The Hunger of Silence

— ♡ —

«Когда я говорю «любить», я имею в виду «любить» не в смысле «заботиться», а в смысле «обладать»

Утро началось с запаха дешёвого кофе и шелеста бумаг, что ложились на стол с привычной сухостью судебных отчётов. Гермиона слушает невнятное бормотание коллеги о найденных уликах, и голова гудит от нехватки сна, будто между висков кто-то туго намотал нить и теперь играется ей, натягивая то сильнее, то слабее. Когда дверь отдела приоткрылась, и внутрь проскользнула фигура в безразмерном, чёрном худи, она едва заметно усмехнулась от внутреннего недоумения. — Это он? — тихо спросила Гермиона, взглянув на сопровождавшего подростка сержанта. — Да, мисс Грейнджер. Говорит, что разбирается в местных граффити. Парень был худой, как жердь, с растрёпанными волосами и живыми глазами, в которых, впрочем, не было типичной юношеской дерзости. Он сел, чуть ссутулившись, и, рассматривая распечатки на столе, заговорил уверенно, не сбиваясь. — Это точно не ритуальные знаки, — произнёс подросток, не поднимая глаз. — Это маркеры. У нас в городе несколько группировок используют похожие рисунки, чтобы метить территорию. Он указал пальцем на одну из распечаток, лежащую поверх других. — Этот, например, принадлежал «Стае». Пять лет назад они торговали психостимуляторами и устраивали подпольные вечеринки. Потом всех прикрыли. Теперь это просто подростковое граффити. У нас даже шутка есть: если увидишь «Стаю» — значит, кто-то из бывших решил вспомнить молодость. — Вы уверены? — уточнила Гермиона, наблюдая за ним с холодным интересом. — Уверен, мэм. Он поднял голову, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на гордость. — Но если вы нашли другой знак — покажите. Может, я что-то узнаю. Гермиона кивнула Нильсону, тот пододвинул к подростку снимок с символом, найденным у последнего места преступления: круг, разделённый на четыре сектора, с глазом в центре. Парень наклонился над фото. — Значит, нашли на складе, да? — переспросил он. — Похож на знак одной тусовки, что собирается у старого зернохранилища. Только у них глаз обычно без зрачка. Если есть зрачок — значит, не они. Похоже на подражание. — И кто они? — вмешался Барнс, чуть подавшись вперёд. — Подростки, в основном им лет по шестнадцать. У них свои приколы — «Око», «всё вижу», «все под наблюдением». Дешёвый эпатаж. Разрисовывают заборы, снимают видео, потом кидают в сеть. Этот знак похож, но не их. Кто-то просто скопировал. Он достал из кармана телефон и пролистал галерею. — Вот, смотрите. — На экране мелькнули другие фотографии: на стене заброшенной школы — отпечаток ладони, обведённый маркером; на мусорном баке — две пересекающиеся стрелы; на остановке — волнистые линии, похожие на шифр. — Этот, — пояснил он, — ставят местные нарики. Если стрелы направлены вниз — значит, «можно взять». Если вверх — «не брать, палево». — А эти линии? — спросил Рон. — Дворовая «банда». Хотя громко сказано — шесть человек, и те школьники. Но метки до сих пор встречаются. Волны означают район, число волн — уровень «старшинства». Эндрю хмыкнул, поправляя бороду: — Парень не врёт. Я видел эти стрелы, когда работал у порта. Тогда подумал, что это чушь, но, оказалось, действительно они так между собой договаривались. Гермиона, не отрывая взгляда от снимка с глазом, произнесла: — Ну, а этот? Кому он принадлежит, если не им? Подросток пожал плечами. — Точно не скажу. Может, просто кто-то решил скопировать стиль. Сейчас это модно — «знаки», «оккультизм». Люди ставят, не зная значения. Прошлым летом даже в церкви нашли перевёрнутый крест, оказалось, что школьники снимали ужастик. Он сказал это спокойно, с усталостью, не свойственной молодым людям этого возраста. Гермиона слушала и чувствовала, как её разум подчиняется очевидности — все факты будто складывались в ровную схему, но где-то под кожей копошилось смутное чувство несоответствия. Слишком чистая речь мальчишки. Слишком уверенный тон. Всё слишком… Она почти не замечала, как его взгляд то и дело скользил по её лицу, как у человека, что знает — ты ему не веришь. Парень поднялся, одернул худи и взглянул на дверь. — Можно идти? Рон молча посмотрел на Гермиону, та коротко кивнула. Когда он ушёл, оставив после себя едкий аромат дезодоранта и тишину, Гермиона поднялась, сжала пальцами переносицу, чувствуя, как нарастает головная боль. — Он хороший, толковый парень, — бросил кто-то из коллег. — Возможно, — отозвалась она равнодушно, уже шагая к двери. — Но я не люблю, когда подростки говорят, как профессора. У дверей отдела воздух был прохладным, свежим, с лёгким привкусом сырости и бензина. Она прищурилась, доставая из кармана смятую пачку сигарет — последняя осталась где-то в углу, сломанная у фильтра. Слегка пожала плечами и всё равно прикурила, укрывшись ладонью от ветра. Над городом тянулись тонкие облака, солнце только поднималось — блеклое, будто светило сквозь марлю, и оттого всё вокруг казалось немного потускневшим: машины, витрины, лица прохожих. На секунду Гермиона закрыла глаза, и утро растворилось. Красное гранатовое вино плескалось в хрустале. На тумбочке рядом стояли чёрные каллы, купленные Блэк. Их бархатистость и сладковатый аромат, от которого слегка першило в горле, внезапно отбросили Гермиону в прошлое. Этот запах витал в пыльном полумраке чердака детского дома, куда она забиралась, спасаясь от насмешек. Там, в луче света маленького окна, лежал трупик котёнка. Кто-то из воспитанников «поиграл». Тельце было уложено в коробку из-под обуви и присыпано увядшими цветами, наспех сорванными с клумбы у входа. Девочка не плакала, она стояла на коленях, смотрела на мёртвое тельце, и уже тогда поняла, что невинность обречена на жестокость. — Странный выбор цветов, — заметила Гермиона, указывая на них взглядом, пытаясь отвлечься. Беллатрикс медленно повернула голову, взгляд скользнул по лицу собеседницы, будто читая запечатанные воспоминания. — Каллы растут на болотах, — мягко ответила Беллатрикс, и её губы тронула едва заметная улыбка. — Они воплощение жизни, которая пробивается сквозь гниль. Ты не находишь это… вдохновляющим? Прекрасное всегда коренится в тлении. Она закурила, глядя сквозь сизый дым на Гермиону. От этого взгляда захотелось укрыться, но это было невозможно. Гермиона не помнила, что ответила. Сохранилось в памяти только то, как уверенные пальцы Беллатрикс отодвинули прядь волос с её лба. И в этом, казалось бы, нежном жесте, не было ни капли ласки, лишь холодное присвоение. И её тело, вопреки воле, не отшатнулось, а замерло, признавая власть женщины. Сейчас, стоя у двери отдела, она сжала сигарету так, что чуть не сломала её. Сердце учащённо стучало, словно пыталось вырваться из клетки. В ушах пульсировал шёпот, идущий из потаённых уголков сознания. — Не бойся, — сказала Блэк почти беззвучно. — Ты уже позволила себе больше, чем хотела. Гермиона резко открыла глаза. Дым рассеялся, серый мир вернулся на место. Она медленно затушила окурок, глядя, как искры гаснут на мокром асфальте. Ей нужно было возвращаться к делам, но она позволила себе ещё немного постоять. В это мгновение, к зданию подъехала чёрная машина, и из неё вышла знакомая фигура. Блэк. Чёрное пальто, гладкий, до хищности точный профиль, волосы собраны небрежно, но в этом угадывалась какая-то цель. Гермиона вздрогнула, едва заметно. Обрывки вчерашнего вечера снова обрушились на неё ледяной волной. Тёмные кудри, ласкающие её щёки, бархатный голос, шепчущий где-то совсем рядом. Затуманенный алкоголем мозг не помнил конкретных деталей, поэтому сейчас воспроизводил лишь образы, которые заставляли вспыхивать красным кончики её ушей. Беллатрикс заметила её. Коротко и отрывисто кивнув, она не сказала ни слова. Только подарила беглый взгляд, скользящий, как лезвие, и лёгкий изгиб губ, когда глаза её упали на сигарету в руке Гермионы. Ухмылка. Едва различимая, но в ней читалось: «Ты же бросила». А потом прошла мимо, словно их вчерашнего вечера никогда не существовало, словно не было ни вина, ни смеха, ни тишины, в которой они впервые не спорили. Гермиона проводила её взглядом, медленно, почти в оцепенении. В груди что-то раздражённо щёлкнуло. «Почему она здесь?» — пронеслось в голове. Беллатрикс работала на другом конце города, и не приезжала без особой надобности в отдел. По крайней мере, так говорили коллеги, которые всё больше шутили над участившимися визитами Блэк, которые странным образом совпали с появлением Грейнджер. Но что-то внутри яростно настаивало — сегодняшний визит предназначался не ей. Гермиона наблюдала, как та, не сбавляя шага, миновала общую дверь и направилась прямиком к кабинету начальника.

— ♡ —

Дверь с лёгким щелчком отворилась, пропуская внутрь фигуру в чёрном. Беллатрикс вошла без стука. Воздух в комнате будто сгустился с появлением непрошенной гостьи. — Альфард. Начальник следственного управления, мужчина лет пятидесяти с густыми усами, не сразу оторвался от бумаг. Он медленно поднял взгляд, в котором читалась не столько усталость, сколько привычка мгновенно оценивать людей, и тяжело вздохнул, откладывая ручку. — Я тоже рад тебя видеть, Беллс, — его голос прозвучал ровно, но в нём слышалось лёгкое напряжение. — Но ты могла бы, как цивилизованный человек, научиться стучать прежде, чем входить? Хотя бы для видимости приличий. Беллатрикс, не меняя бесстрастного выражения, опустилась в кожаное кресло напротив, изящно закинув ногу на ногу. Её губы изогнулись в лукавой, почти кошачьей улыбке. — Я думала, у моего дядюшки нет секретов от своей племянницы. Мы же семья, не так ли? Альфард откинулся на спинку кресла, сложив перед собой пальцы домиком. Его взгляд, острый и пронзительный, изучал её. — Всё верно. Потому и знаю, что ты здесь не для светской беседы. Говори, зачем пришла. — Вот значит как, — она сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Я что, по-твоему, не могла просто соскучиться по своему единственному живому родственнику? Проведать в его… уютном казённом гнёздышке. Он коротко хмыкнул, беззвучно, лишь плечи чуть вздрогнули. — Я по твоему хитрому, как у лисы, выражению лица уже вижу, что дело не чисто. Хватит ходить кругами, Беллатрикс. Выкладывай. Пальцы Беллатрикс принялись медленно гладить ручку кресла, её ногти, покрытые тёмным лаком, поскрипывали по старой коже. — Я хочу помочь, — произнесла она, наконец, сделав ударение на последнем слове. Альфард нахмурился, его густые брови стрелой сдвинулись к переносице. — О чём ты? Помочь кому? Чем? — Ты прекрасно знаешь. Крауч. Мой… давний друг. Я слышала, у вас тут завёлся интересный экземпляр. А у меня с ним есть кое-какие общие темы для разговора. — Это не обсуждается, — отрезал начальник, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Если наша столичная львица, мисс Грейнджер, решила, что ей туда очень надо попасть, то пусть сама со всем и разбирается. Без посторонней помощи. Беллатрикс наклонилась вперёд, её тёмные глаза сверкнули в полумраке комнаты. — А если я это делаю не ради неё? — прошептала она, и в её интонации зазвучала опасная, сладковатая убедительность. Альфард смерил её долгим, тяжёлым взглядом. — Не вижу выгоды для тебя в этом, дорогая племянница. Ты никогда не тратила своё время на благотворительность. — Быть может, — она откинулась назад, снова приняв непринуждённую позу, — мне всегда было интересно посмотреть на то, как живут такие… нестандартные личности. Пообщаться с ними. Глубже исследовать тёмные лабиринты их сознания. А тут такой уникальный шанс. И всё это абсолютно оправдано и законно с юридической точки зрения. Что скажешь? Он помолчал, его пальцы принялись барабанить по столу, выбивая нервный, прерывистый ритм. — Вообще-то, — проговорил он, наконец, — Грейнджер планирует пойти строго по регламенту. Поговорить только с лечащим врачом подозреваемого. Не более. Никаких тебе личных встреч с маньяками. Беллатрикс медленно поднялась с кресла, её тень удлинилась и легла на его стол. — Так значит, это «да»? — её голос снова стал гладким, как шёлк. Альфард тяжело вздохнул, словно на его плечи легла вся тяжесть прожитых лет и бессонных ночей. Он провёл рукой по лицу, смиряясь с неизбежным. — А у меня есть другие варианты, когда ты смотришь на меня вот так? Беллатрикс лишь отрицательно, почти торжествующе качнула головой, не сводя с него своего пронзительного взгляда. — Иди, — сдался он, махнув рукой. — Но помни о границах. И о последствиях. Она ответила лишь беззвучной улыбкой, развернулась и так же бесшумно вышла из кабинета, оставив за собой лёгкий шлейф дорогих духов и ощущение неотвратимо надвигающейся бури. Выйдя на улицу, она автоматически вернулась взглядом к тому месту, где несколько минут назад стояла Гермиона. Теперь оно было пустым. На мгновение в глазах Беллатрикс мелькнула досада, но тут же растаяла. Она медленно направилась к своей машине. Сев на водительское место, Блэк достала телефон. На её губах играла лёгкая улыбка, пока пальцы выводили сообщение. Беллатрикс: Скучал по мне, Бартичка? :) Ответ пришёл почти мгновенно. Барти: Белла! Чёрт возьми, куда ты пропала? Я уже думал, ты забыла дорогу в нашу психушку. Беллатрикс: Скучаешь, значит. Тронута. Готовь чайник, завтра заеду навестить. Барти: Только чайником дело не кончится, я себя знаю. Что случилось? Даже сквозь текст вижу особенный блеск в твоих глазах. Беллатрикс: Деловой визит, милый. Нужно будет обсудить одного твоего пациента и взглянуть на историю его болезни. Барти: А, понимаю. Рабочие дела, только и всего. Беллатрикс: Не обижайся. Завтра в десять. Договорились? Барти: Для тебя — всегда. Только предупреждаю, кофе у нас как был отвратительным, так и остался. Беллатрикс: Ничего, я приду не одна. У меня есть свой собственный источник… бодрости. Барти: Ого! Это что, та самая столичная львица, о которой все шепчутся? Наконец-то ты нашла того, кто выдерживает твой характер? Беллатрикс проигнорировала его намёк, быстрым движением отправляя последнее сообщение. Беллатрикс: До встречи, Барти. Отложив телефон, она завела мотор. Предвкушающая улыбка не сходила с её лица.

— ♡ —

В это время в отделе Гермиона, на удивление непринуждённо, болтала с кем-то из оперативников у кофейного аппарата. После выкуренной сигареты голова наконец-то начинала очищаться от тумана. Внутренняя дрожь утихла, уступая место привычной собранности. Но стоило чашке коснуться губ, как накатила тихая, тягучая волна воспоминаний, что расползались, оставляя в сознании пятна, а не полноценные образы. Гермиона попыталась выстроить прошлую ночь пошагово — бесполезно. Она помнила только начало: Беллатрикс с чёрными каллами, блестящий взгляд, слишком уверенный тон. Помнила, как они шли по набережной — Блэк что-то рассказывала, с хищным увлечением, вставляя в диалог исторические справки, мрачные байки о давно забытых преступлениях, тёмные тайны старых особняков, будто действительно верила, что в этом городке есть прошлое, достойное памяти. Помнила, как они зашли в единственную кофейню, работавшую допоздна, и пили кофе, от которого во рту оставался горьковатый привкус. А потом были лишь смутные обрывки. Шум улицы, смех Беллатрикс, отражённый в стекле витрин. И всё. Дальше — провал. Она не могла восстановить суть их разговора. Словно всё это время она находилась в трансе, где единственным якорем был звук её собственного бешено стучащего сердца, ватная невесомость в ногах и полное исчезновение чувства времени. «Магия какая-то», — с усталой иронией подумала Гермиона, вспоминая, что у них была всего одна бутылка вина и больше ничего. Откуда вообще взялась та самая бутылка гранатового вина? Она не помнила момента покупки. Будто по щелчку пальцев она уже стояла в номере. И комната вся была залита тем самым густым, багряным светом, исходящим то ли от абажура, то ли от вина в бокалах, то ли от самого присутствия Беллатрикс. Та была воплощением ядовитой элегантности. И за весь вечер — Гермиона цеплялась за это воспоминание, как за доказательство своей адекватности, Беллатрикс позволила себе лишь одно-единственное, намеренное касание. Тот самый момент, когда её пальцы отвели прядь волос с лица Гермионы. И в тот миг, сквозь алкогольную пелену, Гермиону пронзила мысль, чуждая и пугающая: она сама хочет прикоснуться. Желает этого с мучительной интенсивностью. Было ли это пьяным помутнением или магией, исходящей от самой Блэк? Как прошла ночь? Она не помнила ни единой детали. Проснулась одна, в полной тишине, закутанная в одеяло. Номер был безупречно чист и прибран. Ни намёка на второй бокал, ни одной забытой вещицы. Словно никого и не было. И тут её захватил самый страшный вопрос: а вдруг и вправду не было? Вдруг, это был на редкость детализированный и порочный сон, порождённый усталостью и одиночеством? Или, что ещё хуже, её разум начал подыгрывать её же тайным желаниям, создавая целые сценарии? Стыд. Жгучий и беспощадный. Гермиона не могла себе позволить просто спросить у Блэк. Для неё это значило обнажить слабость, уязвимость, показать, что та ночь — реальная или вымышленная — имеет над ней власть. Но если Беллатрикс была там, то почему она не осталась? Куда исчезла глубокой ночью? Как пьяная добралась до дома? И зачем, чёрт возьми, прибралась в номере, словно призрак, стирающий следы своего присутствия? А если её не было… то откуда на тумбочке взялись те самые, дьявольски прекрасные, чёрные каллы? Они стояли там, немые свидетели, опровергающие версию о сне, но не подтверждающие окончательно реальность случившегося. Всё это было чересчур странно, запутанно и вывернуто наизнанку. И она понимала, что единственный способ сохранить лицо — это делать вид, что ничего не произошло. Даже если внутри всё кричало от необходимости узнать правду. Спрашивать значило проиграть, а проигрывать Беллатрикс она не собиралась. Гермиона моргнула, словно прогоняя навязчивую тень, оставшуюся после мыслей о багряной комнате и вине, вкус которого всё ещё стоял на губах. Пальцы чуть дрогнули, когда она поднесла чашку к губам — кофе уже остыл, оставляя на языке холодную горечь. В отделе стоял привычный гул голосов, телефон звонил без конца, чьи-то шаги стихали за спиной, но всё это слышалось будто сквозь толщу воды. Она подошла к столу, где несколько оперативников рассматривали карту округа, и, перехватив чей-то взгляд, спросила почти буднично, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Кто-нибудь знает, есть ли в городе тот, кто занимается птицами? Разводит, может быть. — Вас какие-то определенные интересуют? — поднял голову Рон, потирая шею. — Лебеди, — ответила она, чуть запоздало, словно слово само вырвалось. — Или, может, ресторан, который специализируется на экзотической птице? В отделе на секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом системных блоков. — Лебеди? — переспросил Нильсон, почесывая затылок. — Ну, на городском озере пара всегда плавает, декоративных. Но их, кажется, охраняют, браконьеры там не шляются. — А вон, у старика Абраксаса, за городом, вроде бы было что-то птичье, — подключился Орион, отрываясь от рапорта. — Ферма у него. Но он больше на фазанах и павлинах помешан, кажется. Богатый чудак. — Спасибо, — кивнула Гермиона, делая пометку в блокноте, хотя взгляд её оставался чуть затуманенным. Она уловила, как в стекле окна, отражающем полосу света, на миг что-то промелькнуло, будто лёгкое движение чёрного крыла. Сердце сжалось, и Гермиона поспешно отвела взгляд, сосредотачиваясь на записях. — Всё нормально? — спросил Рон, чуть мягче, чем следовало бы. Она подняла глаза и легко улыбнулась. Усталая непринужденная улыбка, которая всегда спасала её от ненужных вопросов. — Просто кофе холодный, — ответила она, — а я не люблю холодный кофе. И снова, будто ничего не случилось, вернулась к делу, оставив чёрных мотыльков шевелиться где-то на периферии сознания. Телефон коротко завибрировал на столе, едва не пролив кофе из её кружки. Гермиона бросила взгляд на экран — Беллатрикс Блэк. Беллатрикс: Завтра в девять едем в клинику. Всё уже согласовано. Она моргнула, перечитала. Всё уже согласовано? Едва ли. Запрос был подан только вчера вечером, а там обычно неделями не двигаются даже самые простые бумаги. Гермиона: Каким образом «всё согласовано»? Там же куча бюрократии. Ответ появился почти сразу: Беллатрикс: Просто нужно знать, с кем говорить. Гермиона: Ты воспользовалась своими связями? Беллатрикс: Звучит так, будто я что-то нарушила. Гермиона: А ты не нарушила? Беллатрикс: Кто из нас работает с трупами, а кто с бумагами? Гермиона: Ты не ответила. Беллатрикс: А ты всё же любишь, когда всё по инструкции. Не переживай, никто не пострадал. Пока что. Гермиона закатила глаза, но на лице мелькнула тень улыбки. Её раздражало то, как Беллатрикс всегда умудряется перевести всё в игру, где она задаёт правила. Гермиона: Всё равно хотелось бы знать, как ты узнала, что я собиралась туда. Беллатрикс: Я наблюдательна. К тому же, ты говоришь глазами громче, чем ртом. Гермиона: Это звучит подозрительно. Беллатрикс: Тогда придётся завтра рассказать всё при личной встрече. Не бойся, я сегодня без фокусов. Гермиона: «Сегодня» — звучит не слишком обнадёживающе. Беллатрикс: Ты всегда читаешь между строк ;) Экран погас, оставив Гермиону с тёплым, неуместным смешком и каким-то странным ощущением чужого присутствия рядом. Она захлопнула блокнот, как будто вместе с ним могла закрыть все вопросы, которые не стоило задавать, и пошла к выходу. — Я съезжу к нему, — бросила коротко. — Одна? — окликнул Рон, но Гермиона не обернулась. На улице пахло осенью. Холодный воздух быстро вернул ясность мыслей. Она достала ключи от служебной машины, сняла сигнализацию и села за руль. Мотор ожил с низким гулом, будто неохотно. Дорога вела прочь из города, туда, где поля стягивал лёгкий туман, и деревья стояли с растрёпанными ветвями, как старики в ожидании дождя. Гермиона чувствовала, как с каждым километром возвращается неуверенность — а если загадочный Абраксас тоже окажется не тем, кем кажется? Машина замедлила ход, когда впереди показалась кованая арка с облупившимися от времени инициалами A. M., переплетёнными в монограмму. За ней тянулась узкая дорога, утоптанная колёсами и усыпанная опавшими перьями — белыми, серыми, а местами с металлическим отливом павлиньих глазков. Воздух был густ от запаха влажной земли, корма и чего-то чуть сладковатого, тянущего к себе и одновременно вызывающего непонятное беспокойство, будто запах давно увядших роз, которые кто-то зачем-то всё ещё держит в вазе. Старинный дом стоял на возвышении, недавно побелённый известью и подновлённый с любовью и тем избыточным вкусом, что граничит с тщеславием. Стёкла окон блестели, словно покрытые лаком, и отражали серое небо, будто запертые зеркала. По двору свободно бродили павлины, лениво распуская хвосты, а где-то за садом доносились низкие крики фазанов. Гермиона остановила машину, заглушила двигатель и, взяв из бардачка блокнот, вышла наружу. Сразу ощутила колючий, деревенский холод. Он появился почти беззвучно. Высокий, поджарый мужчина в дорогом жилете и вельветовом пиджаке цвета старого мха, с белокурыми, тщательно зачёсанными волосами, в которых не было ни одной выбившейся пряди. Его осанка выдавала человека, привыкшего к вниманию, а манера держать руки за спиной — личность уверенного в том, что всё вокруг принадлежит ему одному. — Мисс Грейнджер, если не ошибаюсь, — произнёс он негромко, с вежливым прищуром. Голос у него был бархатный, выверенный, без стариковской дрожи. — Меня предупредили, что вы приедете. Гермиона чуть кивнула, ощущая под взглядом этого человека неприятное давление, как будто он рассматривал не её лицо, а мысли под кожей. — Господин Абраксас? — уточнила она, делая вид, что не замечает его оценки. — Просто Абраксас, — мягко поправил он, едва улыбнувшись. — Давненько у меня не было гостей из полиции. Впрочем, я рад. Порядок должен быть во всём, не правда ли? Он жестом пригласил её пройти по гравийной дорожке. Под каблуками тихо похрустывали камешки. Мимо прошёл павлин, мелькнув зеркальными переливами хвоста, и Гермиона поймала себя на том, что невольно смотрит ему вслед. Во дворе было слишком чисто, даже листья собраны в аккуратные кучи, а клети вычищены до блеска. Слишком упорядоченно, чтобы быть настоящим хозяйством. В этом порядке чувствовалась почти маниакальная настороженность. — Красиво у вас, — заметила она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Красота, мисс Грейнджер, требует контроля, — спокойно ответил Абраксас. — Без него она разлагается. Он обернулся, улыбаясь, и в ту секунду Гермионе показалось, что улыбка у него не живая, а словно вырезанная из воска — чуть тянущаяся, неестественно гладкая. — Так чем обязан интересу? — спросил он. Она достала из сумки папку, аккуратно развернула фотографию и положила её на перила веранды. На снимке — лебединое сердце в прозрачном пакете. — Вы разводите лебедей, — произнесла она, почти констатируя этот факт. — Или разводили? Он посмотрел на фото спокойно, без тени удивления. — Разводил, но не теперь. Эти белоснежные аристократы… — произнёс мужчина с едва заметной усмешкой. — У них сердце слабое, знаете ли. Один умер внезапно, второй от тоски, как я думаю. Они ведь тоже чувствуют утрату, как и люди. Он остановился, опершись на трость с резной головкой фазана, и посмотрел куда-то в воду, где остались лишь обломки старой ограды. — Я вызвал ветеринара, но было поздно. Оба ушли почти в один день. — Тела вы утилизировали? — уточнила Гермиона, делая пометки в блокноте. — Конечно. — Он сделал лёгкий жест рукой, будто отмахиваясь от чего-то неприятного. —Их отвезли в город, в крематорий при лаборатории. Всё как положено. — Может, кто-то интересовался птицами до их смерти? — Люди всегда интересуются чужими жизнями, мисс Грейнджер, — произнёс Абраксас, слегка прищурившись. — Иногда с любопытством, иногда с завистью. А иногда просто потому, что сами не умеют жить. Он повернулся, взглядом задержавшись на ней чуть дольше, чем нужно. — Вы ведь знаете об этом не хуже меня. Гермиона почувствовала, как невольно сжались пальцы, но сохранила ровное выражение лица. — Спасибо, мистер Абраксас, — произнесла она тихо. — Я всё поняла. — Не уверен, — ответил он почти ласково, и улыбнулся. — Но, возможно, скоро поймёте. Гермиона вдруг ощутила лёгкое, но отчётливое дежавю: эта улыбка, этот пронизывающий взгляд — словно Беллатрикс. Та же вкрадчивая мягкость, под тонким слоем которой пульсировало что-то хищное и неумолимое. Тот же навык вкладывать в вежливую фразу двусмысленность, от которой по коже бегут мурашки. Она кивнула, больше не в силах поддерживать этот изматывающий дуэт вежливостей, и направилась к машине. Она не оборачивалась, но каждой клеткой спины чувствовала его пристальный взгляд, будто невидимая нить, натянутая между ними, всё ещё вибрировала. Ей казалось, что даже павлин на лужайке замер и смотрит ей вслед пустыми глазами-бусинками. Гермиона села в салон, с облегчением прикрыв дверь и отсекая эту давящую тишину поместья. Щёлкнув замком, она завела мотор и включила фары. Короткий пробег обратно в город растянулся во времени. Знакомые контуры заброшенных зданий и старых фонарей проплывали за окном, как декорации к мрачной пьесе, а её мысли цеплялись за обрывки дня: бархатный голос Абраксаса, тихое шуршание крыльев в идеальных клетках, едва уловимый, сладковато-гнилостный запах влажного корма, въевшийся в одежду. Она машинально провела рукой по волосам, и ей снова показалось, что с них ещё не выветрился тот тяжелый аромат, что витал в воздухе его владений. Добравшись до отдела, она заглушила двигатель и несколько секунд просто сидела, вдыхая прохладный, безликий воздух парковки, пытаясь стряхнуть с себя липкое ощущение, что её только что провели по краю очень глубокой и очень тёмной пропасти. Чтобы прогнать наваждение, она почти инстинктивно потянулась к телефону. Единственным человеком, кто мог понять этот абсурд, или хотя бы оценить его по достоинству, была Беллатрикс. Пальцы сами вывели сообщение, рождённое смесью сарказма и непроизвольного любопытства: Гермиона: Только что общалась с местным аристократом. У тебя, случайно, нет родственника, помешанного на птицах и идеальном порядке? Улыбка показалась до боли знакомой. Она отправила его, не ожидая быстрого ответа. Это был жест, попытка вернуть себе почву под ногами с помощью юмора и брошенного в пустоту намёка. Но в глубине души она смутно надеялась, что Беллатрикс поймёт. Беллатрикс: О, так ты нашла старика Абраксаса? Он приходился хорошим другом моему отцу. Проводили вечера за шахматами и разговорами о бренности бытия. Жаль, с птицами у него всегда получалось лучше, чем с людьми. Беллатрикс: Кстати, о завтрашнем дне — если ты думаешь, что Абраксас проницателен, то доктор Крауч успеет заглянуть в твою душу, пока ты только будешь снимать пальто. Так что советую лечь пораньше — тебе понадобятся все силы, чтобы поддерживать свой обычный невозмутимый вид. Уголки губ Гермионы непроизвольно поползли вверх, когда она перечитала сообщения. Не просто сарказм, а настоящее, пусть и замаскированное, участие. Беллатрикс делилась частью своего прошлого, тем самым ненавязчиво приоткрывая дверцу в свой мир. Да, завтра их ждал непростой визит, но теперь это пугало куда меньше, потому что предстояло идти туда вместе. В номере, готовясь ко сну, она поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не чувствует себя одинокой в этом чужом городе. Погасив свет, Гермиона устроилась поудобнее, и последней мыслью перед сном была не работа, а тёплое, тихое чувство благодарности за то, что кто-то, пусть и в столь своеобразной манере, напомнил ей, что пора отдыхать. Завтра им предстоит важный день.