Введение в философию

Лекция 2

Тема лекции: История философии

Неделю спустя Лекция начнется через пятнадцать минут. Мы с Филом тусуем перед аудиторией, и вдруг нарисовывается Майк. «О, блядь…», — только успеваю подумать, а он уже хватает меня за руку и тащит куда-то. — Ты чего творишь? — рыпаюсь я. — У меня сейчас философия! — Хватит пиздеть, успеем, — огрызается он. Дверь первого же кабинета хлопает за нашими спинами. Майк резко разворачивает меня, швыряет на стол, его ладонь сжимает затылок. — Штаны скинул, быстро, — рычит он у уха, прижимая меня к холодной поверхности. — Ты охуел? — бурчу я, но ремень дрожащими пальцами всё равно расстёгиваю. — Давай быстро, сладкий. Пока никто не зашёл, — он рывком стягивает с меня джинсы, трусы, и через секунду втыкается жёстко, без лишних слов, так что я едва не ору. — Вот так, — шипит Майк, вдалбливаясь в меня. — Мой развратный мальчик, всегда готов, да? Я стону, зубами грызу губу, потому что приятно до безумия, и от этого злость только сильнее. — Майк, блядь… — Шшш, — его ладонь зажимает мне рот. — Тише, шлюшка. Ты хочешь, чтоб вся кафедра услышала, как тебя трахают? Я ненавижу это слово, терпеть не могу, когда он говорит так, будто я — его вещь. И при этом внутри всё горит, каждое его движение делает меня слабее. — Обожаешь это, да? — шипит он в ухо, вгоняя в меня глубже. — Вечно ноешь, но сто́ит мне сунуть — уже течёшь, как сучка. Я изворачиваюсь, но он держит крепко, прижимает к столу так, что сдвинуться невозможно. — Н-ненавижу тебя, — выдыхаю сквозь его ладонь, а тело предательски выгибается ему навстречу. — А твоя задница думает иначе, — смеётся он, двигаясь ещё жёстче. — Она любит меня. Охуеть, как любит. Я стону так, что самому стыдно, мир сжимается до этого стола, его члена и моего позора. Он кончает резко, рывками, прижимая меня к деревянной поверхности так, что дышать нечем. Я чувствую, как тепло разливается внутри, и меня трясёт от ярости и кайфа. — Ты без резинки, мудак! — срываюсь, тяжело дыша. — У меня сейчас пара, я же течь буду! Майк хохочет низко, злобно-сладко, облизывает мне ухо. — Так и сиди там, милый, полный мой. Пусть твой профессор видит, какой ты грязный мальчик. И тут же впивается в шею так, что я дергаюсь. — Блядь! — шиплю. — Я же сказал — никаких меток! Но поздно. Засос горит, как клеймо. А этот козел лыбится, довольный. — Чтобы все знали, что ты занят. Я торопливо застёгиваю джинсы, ещё пытаясь отдышаться после этого дьявола. Майк поправляет штаны, встряхивает волосы, будто ничего и не было. — Эй, — выдыхаю я, — что насчёт вечера? Все в силе? Мы хотели с ним съездить в город, посидеть в пабе, выпить немного. Вечерок для двоих, как положено. Типа свидание. — Нет, сладкий, — Майк щёлкает языком. — В другой раз. Сегодня надо учиться. Куча домашки. Меня как под дых ударили. — Серьёзно? — ною я. — Я ж целую неделю ждал. Он уже застёгивает куртку, даже не смотрит на меня. — Потом, Лу. Сегодня никак. — Класс, — бурчу я, чувствуя, как настроение летит в пизду. — Рад, что я у тебя в приоритете где-то между дрочкой и домашкой. Майк хмыкает, притягивает меня за затылок и чмокает в висок. — Не дуйся, сладкий. Ты же знаешь, ты у меня особенный. Просто сегодня реально не могу. И в этот момент — тук-тук в дверь. Тихо, но настойчиво. Мы оба замираем. — Чёрт, — выдыхаю я. — Кто это? Майк открывает — на пороге стоит Фил. — Вы, блядь, долго ещё? — шипит он. — Рассел идёт. — Ты чё тут делаешь? — выдыхаю я. Фил только рот кривит. Я понимаю, что он на стрёме стоял все это время, и как-то тепло становится. Фил — настоящий друг, хоть и ботан. Майк вылетает из кабинета пулей, даже не оглядываясь. Линяет, как будто его тут и не было. Я поднимаю воротник рубашки, чтобы прикрыть засос, и выскакиваю в коридор вслед за Филом. Рассел уже идет навстречу. Я невольно залипаю на секунду — на нем сегодня тонкий белый джемпер, и выглядит он ослепительно красиво. — О, блядь, — тихо шепчу я. Ясно, что он нас всех видел. Фил закатывает глаза и почти толкает меня вперёд. Рассел придерживает дверь в аудиторию и чуть наклоняет голову. В уголках его рта играет ухмылка. — Прошу, — говорит бархатным голосом с неприкрытой насмешкой. Мы с Филом скользим внутрь, стараясь не встречаться с ним взглядом. Сердце у меня грохочет, а щеки пылают, как будто сейчас весь зал узнает, чем я занимался пять минут назад. Я достаю блокнот, делаю вид, что конспектирую, хотя вообще нихрена не слышу, что Рассел говорит. Думаю о том, что Майк меня продинамил, и внутри всё клокочет — обида, злость, и одновременно желание. Стоило только сесть, и, конечно, сразу потекло. Я ёрзаю постоянно, поправляю джинсы, но лучше не становится. Теплое липкое ощущение напоминает о том, как меня только что отодрали, и бесит еще сильнее. А Рассел как назло проходит мимо ряда, и его голос отдаётся у меня в животе. Я поднимаю глаза — и ловлю внимательный взгляд. Как будто он прекрасно знает, что творится у меня в трусах сейчас. Фил толкает меня локтем. Я оборачиваюсь, он шепчет почти в ухо: — Почему ты позволяешь ему так с тобой обращаться? Я дергаюсь, будто он в открытую заорал на всю аудиторию. — Тише ты! — огрызаюсь. — Чего привязался? — Да потому что это ненормально, — отвечает, зло сверкая глазами. — Ты вечно соглашаешься на его правила. У него настроение — трахнуть тебя на столе, а у тебя лекция через пять минут, но ты всё равно бежишь, хвостиком виляешь. Я закатываю глаза и утыкаюсь в блокнот. — Отвали, — бурчу. — Не твое дело. Фил не отступает. — Моё. Ты же мой друг, — шепчет он, и от этих слов я хмыкаю и невольно улыбаюсь. Ну, в чем-то Фил, конечно, прав, Майк делает со мной, что хочет. Но мне ведь это нравится — ну, по большей части. Нравится, как он ебёт меня, как прижимает к стенке и шепчет всякое. Нравится, что он сильный, что легко может поднять и трахать на весу. Нравится, как он целует меня, обнимает, крепко-крепко. И я просто обожаю спать с ним, утыкаться в его плечо, закидывать ногу. На прошлой лекции Рассел предлагал подумать, какие вопросы мы боимся себе задать. У меня один такой есть — и он про Майка. Но я его не задаю. Я залипаю в своих мыслях и совсем не слушаю лекцию. Вдруг Фил больно тыкает меня под ребра. — Ээй, — шиплю я на него, потирая место нападения. Слышу, как ржут вокруг. Фил делает страшные глаза — и я понимаю, что ржут надо мной. Профессор Рассел стоит прямо перед моим местом и, очевидно, ждет ответа на какой-то вопрос, которого я не слышал. Я гляжу на него и хлопаю глазами. — Вы с нами, мистер Эйвери? — спрашивает он с усмешкой, изучая меня восхитительными зелеными глазами. Я киваю, горло сухое, как наждачка. — Да, сэр, — выдыхаю, хотя понятия не имею, что вообще было сказано. Рассел прищуривается и скрещивает руки на груди — я гляжу, как двигаются сильные мышцы плеч под тонкой белой тканью и вдруг зачем-то думаю, что он, наверно, тоже легко мог бы трахнуть меня на весу. — Прекрасно, — говорит профессор. Он смотрит так, как будто слышит все мои грязные мыслишки, и у меня невольно вспыхивают щёки. — Что бы вы выбрали, мистер Эйвери? Жить в мире, где правят боги, где всё заранее объяснено мифами, есть чёткие правила и от вас мало что зависит? Или в мире без богов, страшном и необъяснимом, но в котором вы сами ищете истину и сами принимаете решения? В аудитории повисает тишина, только странички шуршат. Я в экстренном порядке пытаюсь придумать хоть что-то, но мозг совершенно отказывается работать. Фил снова едва заметно толкает меня локтем, мол, отвечай уже. — Вы просите меня выбрать между безопасным рабством и пугающей свободой? — переспрашиваю я, чтобы потянуть время. — С определенной стороны это выглядит так, — кивает Рассел и сразу добавляет, — тут нет неправильных ответов, выбирайте то, что вам ближе. — Я бы выбрал… — мнусь я. — Наверное, второй вариант. Без богов. — Почему? — тут же спрашивает профессор, не отводя взгляда. — Потому что… если боги решают за тебя, ты можешь только подчиняться. Это проще, но… тогда ты никогда не узнаешь, чего хочешь сам. А в мире без богов хотя бы есть шанс разобраться. Даже если страшно. — Вы знаете, чего хотите, мистер Эйвери? Этот вопрос ставит меня в тупик. Хочется ляпнуть «хочу вас, профессор» — все поржут, но это тупо. Да и не совсем правда, наверно. Ну, то есть, хочу, конечно, да, но это же только на словах. У меня есть Майк, и я не собираюсь изменять ему даже с горячим преподавателем. Значит, это не настоящее «я хочу». Тогда, может, было бы честно сказать «я хочу Майка»? Я уже порываюсь ответить, что да — я знаю, чего хочу, но какой-то дурацкий червячок сомнения меня останавливает. И имя ему — Фил. Да, я хочу Майка, но еще я иногда хочу, чтобы он был другим со мной. Чтобы любил, а не просто трахал и держал рядом. Но этого Майка — не существует. Значит, я хочу не его, а картинку у себя в голове? Рассел терпеливо ждет. — Я… наверно, пока не знаю… — отвечаю тихо. Профессор кивает, легко улыбаясь. — Что ж, как вы и сказали, у вас есть шанс разобраться. Он отходит от меня к кафедре и продолжает прерванную лекцию — и я теперь внимательно слушаю. — В отличие от мистера Эйвери, древним людям никто выбора не предлагал. Их просто поставили перед фактом, что мир, в который они верили — гармоничный, объяснимый, подчиненный правилам — не существует. Что все намного сложнее, чем казалось, и нужно как-то с этим жить. История философии — это история разочарований. Рассел улыбается так широко, как будто это потрясающая новость. У людей там мир рушится, а он радуется. — Каждая эпоха думает, что нашла истину, — продолжает он. — Но приходит время — и старые истины оказываются ложью. Земля не центр мира. Не всё объясняется Богом. Авторитеты могут ошибаться. Философия рождается именно в эти моменты крушения веры. Я поднимаю руку. — Мистер Эйвери, — кивает мне профессор. — То есть философия — это вечный депрессняк? — спрашиваю с ухмылкой. — Всё рушится, нихрена не работает? Кто-то сзади смеется, Рассел тоже улыбается. — Наблюдение верное, но логическая связь другая, — кивает он. — Депрессняк возникает из-за крушения иллюзий, а философия рождается уже в нём, чтобы помочь людям пережить трудные времена, начать сначала. Ведь пока иллюзии живы, нам не нужен новый взгляд. Но когда они рушатся — появляется шанс построить своё понимание мира. Поднимается еще несколько рук, и профессор переключается на них. Я почти не слушаю, что они там спрашивают, думаю про то, что Рассел сказал. Про рандомных чуваков из прошлого, которые вдруг поняли, что их жизнь совсем не такая классная, как они считали. Это должно быть охренеть, как тяжело. Не хотел бы я оказаться в чем-то подобном.

***

После занятий я решаю зайти к Майку, занести его любимые круассаны с шоколадом, чтобы легче занималось. Просто загляну, чмокну, отдам вкусняшки и свалю, не буду мешать. Вот такой я заботливый парень, который понимает, что его бойфренд страдает над учебниками. Фил смотрит на меня неодобрительно, но ничего не говорит. Я забегаю в столовку и несусь к общаге с бумажным пакетом, хочу поскорее его увидеть. Представляю, как он сейчас обрадуется, улыбнётся, скажет, какой я у него сладкий мальчик. Может, даже трахнет по-быстрому, если Ричи не будет. Влетаю в его комнату, победно поднимая пакет, демонстрируя свою добычу. — Та-дам! Экстренная доставка вкусняшек для самого классного парня в этом… И вот тут сердце будто делает сальто назад. Майк. Мой Майк. Сидит на краю кровати полуголый, волосы растрёпаны. А на его коленках — другой парень. Чужие руки на его шее, их губы слипаются так, что нет ни грамма сомнения, что тут происходит. — …что за херня?! — я полушепчу, полукричу срывающимся голосом. — Майк?! Я вижу — вижу это, но отказываюсь верить. Это же мой Майк! Они отшатываются друг от друга, парень подскакивает, но на него мне вообще насрать. Он хватает свои тапки и вылетает из комнаты, едва не врезавшись в меня. Майк даже не говорит ничего, просто сидит и смотрит, как я захлебываюсь воздухом и начинаю истерить. Все внутри сжимается в один ебаный пульсирующий комок. — Что это, блядь, Майк?! — едва выдавливаю я и даже не замечаю, как сжимаю в руках пакет, превращая круассаны в кашу. — Лукас, ну какого хрена ты так вваливаешься? — недовольно бурчит он, будто это я виноват. — Я?! — от возмущения голос наконец прорезается. — Ты серьёзно, Майк?! Ты серьёзно сейчас?! В коридор уже кто-то выглядывает из соседних дверей, шепчутся, но мне вообще похер — я тут на грани того, чтобы сдохнуть от разбитого сердца. — Слушай, не делай драму, — он встаёт, вытягиваясь во весь рост, смотрит на меня сверху вниз, как на глупого ребёнка. — Мы просто… ну, ты понял. — Просто?! — я задыхаюсь. — Ты сказал, что будешь заниматься! — И буду, — пожимает он плечами. — Но, блядь, мне что, совсем себя ограничивать? — Ограничивать?! — глаза начинает щипать от наворачивающихся слез, голос ломается. — Ты мудак, Майк. Настоящий мудак! — Ой, только не начинай, — он закатывает глаза. — Чего ты хотел, Лукас? Верности, колец, свадебного марша? Слёзы все-таки брызгают на щеки. Я даже не знаю, что именно сильнее — злость, унижение или просто боль. — Пошёл ты, Майк! — мой крик гулко разносится по коридору, наверняка весь этаж слышит. — Хочешь трахаться со всем кампусом? Трахайся! Но я больше не в этом цирке! Пакет, который я все еще сжимаю в руках, уже весь пропитался шоколадной начинкой и выглядит больше как дерьмо, чем как милый символ заботы. Я швыряю его в Майка и резко вылетаю в коридор, хлопаю дверью так, что стены дрожат. Вот и крушение иллюзий, профессор Рассел.