Последняя сцена

Произошло то, чего Тилл так сильно боялся – он остался один. Один на сцене, среди множества других, таких же как он, детей, подростков, более взрослых людей, заключенных в удушающие объятия ошейников, к каждому которому присвоен свой номер. Даже если захочешь – сбежать не получится. Тут уже выбирай: смерть на сцене или вынужденная пуля в лоб. Или в спину. В легкое, а может, множество пуль, которое превратят тело в решето на радость сегейнам. Как бы то ни было, но страх Тилла, преследовавший его с тех пор, как его забрали у создательницы, любовь которой он теплил глубоко под ребрами, остался один. Понимает он это не сразу, только тогда, когда охрана грубо хватает его за локти, отталкивая от тела Ивана, чтобы тот не смог к нему прикоснуться. Тилл не слышит, что происходит вокруг; улюлюкающие сегейны, плачущие дети и сдержанные подростки, осознающие, что их ждет та же участь рано или поздно. А еще – что Ивана больше нет. Он проиграл этот раунд. Ивана больше нет? Тилл все еще не осознает этого до конца. Он послушно остается позади, с тех пор, как его оттолкнули, сначала смотрит на свои руки. А точно ли это его руки? Хлопает ладонями себя по плечам, бедрам, не понимая, чье это тело. А вдруг это сон? Стоит только подумать об этом, как его с силой опрокидывают на холодный, мокрый пол. — Молодец, щенок. Толк от тебя есть, — говорит сверху противный, хрюкающий голос Урака, явно довольный своей победой, особенно перед Унша, который строил большие надежды на своего питомца. Тилл слышит только бешеный ритм сердца. Кажется, оно готово остановиться. К горлу подкатывает тошнота. Лишь постепенно он начинает понимать происходящее… Когда он убеждается в том, что Иван все так же лежит на боку, не сдвинувшийся ни на сантиметр. Вокруг него собирается охрана, кто-то приседает на корточки прямо перед его лицом, тянет руку, проверяя пульс, а потом поднимает руку вверх, объявляя: “Убит”. Тилл не успевает закричать, как его с силой ударяют по голове. За то, что пытается тянуться к Ивану до последнего? За то, что не верит словам, объявленные только что со сцены? За то, что… Тилл выиграл? По крайней мере, именно это он слышит, когда объявляют итоги раунда. И последнее, что он видит перед собой прежде, чем потерять сознание — как Ивана переворачивают на спину прежде, чем упаковать, словно ненужную вещь в пластиковый мешок. Для утилизации. Тиллу снится кошмар; в легких не хватает воздуха, но он отчаянно пытается дотянуться до Ивана на сцене. Все, что он видит перед собой — его темные, обсидиановые глаза, навсегда застывшие, смотрящие прямо перед собой. И Тилл тянет руку к его лицу, пытаясь закрыть их, чтобы леденящий взгляд не проникал в душу, но выходит наоборот. Иван резко хватает протянутую руку Тилла и тянет к себе, переворачивая того на спину, а сам усаживается сверху, прямо на бедра, улыбается, довольный, обнажая острый клык. Вокруг кричат, а табло с голосованием приходит в движение; никто не может понять, за кого же проголосовать. Тилл пытается вырваться, приподнимает бедра, пытаясь скинуть Ивана с себя. Попытки тщетны. Тилл думает: но ты же умер. А в голове у него отзывается сразу: нет, это ты умер. И ощущает длинные пальцы на своей шее, где Иван душит Тилла, но уже по-настоящему, не с той странной нежностью и отсутствием минимальной силы, которую он ощущал во время их выступления. Он пытается вдохнуть, но ничего не выходит. Тилл с силой царапает запястья Ивана, пытаясь убрать его руки, а сам глаз не сводит с его кривой ухмылки, как тот медленно наклоняется к нему, шепчет: какой ты слабак, зря я умер ради тебя. Тилл просыпается из-за того, что он раздирает ногтями себе шею, а горло неприятно саднит – кричал во сне. Суа, Иван, Мизи… так и неизвестно, жива ли она, но факт остается фактом – он остался совершенно один. Сегейны хотят провести седьмой раунд как можно быстрее, уже заранее делают ставки, кто победит из этой двойки сильнейших. Все еще слышны разговоры о том, что очень жаль, что питомец Унша так быстро вылетел из игры, он действительно был хорош собой, талантлив и пел красиво, а теперь от него есть лишь несколько фото и пару записей его выступления. Через пару лет так вообще о нем забудут. Что поделать, таковы правила. О, так для них, это просто “игра”. — Выглядишь так, будто помрешь на месте прямо сейчас, — яркие лисьи глаза появляются перед Тиллом так резко, что он не сразу осознает, кто перед ним. — Мне, конечно, нравится, когда оппонент сломлен перед выходом на сцену, ведь так победа достанется легче, но ты, — Лука тянется вилкой к подносу Тилла и хватает с него кусочек сыра. — Я думал, с тобой будет интересно посоревноваться на сцене, а ты уже выглядишь, как побитая псина. Где твой дух авантюризма, а? Тилл не притрагивается к еде несколько дней, перекатывая ее с одного края тарелки на другой, поэтому, не обращает внимание на то, как у него пропадает сыр, однако слова соперника все же заставляют поднять на него взгляд, огонь в которых никогда не угасал, несмотря ни на что. — А кто сказал, что я сломлен? — выдавливает из себя, почти плюется, зло сводя брови к переносице. Луке это явно нравится, его улыбка становится шире, обнажая белоснежные зубы, по которым он проводит кончиком языка. — По тебе видно. Такой весь бедный, несчастный, остался совсем один, без друзей. Да разве можно заводить в этом месте кого-то близкого, а, малыш Тилл? — Лука обводит рукой столовую, в которой остались только они вдвоем. Младшие дети всегда обедают первые, потом идут подростки, и уже после – взрослые. Такими их, по крайней мере, считали, но Тилл был уверен, что детство еще можно вернуть. — Ха, и это говоришь мне ты, да? Тот, кто днями и ночами смотрит на одну единственную фотографию той, что сбежала, да? А знаешь, почему? — Тилла начинает нести, он отодвигает от себя поднос с едой – та уже фантомом стоит поперек горла. — Признак слабости, — Лука на мгновение опускает уголки губ понимая, что его же манипуляции сейчас могут обернуться против него же, поэтому, старается перебивать, пойти на опережение, не дать никому самого его сломать, потому что больше некуда. — Если для тебя свобода – это слабость, то ты чертова пешка. О, бедный маленький Лука, дрочущий на портрет Хёны, она ведь такая идеальная, да? Хотел бы с ней посоревноваться? — Тилл встает со своего места, глядя на соперника сверху вниз. — И кого бы ты выбрал? Ее? Себя? — Тебе не идет к лицу задавать те вопросы, на которых нет ответа. — О, еще как идет! Тилл нападает первым; ладонью опрокидывает поднос с остатками еды и питья на пол и хватает Луку за воротник белоснежной рубашки, которая почти рвется в его пальцах. Перед глазами – беззаботное детство, когда они еще не знали о том, что в будущем их ждет сцена, после которой – неизбежная смерть, а еще – ладонь, что крепко тянет за собой Тилла в ту метеоритную ночь. Иван хотел того же – сбежать, спрятать их двоих от всего этого кошмара, защитить. Почему тогда Тилл струсил? Боялся положиться на другого? И ведь если бы он тогда не испугался, то из-за него… сейчас… Предплечье Тилла начинает неприятно жечь изнутри, он слишком поздно понимает, что в него выпустили дротик с усыпляющим препаратом. Он уже запомнил эти ощущения, и все равно они каждый раз неприятны. Последнее, что он видит – нахмуренные брови Луки и его последние слова перед тем, как отключиться: — Скорее бы увидеть твою смерть на сцене, малыш Тилл. Он отказывается петь не потому, что не хочет, а просто потому, что нет сил. Песня давно уже написана и согласована, строчки Луки добавлены и они так раздражают. Головой понимает, что нельзя дать ему победить, нельзя, теперь Тилл один – за всех тех, кто не смог пройти, за всех тех, кто мечтал о свободе до самого конца. И имя ее – не смерть. Урак пытается всеми своими удобными способами заставить выдавить мальчишку из себя голос. Другие сегейны пытаются его вразумить, что так он быстрее убьет своего питомца еще до выхода на сцену, и что же о нем подумают коллеги. Урак только выдыхает зло, смягчает наказание, но из-за того, что Тилл почти не ест все эти дни, плохо спит и делает, черт те что, состояние его и без телесных повреждений желает лучшего. Седьмой раунд откладывается на неопределенное время из-за плохого самочувствие одного из участников. Какого именно – новости умалчивают, и зрители только недовольно ворчат, но все равно ждут продолжения. Когда Тилл открывает глаза, то первое, что он видит перед собой, иссиня-черные волосы, такие же темные глаза, внимательно изучающие почти безжизненное лицо. Иван мертв, именно эта мысль держится в голове все время, но исчезает мгновенно, стоит увидеть перед собой знакомое лицо. Тилл не понимает его выражения лица. Что он чувствует? Злится ли? Конечно, он злится, ведь из-за Тилла Иван больше не является участником громкого шоу, мгновенно утратив свою популярность, о которой, правда, еще долго будут рассказывать. — Я хотел бы, чтобы наш первый поцелуй случился не при таких обстоятельствах, — Иван говорит это с лисьей интонацией, которая так ему не идет, но он делает то, что делал всегда, начиная с того самого момента, как ему позволили свободно расхаживать без сопровождения охраны – снимает ошейник с Тилла, позволив тому вдохнуть полной грудью. Тилл, опьяненный долгожданной свободой от противного металла неуклюже поднимается с пола и садится у стены, облокачиваясь о нее. Взгляд скользит по знакомому силуэту; широкие плечи, чуть кривая ухмылка, белоснежный клык. Только у Ивана есть такая особенность во внешности, ее трудно спутать с кем-либо еще. Так он все-таки… жив? — Прости, — шепчет Тилл, поджимая уголки губ. Он хочет сказать что-то еще, но Иван, сидящий перед ним на одном колене, только молча подается вперед и касается холодными губами его лица. Щеки, подбородок, губы. Будто изучает. Губы тонкие, не такие, как были в первый раз. Возможно, все из-за того, что Тилл просто начал забывать, как ощущаются губы Ивана. — Сделаешь мне одолжение, малыш Тилл? — Иван облизывает уголки губ, крепко сжимает чужое запястье, будто боится, что тот убежит сразу после сказанного. — Умрешь за меня в следующем раунде? Лука улыбается, продолжая проводить кончиком языка по губам, он чувствует, как тонкие пальцы Тилла тянутся навстречу, обвивают за плечи и прижимаются всем телом. Он дрожит, почти плачет, постоянно повторяя: — Прости, Иван, прости… Лука собой доволен. Еще одна маленькая победа. — Иван? — Лука тихо смеется, и смех этот не имеет ничего общего с голосом Ивана. Он становится звонким, выше, с небольшой хрипотцой, которая слишком явно выдает хозяина. — Ты даже сейчас не понимаешь, кто перед тобой. Тилл отдергивает руки. Замирает. Лед пробегает по позвоночнику. Он смотрит — и видит. Улыбка не та. В глазах — не то тепло, а ядовитый блеск, тянущийся насквозь. — Лука… — губы едва шевелятся. — Молодец, догадался, — Лука склоняет голову, наслаждаясь его замешательством. — Но поздно. Ты уже показал все, что хотел скрыть. Дверь за их спинами распахивается. Вваливается охрана, грубо поднимает обоих на ноги. Металлические пальцы врезаются в локти. Тилла дергают вперед, он спотыкается, но успевает заметить, что Лука даже не сопротивляется — он идет сам, довольный, с той самой улыбкой, которой только что лишил Тилла последних сил. Коридор узкий, холодный, пахнет ржавчиной и потом. За стеной уже гудит толпа — громко, нетерпеливо. Сегейны ждали слишком долго. — Ну что, малыш, — Лука бросает через плечо, не оборачиваясь. — Раунд начинается. Попробуй выжить. И тяжелые створки арены раскрываются перед ними.