разумнее, если наше рабочее общение не перерастёт во что-то… большее, — она намеренно выделила интонацией промежуток перед последним словом, и, наконец, повернула голову, встретившись взглядом с Беллатрикс. В её глазах горело холодное упорство, которое Блэк уже успела полюбить и возненавидеть одновременно. На миг в машине воцарилась такая тишина, что даже приглушённый шум радио, казалось, испуганно стих. Воздух, наполненный чем-то невысказанным, сгустился вокруг женщин. Беллатрикс усмехнулась, но не язвительно, а будто бы с уважением. — Упрямая, — констатировала она, и в её голосе зазвучали нотки нежности. — Ладно, я подожду. И только потом, словно ничего не произошло, она легко перевела разговор, вернув его в профессиональное русло: — А если серьёзно, думаешь, этот свидетель не врёт? — Думаю, — медленно ответила Гермиона, возвращаясь к дороге за лобовым стеклом, — что свидетели, которые приходят после недели молчания, обычно чего-то хотят от следствия или что-то тщательно пытаются скрыть. Беллатрикс коротко хмыкнула, откинувшись на спинку сиденья — у неё хватало мастерства, чтобы ловко управлять рулем в такой позе и одной рукой. — А я-то надеялась, что ты скажешь «я доверяю людям». — Я доверяю фактам, — отрезала Гермиона, и в её голосе вновь зазвучала привычная твёрдость. — Всё остальное — эмоции, а они имеют свойство нас подводить. Они ненадолго замолчали. Машина мягко неслась по трассе, за окном мелькали редкие указатели, небо заволокло низкими облаками, а фонари казались слишком яркими для утреннего часа. Дождь, начинавший моросить еще в городе, усилился. Капли с тихим стуком ударялись о стекло, растекались причудливыми узорами. Сквозь эту водяную пелену свет фар преломлялся, превращаясь в слепящие ореолы. — Зачем ты пошла в следователи? — внезапно нарушила молчание Беллатрикс. Голос прозвучал приглушенно, будто сквозь дымку её собственных мыслей. — Не похоже, что тебя привлекает неизбежная в этой работе грязь. Гермиона слегка напряглась, ощутив, как по спине пробежал лёгкий холодок. — А что, по-твоему, меня должно привлекать? — парировала она, оттягивая время. — Преподавание в университете? — Не знаю, — протянула Беллатрикс лениво, — обычные мотивы. Люди идут сюда, чтобы самоутвердиться, доказать, что умнее других. Или чтобы утопить собственных демонов в чужой крови. Гермиона на секунду отвела взгляд от залитого дождем шоссе, бросив быстрый, оценивающий взгляд на свою спутницу. — Иногда это просто желание, чтобы всё было правильно. — Правильно? — Беллатрикс усмехнулась, но на этот раз в её усмешке не было привычной язвительности. — Ты из тех, кто до последнего верит в справедливость? — А ты нет? — в голосе Гермионы прозвучал вызов. — Я видела слишком много, чтобы верить в такие сказки, — спокойно, без тени пафоса ответила Беллатрикс. Она стряхнула пепел в приоткрытое боковое окно, и ветер унес его в ночь. — Но знаешь, что по-настоящему интересно? Мне нравится смотреть, как в это верят другие. Это как наблюдать за редким, вымирающим видом человека. Эта фраза, произнесенная почти шепотом, прозвучала на удивление серьезно, обнажив неожиданную глубину Блэк. И в этот миг Гермиона с острой ясностью ощутила, что перед ней не просто циничный и опасный профессионал, а человек, несущий в себе целый мир. Сложный, полный острых граней и глубоких, непроглядных теней. В установившейся паузе слышно было только, как шуршит по асфальту резина, и как изредка хрустит гравий под колёсами, когда машина съехала к обочине, объезжая глубокие ямы. — Ты слишком любопытна, — наконец сказала Гермиона. — Не удивлюсь, если именно это тебя однажды погубит. Беллатрикс коротко, почти по-кошачьи рассмеялась, и в этом звуке слышалось легкое презрение к самой идеи осторожности. — Возможно. Вот только умереть от старости и скуки… — она бросила на спутницу быстрый, искрящийся взгляд, полный мрачного веселья, — это, моя дорогая, куда страшнее. Гермиона не ответила. Слова застряли в горле комом — то ли потому, что не нашлось достойного возражения, то ли потому, что в глубине души снова кольнула та самая тревога, холодная и настойчивая, предупреждающая об опасности такой близости. Впереди, вырастая прямо из влажной темноты, показалась их цель — покосившиеся ангары с ржавыми стенами да заросшие бурьяном подъездные пути, упирающиеся в глухие стены. Место не просто покинутое, а словно вымершее много лет назад. Беллатрикс выключила радио, потушила сигарету и стала серьёзнее. Расслабленность сменилась профессиональным спокойствием и прямо-таки хищной грацией. Её взгляд стал острым и цепким оружием на месте преступления. — Ну что, посмотрим, что тут у нас может быть припрятано? Гермиона молча кивнула, словно стряхивая с себя остатки того личного, уязвимого разговора. Это был почти физический жест — сбросить кожу неуверенности и надеть привычную, защитную броню профессионала. В следующую секунду её лицо стало хладнокровным. Фонарь у ворот, одинокий и полуразбитый, мигал аритмично, заходясь в предсмертной агонии. Жёлтый, больной свет отбрасывал длинные, уродливо изломанные тени, которые шевелились при каждом мерцании света, создавая жутковатую иллюзию, будто само здание пристально следило за непрошеными гостями. — Прекрасное место для прогулки, — хмыкнула Беллатрикс, с силой захлопывая дверцу машины. — Если я завтра не выйду на работу, ты знаешь, где искать моё тело. Гермиона бросила на неё косой взгляд. — Отличный способ приободрить напарницу перед осмотром места преступления. Тебе бы мотивационные речи писать. — Ты воспринимаешь всё слишком серьёзно, — отозвалась та, засовывая руки в карманы кожаной куртки. — Иногда полезно улыбнуться, когда стоишь на месте, где кого-то убили. Это сбивает с толку местных призраков. Не отвечая, Гермиона решительным шагом двинулась к воротам. Сквозь щели в ржавом металле уже пробивался запах сырости, ржавчины и чего-то сладковато-гнилостного — запах, который въедается в ноздри и вызывает спазм в желудке даже у тех, кто давно привык к виду смерти. Внутри царила темнота, которую рассекали лишь два луча их фонарей. Свет выхватывал из мрака обломки деревянных ящиков, клочья рваной полиэтиленовой плёнки, пустые бутылки и прочие следы чьего-то давнего или недавнего пребывания — весь этот мёртвый, бессмысленный хаос, который остается после людей. — Вот и наша сцена, — произнесла Беллатрикс с налётом театральной торжественности, широко обводя лучом фонаря пространство. — Давай же, босс, покажи свою столичную магию — порази провинциалку. — Это не магия, — тихо, больше для себя, чем для неё, возразила Гермиона, уже склоняясь к полу. — Просто внимательность и терпение при работе. Беллатрикс опустилась на корточки рядом, соединяя воедино их тени на грязном бетонном полу. — И всё же, — она провела пальцами по старому пятну на бетоне, — здесь будто что-то осталось. Гермиона ощутила, как по спине снова прошёл холодок. Они двинулись дальше, обходя ангар, и с каждым шагом воздух становился всё тяжелее. Где-то в глубине здания с тихим, металлическим звоном капала вода, мерный звук эхом отдавался в гнетущей пустоте, подчёркивая одиночество пришедших сюда людей. Гермиона, стиснув челюсть, сосредоточенно делала заметки в блокноте, фиксируя малейшие детали, что казались выбивающимися из общего хаоса заброшенного места. Внезапно луч её фонаря скользнул по голой стене, и она замерла, затаив дыхание. — Сюда, — тихо сказала она, Беллатрикс, не мешкая, сразу подошла ближе. На участке серой стены, в том месте, где тень была особенно густой, виднелся кривой рисунок, будто выцарапанный ржавым гвоздём или ножом. Символ был примитивным, но в его линиях чувствовалась не детская шалость, а странная, зловещая выверенность: грубый круг, рассечённый на четыре неравных сектора, а в самом его центре — стилизованный, миндалевидный глаз. — Вот это уже интересно, — протянула Беллатрикс, склонившись так близко, что Гермиона почувствовала на своей щеке тёплое дуновение её дыхания и уловила терпкий запах её парфюма, смешанный с холодом улицы и дымом. — Символы на местах преступлений… Мой любимый жанр. Прямо как личные автографы. — Не обольщайся, — отрезала Гермиона, уже доставая телефон и наводя объектив на рисунок. Вспышка на мгновение осветила помещение, заставив тени на миг сместиться со своих мест. — В девяносто процентах случаев это просто подростковые выходки или обычный вандализм. — А может, мы как раз имеем дело с оставшимися десятью процентами, — мягко, почти ласково возразила Беллатрикс, не сводя пристального взгляда с рисунка. Она протянула руку и осторожно, кончиком пальца, провела по одной из царапин, словно читая шероховатости, как брайлевский текст. — Ещё свежий. Гермиона нахмурилась, её профессиональное чутьё, вопреки скепсису, тревожно разворчалось. — Сколько, по-твоему? — спросила она, опуская телефон. — День, может, два. Не больше, — без тени сомнения ответила Блэк, на её губах играла едва заметная улыбка. — Ржавчина ещё не успела как следует впитаться и потемнеть. — Отлично, — сдавленно вздохнула Гермиона, убирая телефон в карман. — Значит, придётся снова перепроверять все показания, все улики, всех подозреваемых. С нуля. — А я-то думала, ты обожаешь, когда всё усложняется, — с лёгкой, ехидной улыбкой заметила Беллатрикс, — Новые загадки, новые горизонты. — Мне нравится завершать дело, а не бегать по кругу, как белка в колесе, — холодно отозвалась Гермиона, но взгляд, против её воли, на мгновение задержался на профиле Беллатрикс, на том, с каким сладострастным выражением лица та разглядывала символ перед собой. — По-моему, — Беллатрикс медленно выпрямилась во весь рост, — тебе нравится сам процесс. Запах погони, азарт, когда ты чувствуешь, что цель рядом. Признайся, Грейнджер, тебя заводит эта охота. Так же, как и меня. Гермиона уже делала новые заметки в блокноте, стараясь, чтобы почерк оставался чётким и профессиональным, но сердце отчаянно мешало этому, стуча уже где-то в горле. То ли от найденного символа, то ли от того, как уверенно и безапелляционно прозвучали слова Беллатрикс. В этот момент в глубине ангара, за горой пустых бочек, что-то тихо, но отчётливо стукнуло. Звук был металлическим и пугающим в звенящей тишине. Обе женщины замерли, а потом, будто повинуясь неслышной команде, одновременно направили лучи фонарей в одну точку. Два конуса света дрожали в воздухе, выхватывая из мрака лишь клубящуюся пыль. И тут же в пределах фигур света мелькнул трехцветный кошачий хвост, а за ним раздался лёгкий топот маленьких лапок, эхом отозвавшийся по бетонному колодцу зала. Беллатрикс рассмеялась, низко, почти беззвучно. — Просто кошка, — сухо констатировала Гермиона, чувствуя, как подступающее к груди раздражение смешивается с почти постыдным облегчением. Она опустила фонарь, стараясь не выдать то, что её рука заметно дрожала. — Кстати, — Беллатрикс чуть наклонила голову, и её взгляд скользнул по лицу Гермионы, выискивая следы испуга, — ты заметила, что мы опять одни? Только мы с тобой и этот прекрасный бетонный склеп. — Ты говоришь так, будто тебе это нравится, — сказала Гермиона, иронично приподняв бровь, копируя жест Блэк, тем самым стараясь вернуть себе хоть каплю прежнего самообладания. — Разумеется, — усмехнулась Беллатрикс. — В одиночестве всё обостряется. Чувства, инстинкты, даже страх становится…пикантнее. Гермиона резко отвернулась, делая вид, что изучает очередной подозрительный след на полу, и коротко, отрывисто бросила: — Закончим на сегодня. Здесь больше ничего нет. — Как скажешь, начальница, — легко отозвалась Блэк, поднимая руки в жесте мнимой покорности. Но в её голосе было что-то такое, что заставило Гермиону почувствовать, будто дело не закончено — ни здесь, ни между ними. Они вышли на улицу, и резкий, холодный воздух ударил им в лица, словно пощёчины. Где-то далеко гудела трасса, а здесь, в этом заброшенном районе, царила тишина, нарушаемая лишь шелестом бурьяна на ветру. Беллатрикс щёлкнула зажигалкой, яркое пламя на мгновение осветило её заостренное лицо с высокими скулами, пока она прикуривала сигарету. Затем, не глядя, молча протянула вторую, зажатую между пальцев сигарету, Гермионе. — Я бросила, — отрезала та, глядя прямо перед собой. — Я тоже, — усмехнулась Беллатрикс, глубоко затягиваясь и выпуская струйку дыма в сторону. — Скучно быть идеальной, не находишь? Гермиона ничего не ответила на очередную провокацию. Она резко развернулась и направилась к машине. Беллатрикс, ухмыляясь себе под нос, неспешно догнала её и скользнула на водительское место. Мотор завёлся с низким рычанием, фары резко вскрыли остатки утренней тьмы, выхватив из небытия обочину и уродливые очертания складов. Некоторое время они ехали молча, слышался только ровный шум двигателя. — Ты сегодня напряжённее, чем обычно, — наконец сказала Беллатрикс, сосредоточенно глядя на дорогу. — У нас два трупа и ни одного подозреваемого, — сухо ответила Гермиона. — Думаю, что имею право на лёгкое нервное напряжение. — Дело не в трупах. С тех пор, как появилась в этом городе, ты похожа на натянутую струну. Словно ждёшь удара в спину. Гермиона медленно перевела на неё взгляд, и в полумраке салона её глаза были похожи на два куска тёмного льда. — Ты делаешь вид, что разбираешься в людях, но на деле просто тыкаешь в них палкой, чтобы посмотреть, как они зашипят. Это не психоанализ, это провокация. — А какая разница? — лениво отозвалась Беллатрикс, слегка поворачивая руль. — Иногда, чтобы добраться до сути, нужно просто потыкать палкой. Признайся, тебе становится легче, когда я тебя злю. — Тебе, несомненно, льстит думать, что ты на меня хоть как-то влияешь, — холодно ответила Гермиона, возвращаясь к созерцанию унылых пейзажей за окном. Беллатрикс хмыкнула, явно довольная тем, что ей удалось задеть Гермиону. Они снова замолчали. Сквозь окно мелькали огни придорожных фонарей, вытягиваясь в длинные полосы, как на киноплёнке. Гермиона поймала своё отражение в стекле — лицо казалось чужим, чуть более усталым, чем обычно, но и более сосредоточенным. Она подумала о словах Беллатрикс: «Ждёшь удара в спину». Может, так и есть. Может, поэтому ей казалось, что этот город давит на неё — не потому, что он чужой, а потому что он отражает её собственное напряжение. — Ты опять молчишь, — констатировала Беллатрикс, плавно сворачивая на трассу, что вела обратно, к подобию цивилизации. — Думаю, — коротко бросила Гермиона. — О чём? — в голосе Блэк вновь зазвучало лёгкое, дразнящее любопытство. — О символе, — тихо, почти про себя, проговорила Гермиона, глядя в окно. — Если он действительно оставлен рукой убийцы, а не вандалов… то почему он расположен так далеко от самого тела? Не на месте убийства, не рядом… а в другом конце ангара. Как будто это не часть сцены, а… сообщение. Или отметка на карте. Остаток пути проехали в тишине, но от этой тишины не становилось легче, казалось, что между ними натянулась невидимая нить, и каждая из них ощущала её напряжение. Они въехали в город, когда густой утренний туман уже успел рассеяться, оставив после себя влажный блеск на асфальте и остроту в воздухе, от которой появилось стойкое ощущение того, что кто-то выкрутил цвета города вокруг на максимум. Беллатрикс плавно остановила машину у обочины, прямо перед зданием участка, и заглушила двигатель. Резкая тишина, наступившая после гула мотора, оглушила обеих. Гермиона не спешила выходить, ухватившись за отражение облаков в луже на асфальте, словно прислушиваясь к эху собственных мыслей, к тому, что осталось несказанным в темноте заброшенного ангара. А после расстегнула ремень безопасности с сухим щелчком. — Спасибо за поездку, — произнесла она тоном, что прозвучал излишне громко в пространстве автомобиля. Уже потянувшись за ручкой двери, Гермиона в последний момент замешкалась, застыв в нерешительности. Ей показалось, что тишина в салоне стала физически плотной, вязкой, удерживая её на месте. — Увидимся, — бросила она через плечо, наконец-то вырываясь из тёплого плена машины Блэк. Шагнув на тротуар, Гермиона ощутила, как холод обжёг разгорячённую кожу. Беллатрикс медленно кивнула, словно это был не просто ответ, а ещё и скрытое признание в том, что мыслей у неё гораздо больше, чем слов. Она не поехала сразу в морг, наоборот, проследила взглядом за тем, как Гермиона, чуть сутулясь, будто защищаясь от порыва ветра, перешла дорогу и скрылась за дверью участка. Когда её фигура оказалась скрыта дверью, Беллатрикс снова закурила, глубоко затянулась и откинулась на спинку сиденья, выпуская дым через приоткрытое окно. В её движениях была лишь привычная хищная сосредоточенность, как будто она продолжала наблюдать даже тогда, когда объект наблюдения исчез из поля зрения.

— ♡ —

Послеобеденная планёрка проходила в тесной переговорной, где воздух казался спёртым и вязким, словно его уже кто-то пережевал и выдохнул обратно. Жалюзи на окнах были полуприкрыты, пропуская внутрь редкие, пыльные полосы света, которые больно резали присутствующим глаза. Воздух был густым и тяжёлым — едкий микс из кофейного перегара, въевшегося запаха дешёвых сигарет и человеческой усталости. Кабинет явно не успели как следует проветрить после предыдущего совещания, и духота давила на переносицу. Гермиона заняла место ближе к концу стола, чтобы видеть всех сразу и не быть в то же время в центре внимания. Начальник, мужчина с лицом, изборождённым морщинами — следствием многих бессонных ночей, и седыми волосами, тяжело опустился в кресло во главе стола. Он молча, с видом обречённого, обвёл взглядом собравшихся, а затем с глухим стуком шлёпнул по столешнице толстой папкой, подняв облачко пыли. — Ну что, — его голос был хриплым от недосыпа, — давайте по порядку. Что там по первому? — Он кивнул в сторону ближайшего к нему оперативника, коренастого мужчины в помятой рубашке. Тот, кашлянув в кулак, уткнулся в ворох своих потрёпанных бумаг. — По парню, — начал он, перелистывая листы. — Личность установили: Артур Крейвен, местный, двадцать пять лет, работал механиком в автосервисе «Виллоуби». Проживал в общежитии. Нашли и мать Крейвена, она живёт в том же районе. Оповестили о смерти сына, охарактеризовала его положительно: парень был тихий, неконфликтный, в пьянках не замечен. В долгах, по предварительным данным, не числился. В последний раз его видели позавчера вечером коллеги, ушёл со смены около девяти. — А что мать? — В полном шоке, — оперативник развёл руками, словно оправдываясь. — Еле в чувство привели. Всё твердила, что врагов у её сына не было, золотой ребёнок, все его любили. Ни намёка на связи, которые могли бы к такому концу привести. Словно подхватывая эстафету, заговорил следующий офицер — молодой следователь с бледным, юным лицом, который нервно теребил в пальцах ручку, угрожая вот-вот разломать пластиковый корпус. — По девушке картина довольно похожая, но там всё ещё туманнее. Нашли подругу, у которой она собиралась ночевать после вечеринки. Та говорит, что Дженис до неё так и не дошла. В последний раз они общались по телефону: девушка писала, что задерживается, просила не беспокоиться, но так и не появилась. Как в воздухе растворилась. — Следы на складе? — начальник оторвал взгляд от стола, медленно потирая глаза. — Хоть что-то, за что можно зацепиться? Криминалист, мужчина с печальным лицом, на чьих плечах висел потёртый медицинский халат, тяжело вздохнул. — Следов, собственно говоря, больше, чем хотелось бы, — начал он извиняющимся тоном. — Там регулярно тусуются местные подростки, ночуют бездомные, бегают бродячие собаки. Вся эта территория испещрена отпечатками и прочими «подарками» для опознания. Выделить что-то конкретное, однозначно относящееся к преступлению, задача пока невыполнимая. Мы сняли все более-менее читаемые отпечатки, сейчас ждём результатов сравнения с базой. Но чуда, скорее всего, не будет. Гермиона слушала, скрестив руки на груди, будто пытаясь создать хоть какую-то защиту от накатывающей волны беспомощности. В её голове, как на гигантской доске, постепенно выстраивалась карта: два жестоких убийства, два разных, но одинаково безлюдных места, две молодые жизни, оборванные с пугающей, безличной точностью. Но связующей нити, того самого крючка, за который можно было бы зацепиться, всё ещё не было. Только зияющая пустота между двумя точками на карте. — Морг что? — продолжил начальник, переведя взгляд на другую сторону стола. — Есть что-то, что не бросается в глаза на месте? Молодой стажёр Беллатрикс, худой парнишка в роговых очках, поднялся с места. — Вскрытие обоих тел завершено, — отрапортовал он, заикаясь и нервно поправляя оправу. — По парню — смерть наступила от механической асфиксии, чётко видны следы удушения на шее. Помимо этого, на руках, запястьях и коленях — многочисленные ссадины и подтеки. Алкоголя или наркотических веществ в крови не обнаружено. По девушке… картина аналогичная. Смерть насильственная — удушение. Признаков сексуального насилия нет. В комнате повисла тишина. Гермиона почувствовала, как что-то холодное и твёрдое сжимается у неё внутри. — Отлично, — начальник с силой закрыл папку. — Значит, работаем по всем фронтам. Связываем все контакты парня, проверяем каждый сантиметр маршрута с работы, поднимаем все камеры в радиусе пяти кварталов. По девушке — то же самое. Устанавливаем её маршрут, всех знакомых и неприятелей. Ищем машину, ищем свидетелей, которые до сих пор могут молчать, ищем хоть какую-нибудь зацепку, которая выведет нас из этого тупика. Всё поняли? В этот момент тихий, но чёткий голос Гермионы раздался с другого конца стола. — Есть один момент. Мы с Блэк провели дополнительный осмотр места, где было обнаружено тело мужчины. В дальнем конце ангара, в месте, не связанном напрямую с основной сценой, мы нашли символ, выцарапанный на стене. Круг, рассечённый на четыре части, с глазом в центре. В комнате наступила тишина, на сей раз наполненная заинтересованностью. Все взгляды устремились на неё. — Он свежий, — продолжила Гермиона, чувствуя, как нарастает напряжение. — И расположен слишком близко к месту преступления, чтобы быть простым хулиганством. Пока это лишь гипотеза, и символ нужно проверить по базам, но это пока единственное, что выделяется на фоне общего хаоса в расследовании. Возможно, это метка убийцы. Начальник уставился на Гермиону, его усталые глаза на мгновение оживились вспышкой интереса, густо смешанного с одобрением. Он медленно кивнул, постукивая пальцем по подлокотнику. — Хорошо. Грейнджер, работайте. У всех есть задачи? В ответ последовали кивки и негромкое бормотание. Напряжение в комнате слегка спало, уступив место направленной энергии — появилась хоть какая-то, пусть и призрачная, точка приложения сил. — Тогда всё. Всем быть на связи. С этими словами он поднялся, и собрание разом распалось. Участники собрания начали шумно подниматься, кто-то зевал, кто-то полез за телефоном. Гермиона осталась сидеть, пока комната почти не опустела. Она не могла сдвинуться с места, пока мысли продолжали вертеться вокруг этих двух тел, словно по кругу. Зал опустел, и лишь запах выдохшегося пота и выработанное толпой тепло ещё какое-то время напоминали о том, что здесь недавно кипела жизнь. Гермиона вышла из помещения, чувствуя, как тусклый свет ламп раздражает глаза, а гул голосов — теперь уже далеких, растворённых в коридоре, обхватил череп стальными тисками. Её шаги по-прежнему выбивали уверенную дробь, но внутри той уверенности не осталось вовсе. Она не пошла сразу в кабинет. Вместо этого свернула к лестнице, ведущей на маленький балкон, где сотрудники обычно курили или пили горячий кофе из бумажных стаканчиков. Воздух был влажным, пах городом и тинистой рекой. Она облокотилась на перила, глядя вниз, где машины оставляли на асфальте тонкие зеркальные следы света и разводы бензина. «Ни один из этих отчётов не приближает нас ни на шаг к ответу. Всё это — лишь иллюзия движения: бумажные горы, чернила, имена, цифры, отпечатки, а за всем этим нет смысла. Только сумятица, в которой каждый новый факт превращается не в нить, ведущую к разгадке, а в ещё один клубок, добавленный к прежнему хаосу». Она устало провела пальцами по лбу. Чем дальше они идут, тем гуще становится туман. Слишком много совпадений, слишком мало логики. И всё мимо. Мимо сути, мимо правды. Где-то на уровне груди неприятно пульсировала тяжесть — раздражение, перемешанное с бессилием. Она ненавидела ощущение беспомощности, когда каждый шаг лишь доказывает, что ты топчешься на месте, как будто сам являешься тем, кого ищешь. «Может быть, убийца именно этого и добивается» — мелькнула непрошенная мысль. Чтобы следователи запутались, чтобы поверили, будто всё так просто. И когда-нибудь, возможно, у неё хватит смелости признать, что он уже это сделал. Снизу доносился отдалённый гул города, похожий на неумолчный шум улья. Гермиона вдохнула поглубже, выпрямилась и вернулась внутрь здания. Её лицо вновь стало строгим, непроницаемым, чтобы никто не заметил, что за этой маской уже давно прячется усталость, которая пахнет дождём, бессонницей и бесконечной смертью. Она вернулась в отдел, когда дневной свет уже начал выцветать, теряя свои краски и оставляя на запылённых стёклах окон мутные разводы вечерних облаков. В длинном коридоре царила непривычная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов где-то за стеной. Кто-то ушёл на перекур, кто-то окопался в подвальных архивах, кто-то просто сдался и ушёл домой, вымотанный бесплодными поисками. Только вентилятор у дверей в оперативный зал беззвучно гонял тёплый, спёртый воздух, пахнущий остывшим металлом, старой бумагой и пылью, въевшейся в линолеум за долгие годы, что его не меняли. Гермиона открыла дверь в кабинет. На столе лежали аккуратно сложенные документы, рядом чашка с остывшим чаем, оставленным, кажется, ещё утром. Она взяла её, сделала глоток и тут же поморщилась: напиток был горьким, почти металлическим на вкус. В этот момент телефон, лежавший под стопкой свежих распечаток, коротко завибрировал, заставляя её вздрогнуть от неожиданности. Она нахмурилась, отодвигая бумаги. Экран загорелся, освещая её усталое лицо в полумраке кабинета. На нём горел незнакомый номер, без имени и фото. Она провела пальцем по экрану. Текст был лаконичным и наглым: «Не засиживайся допоздна. Мир не спасёшь за один вечер. И кофе в столовой всё ещё отвратительный — я проверила. P.S. Мне нравится, когда ты злишься» Сообщение было без подписи. Но в этом странном, уверенном до бесстыдства тоне, в этой ядовитой заботе, угадывался лишь один человек. Тот, кто, казалось, видел её насквозь даже сквозь стены и расстояние. Она долго смотрела на экран, будто пытаясь найти логическое объяснение происходящему. «Откуда у неё мой номер?» И почему вдруг внутри, под рёбрами, от этой дерзкой фразы стало не тревожно, а будто кто-то тихо провёл ногтем по тонкой, скрытой жилке, заставив сердце вздрогнуть. Резким, почти грубым движением, Гермиона заблокировала экран и швырнула телефон обратно на стол, подальше от себя. Она старалась не смотреть на него, впиваясь взглядом в зазубренный край картонных папок, но кончики её пальцев, лежавшие на бумаге, предательски подрагивали. — Прекрати, — выдохнула она себе под нос, и это прозвучало как приказ, отданный самой непослушной части её естества. Она с силой открыла первую папку, заставив себя вчитываться в сухие строчки протокола. Но глаза всё равно вновь скользнули в сторону телефона. Он лежал спокойно, как будто ничего не произошло. И всё же ей не давало покоя ощущение, словно кто-то невидимый наблюдает за ней, сидя где-то рядом, в полумраке комнаты, улыбаясь чуть насмешливо, с тем самым взглядом, который невозможно спутать ни с чьим другим.

— ♡ —

Отель встретил её гулкой, безжизненной тишиной. День, тяжёлый и бесплодный, остался за дверью, но его отголоски впились в плечи тупой пульсирующей болью. Гермиона сбросила пальто на спинку стула, где оно повисло унылым силуэтом в полумраке номера. Вечер медленно сгущался за окнами, затекая в углы комнаты, под клавиатуру ноутбука, в щели между материалами, которые она принесла с собой, словно надеясь, что стены гостиницы подскажут ей ответ, которого не нашлось в отделе. Она не стала включать верхний свет, ограничившись прикроватной лампой. Её тусклый абажур отбрасывал на стену блеклый, неровный контур. Гермиона пыталась дочитать протокол, но буквы расплывались, как непросохшие чернила, мысли путались и уползали в сторону. Грейнджер устала. От этих дел, от холодного, враждебного города, от взглядов коллег. От самой этой напряжённой версии себя, которая не могла позволить слабине взять верх ни на йоту. Телефон лежал на тумбочке, неподвижный, но отчего-то казавшийся живым, пульсирующим в такт нарастающему беспокойству. То самое, непрошеное сообщение продолжало гореть в памяти подобно выжженному клейму. Гермиона приняла душ, сменила одежду, пролистала новости — делала всё, чтобы оттянуть момент. Но, когда она уже устроилась в постели, уставившись в потолок, где плясали тени, рука сама потянулась к холодному корпусу мобильного. «Откуда у тебя мой номер?» Палец дрогнул над кнопкой отправки. Почти передумала, да было уже поздно — сообщение ушло. И через несколько секунд, словно Беллатрикс ждала этого, пришёл ответ — короткий, лениво-ехидный: «У меня свои источники. Ещё не спишь?» Гермиона нахмурилась, почувствовав, как против её воли дрогнул в улыбке уголок губ. «Ты нарушаешь личные границы, если не в курсе.» Ответ пришёл мгновенно: «Ты сама их не очертила» Она выдохнула, и этот выдох прозвучал чересчур громко в пространстве номера. Этими словами Беллатрикс снова, как и в ангаре, заглянула прямо в неё — дерзко, с тем же опасным азартом, будто проверяя, кто из них дрогнет первой. «Если ты хотела вывести меня из равновесия, то не вышло» «А я и не старалась. Хотя…чуть-чуть, может быть. Знаешь, приятно знать, что ты думаешь обо мне перед сном» Гермиона уставилась в экран, ощутив непрошеное, тёплое покалывание где-то в грудной клетке. Она сжала телефон в ладони, будто пытаясь физически подавить эту странную связь, затем резко положила его экраном вниз на тумбочку. «Всё это просто игра, — убеждала она себя, выключая свет. — Её способ развлечения». Но, повернувшись на бок и закрывая глаза, Гермиона почему-то протянула руку и снова накрыла ладонью телефон. Не включая его, а просто чувствуя гладкую поверхность — тихое, материальное напоминание, что где-то там, в спящем городе, есть женщина, которая говорит с ней на языке вызова и полунамёков, на котором до Беллатрикс Блэк не говорил с ней никто и никогда.