Введение в философию

Лекция 4

Тема лекции: Этика и моральные дилеммы

На следующее утро я просыпаюсь от тупой боли в висках. Башка тяжелая, во рту — ебучая высушенная пустыня, но в груди… легко. Совсем не так, как я ожидал. Не так, как должно быть после расставания. Я больше не с Майком — и оказывается, мне почти всё равно. Даже странно, вместо пустоты я чувствую облегчение, вместо нытья разбитого сердца — тишина и покой. Как будто вытащили занозу, которая так долго сидела под кожей, что я привык к боли. Нихера не помню, что Рассел мне вчера втирал про Майка — но похоже, это сработало. Я лежу какое-то время, тупо глядя в потолок, и пытаюсь вызвать в себе хотя бы каплю жалости. Не получается. Вместо этого в голове всплывает лицо профессора. Его спокойный голос. Его красивые длинные пальцы на фильтре сигареты. Дым, вырывающийся из его — кажется таких мягких на ощупь — губ. Меня бросает в жар. Заебись, только расстался с парнем, а уже думаю о преподавателе. Прекрасное начало новой жизни, Эйвери. Я сглатываю, морщусь от сухости во рту и решаю встать. Фил еще дрыхнет, пускает слюни на подушку. Не помню, что сказал ему вчера, когда вернулся. Кажется, по дороге меня развезло еще больше, и до комнаты я добрался только чудом. Плетусь в ванную и сразу сую голову под кран. Прохладная вода чуть приглушает отвратительную тошноту и сушняк. Пялюсь на себя в зеркало — ну такое, конечно. Глаза красные, весь какой-то помятый, а на шее — ебаный Майк — багровеет этот позорный засос. Сразу думаю — вот блядь, это же Рассел весь вечер имел удовольствие созерцать это убожество. Тяжело вздыхаю. Не хочу даже представлять, что он теперь обо мне думает, после всей этой драмы, что я устроил. Не знаю, как буду смотреть ему в глаза, — но больше всего на свете жажду этого сейчас, если честно. Возвращаюсь из ванной под звон будильника. Фил разлепляет глаза и начинает свой день с приятельского гнобления. — Ну ты и устроил вчера, Лукас, — приветливо шипит он на меня. — Не хочу ничего знать, — отмахиваюсь я, совершая набег на аптечку в поисках алкозельцера. — А я тебе все равно расскажу, — оповещает он злорадно. — Ты приперся уже заполночь, вопил «Я свободен, сучки!» и перебудил всю общагу. А когда комендант пытался тебя утихомирить, полез к нему целоваться, называл профессором и говорил, что он охуенный мужик. Я морщусь и заливаюсь целебным порошком. — Пиздец, — киваю. — И не говори, — довольно поддакивает Фил. Хорошо, что мой мозг заботливо фильтрует такие моменты, выкидывая их в чёрную дыру небытия. Хоть какая-то защита организма. — Ты же расскажешь мне, где был, да? — наконец заинтересованно спрашивает друг. Я коротенько просвещаю его про мудака Майка и про то, что я нализался в баре. Про Рассела не говорю — сам не знаю, почему. Ничего особенного вроде не было, просто посидели-потрындели с преподом, но мне почему-то не хочется делиться этим с кем-то. Даже с Филом.

***

Днем мы приходим в столовку на обед. Фил занимает столик, а я иду на выдачу. И тут Вселенная преподносит мне охуеннейший подарок в виде зеленых глаз, от которых у меня дыхание срывает нахрен. Рассел последний в очереди, и я бегом бросаюсь занять это местечко, пока не пришел кто-то еще. — Как самочувствие, мистер Эйвери? — спрашивает профессор. И вот я опять «мистер Эйвери», хотя вчера эти же самые губы звали меня просто Лукасом. Сука. Я фыркаю, всячески изображая бодрость. — Все отлично, я же пил только чай, — отвечаю. Рассел усмехается, прекрасно зная, какой чай я пил. Очередь проходит слишком быстро, профессор уходит со своим подносом, оставляя меня совершенно неудовлетворенным. Потаращившись немного на его охуительную спину — и фантастическую задницу — я плетусь к Филу, который залипает в телефон. Пусть залипает, я его даже не дергаю, чтобы не отвлекал от мыслей. От мыслей о том, что мне охренеть как сильно нравится профессор Рассел.

***

Суббота, два дня спустя В субботу я проявляю чудеса дружеской самоотверженности и поднимаю себя с кровати еще до девяти, чтобы дойти до кофейни и купить нам с Филом булочки с творогом. Тянуть с этим делом нельзя — булки реально охуенные, и разбирают их моментально. Пока стою в очереди, разглядываю зал — в выходные тут всегда полно народу. И вдруг сердечко ухает вниз — и потом сразу обратно вверх, как на аттракционе. У окна сидит Рассел с чашкой кофе — черный-черный, как я и думал — и какой-то книгой. На нем — твою же мать! — футболка в обтяжку, почти открывающая мускулистые плечи. Пиджак висит на спинке — и я благодарю небеса за то, что в кофейне так жарко! Я покупаю свои булки, заказываю кофе — набираюсь наглости и подхожу. — Доброе утро, профессор, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри у меня всё скачет, как мячик в пинболе. Он поднимает взгляд от книги — и улыбается. — Мистер Эйвери, — кивает мне. — Вы ранняя пташка. — Не совсем, — усмехаюсь я, демонстративно потрясая пакетом. — Просто ради этих булочек стоит вставать. — А я люблю здешний кофе, — отвечает Рассел. — Каждую субботу сюда прихожу — посидеть, почитать. Я цепенею, цепляюсь за это «каждую субботу». Почему он так сказал? Мог бы выразиться как угодно — «часто», «регулярно», «по выходным» — это звучало бы проще, естественнее. Потому что в этом «каждую субботу» я услышал «Лукас, я буду здесь в субботу. Ты знаешь, где меня найти». Как будто это… приглашение? Знаю, что я впечатлительный идиот, и это просто моя фантазия, нелепое желание услышать больше, чем сказано… но я не могу не хвататься за него. Профессор кивает на стул напротив: — Присядете? У меня отшибает дыхание и сам собой открывается рот. Я делаю несколько судорожных вдохов, едва удерживаюсь, чтобы не запрыгать от радости — из груди рвется восторженный визг: «Да! Да! Конечно!» В этот момент Люси зовет забирать кофе — капучино для меня и банановый латте для Фила. Я решаю, что Фил вполне может подождать, беру свой капучино и плюхаюсь на сиденье. Рассел закрывает и откладывает книгу, переключается на меня, полностью впускает в свое утро — и меня сейчас, кажется, тонким слоем размажет по столику от этого осознания. Мой взгляд сразу цепляется за его голые руки, за бицепс, двигающийся под кожей, когда он берет кружку и делает глоток. За губы, на которых остается влага. Он слизывает ее кончиком языка — и у меня без приколов встает. Я понимаю, что профессор просто изучающе смотрит на меня и молчит, — а я выгляжу как полный идиот, шаря по нему глазами. Срочно ищу, на что переключиться — и вижу его книгу. — Что читаете? — спрашиваю, чтобы сказать хоть что-то. — «Парфюмер», — отвечает Рассел и переворачивает книжку, чтобы я мог видеть обложку. — О! — радуюсь, услышав знакомое название. — Я фильм смотрел. Там этот маньяк, который всех нюхал. Жуткая история. Честно говоря, я хорошо помню только один момент — где все переебались на городской площади, но, конечно, не говорю об этом. — Любопытный пересказ, — уголки его губ дергаются вверх. — Но да, в сущности, сюжет такой. — Я думал, у вас что-то… философское, — ляпаю я, не подумав, как обычно, и тут же осекаюсь и неловко улыбаюсь. — Поверьте, Лукас, — хмыкает он. — Зюскинд философичнее, чем половина академических трактатов, что мне приходится разбирать с коллегами. Только там мысли — сухие, а здесь они пахнут, звенят, режут по-живому. Это размышление о человеке, о природе желания, о границах морали. Философия, замаскированная под роман. Он делает паузу, отпивает кофе и спрашивает: — А что читаете вы? Ну вот, Эйвери, пришло время позориться. Хотел бы я выебнуться каким-нибудь модным названием, но правда в том, что читаю я очень мало. И врать бессмысленно — Рассел сразу поймет. — Ну… если честно, не так много, — мнусь я. — В основном фэнтези. Драконы там... Магия... — Фэнтези, — повторяет он мягко. — Значит, вы любите мечтать. Я дергаю плечами. — Может быть. Профессор чуть наклоняется вперед, смотрит на меня цепким взглядом, который проникает, кажется, в самую суть: — В этом нет ничего плохого, — говорит он негромко, запуская лавину мурашек по моей спине. — Иногда полезно позволить себе мечтать. Даже о том, что кажется несбыточным. Я ловлю его взгляд и замираю. Сердце лупит как бешеное. Несбыточное… Да ты сам и есть мое несбыточное, профессор. Взрослое, умное, с голосом, который хочется слушать вечно. Живое, близкое, вот напротив меня — и при этом недосягаемое, как звезда. Нелепое и невозможное. В груди что-то дергает, как будто там зацепили веревку и теперь тянут вперед — к Расселу. И тут в кармане взрывается телефон, и я выныриваю из глубины этих глаз, хотя хотел бы утонуть в них, раствориться, остаться навсегда. Трезвонит Фил — требует свой банановый латте, угрожает умереть от голода, если я не принесу булочки. — Мне… надо идти, — выдыхаю я, почти в отчаянии. Рассел чуть склоняет голову. — Конечно. Хорошего дня, Лукас. Я дожидаюсь новый кофе, стараясь не смотреть больше в его сторону — профессор уже снова погрузился в чтение. Иду к общаге — а в башке настоящий фейерверк. Я всегда быстро загораюсь. Чувства вспыхивают во мне мгновенно, как спичка — ярко и жарко, захлёстывая полностью. Влюбляюсь на раз-два, без предупреждения и без паузы на размышления, и каждый раз удивляюсь, как легко кто-то может завладеть моим сердцем. Достаточно малейшего намёка, едва заметного взгляда или улыбки — и меня уже несёт в водовороте собственных фантазий. В этом нет ни капли логики, ни крупицы здравого смысла — этот поток постоянно выбрасывает меня на острые камни реальности, но я нихрена не могу с этим поделать. Это не выбор, это мой способ существовать. Когда я был с Майком, привязанность к нему отсекала всё остальное надежной плотиной. Я любил его — ну, или думал, что люблю, что в конечном итоге одно и то же. Но теперь, когда он собственными руками развалил то, что было, всё прорвалось. Каждый взгляд Рассела, каждая его улыбка, каждое движение заставляют мое сердце трепетать. И всё, чего я хочу — это дать себе быть втянутым в это чувство, раствориться в нём полностью. Фил, зараза, всегда такое замечает, вот и сейчас косится на меня с подозрением — но легкомысленно позволяет булочкам ослабить свою бдительность. Я шмякаюсь на кровать, кручу в руках стаканчик с кофе, а мозг уже несётся вперёд на всех парах: как, блядь, соблазнить моего профессора? Проблема в том, что я о нём почти ничего не знаю. Даже не уверен, интересуют ли его вообще парни. Да, он вежливо отшил парочку девиц с нашего потока, но это ни разу не аргумент. Может, он просто не хочет студенческих драм. Или они не в его вкусе. Или у него уже кто-то есть. Чёрт его разберёт. Он охотно отвечает на мои вопросы на лекциях, даже когда я откровенно провоцирую, поддержал меня в пабе, предложил присоединиться к нему в кофейне. Я вижу, что он не против общения со мной. Но ведь это, мать его, нормально для хорошего препода: быть доброжелательным, доступным, открытым, да? Мне пиздец как хочется верить, что он выделяет меня, смотрит как-то по-особенному… но я же знаю себя: могу нафантазировать всё что угодно, лишь бы сердце колотилось сильнее. Но если вдруг… если он реально не против трахнуть парня, и — чтобы совсем уж охуеть от такой удачи — именно меня, то все равно остается маленькая проблемка. Он — профессор, а я, как назло, его студент. И здесь уже не только вкусы и желания, но и вполне официальные запреты с ебучими последствиями, от которых мало не покажется. Я тяжело вздыхаю и растягиваюсь на постели. Почему, блядь, все так сложно?

***

Среда следующей недели С самого утра меня немного потрясывает — ведь первой парой сегодня лекция Рассела. Я провожу дохрена времени перед зеркалом, сам не знаю, зачем. Просто рассматриваю себя под разными углами. Радуюсь хотя бы тому, что ебаный засос наконец-то исчез. Стерся, как будто его и не было. Как будто вместе с ним и Майк стерся нахрен из моей жизни. Хоть где-то чисто. Думаю, что мордашка у меня ничего такая, смазливая — но вдруг Рассел тащится по суровым, брутальным мужикам с квадратными челюстями и взглядом хищника. Тогда мои ямочки и кудряшки — полный пролет. Скольжу взглядом ниже. Худой, но не дохлый, скорее, жилистый. Мышцы есть, хоть и не рельефные. На таких, как я, заводятся те, кому по вкусу не масса, а острота ощущений — гибкость, лёгкость, когда партнёр может под тобой выгнуться так, что у тебя в голове зазвенит. И снова боюсь — вдруг Расселу не нравится такой подростковый вайб. — Ты втюрился, — заявляет вдруг Фил. — И не рассказываешь. Он чуть поджимает губы — обижается. — Рассказал бы, если бы было, что, — фыркаю я, даже не отпираясь. — Боюсь, мне там ничего не светит. — Всё-таки профессор? — морщится он. — Так и знал. Фил смотрит на меня со смесью беспокойства и осуждения, как будто я малолетка, сующий пальцы в розетку. — Только не делай глупостей, чувак, — говорит, качая головой. Я не выдерживаю и ржу. Ну блядь, можно было сказать что-то ещё тупее? Я и глупости — вещи неразделимые. Фил тоже усмехается, понимая, что сморозил полную чушь. На этой весёлой ноте мы и топаем на лекцию. Аудитория забита почти полностью, хоть и первая пара. Я не удивляюсь, Рассел — крутейший лектор. У него охуительный голос и реально интересная подача материала. А вдобавок он еще и выглядит как влажная мечта. Приятно провести полтора часа утром в среду, любуясь на красивого мужика. Мы привычно занимаем места в первом ряду. Рассел уже стоит у кафедры, прихлебывая свой кофе и листая конспект. Сегодня на нем светло-серые брюки вместо джинсов, и это — абсолютная катастрофа для моей психики. Они сидят на нём так, что воображение тут же взрывается, как граната. Вроде бы ничего неприличного — просто фигура взрослого мужчины, просто брюки, — но каждый раз, когда он двигается, я вижу намёки на то, что скрыто под ними, и мне, сука, хочется неотрывно пялиться именно туда. В своей дурной голове я уже тянусь рукой — ощущаю под пальцами гладкость тонкой ткани и жар тела под ней. Ласкаю его и чувствую, как он напрягается, отзывается, поднимается. Это даже не похоть — это какой-то разъебанный голод, который скребётся изнутри. Внутри у меня всё сжимается от одной мысли, я заставляю себя отводить взгляд, но глаза снова и снова предательски возвращаются назад. Серые брюки. Легкое движение бедра, когда он меняет стойку. И я уже представляю, как встаю, шагаю к нему… и сразу же получаю отчисление, скандал и заголовок в студенческой газете. Я кусаю губу и утыкаюсь в свой пустой блокнот. Единственное, чего я сейчас хочу — это чтобы всю аудиторию смыло цунами к хуям, оставив меня наедине с профессором и его чертовыми брюками. Рассел откладывает свои бумажки, и все сразу затыкаются, смотрят на него. — Сегодня мы поговорим об этике, — начинает он своим низким, спокойным голосом. — Об условностях и правилах, которые управляют нашими жизнями. Меня тут же прошибает насквозь. Этика, правила — это ведь и про отношения профессора со студентом, да? Он что, меня насквозь видит? Или мне только кажется, что половина его курса построена вокруг моего ебаного искушения? — Когда мы говорим об этике, мы всегда говорим о границах, — продолжает он. — О запретах. Они формируют и поддерживают общество, защищают от хаоса, делают возможной совместную жизнь. Но это не набор готовых догм, а система ориентиров, компас, который помогает решать, что считать правильным, а что нет. Профессор неспешно отпивает кофе и окидывает нас взглядом. — При этом важно помнить: этика — это не закон, — говорит он. — Закон может запретить или разрешить что угодно, вплоть до абсурда. Но этика работает иначе. Она не про наказание, а про внутренний выбор. Закон скажет: «Не делай этого, иначе пострадаешь». Этика спросит: «А если наказания не будет — что ты сделаешь? И сможешь ли потом жить с этим решением?» — То есть если у тебя нет проблем с внутренним голосом, можно творить любую дичь? — спрашиваю я. — Ну, если наказания не будет. Сзади хихикают. — Интересный заход, мистер Эйвери, — отвечает профессор. — Но нет. Даже если вас не ждет статья, общество всё равно накажет по-своему. Репутация, доверие, место в кругу — это тоже валюта. Иногда куда дороже тюремного срока. — Например, за служебные романы? — невинно спрашиваю я. — Закон не запрещает, но в некоторых компаниях за них увольняют. Рассел прищуривается. И смотрит. Прямо на меня. Сердце ухает вниз, потому что я-то прекрасно знаю, какой смысл вложил в этот вопрос. Неужели он понял? — Верно, мистер Эйвери, — произносит он спокойно. — Это хороший пример. Формально нет ничего незаконного, но общество считает это опасным и вмешивается. — Но почему?! — вскидываюсь я. — Если два взрослых человека хотят друг друга, никому от этого не хуже. Почему кто-то левый имеет право решать за них? Это ведь уже не про мораль, а про чужие границы! Мой голос выходит резче, чем я хотел. Вопрос сразу становится слишком личным. Слишком откровенным. Вижу, как Фил обеспокоенно смотрит. Он-то точно понял, о чем я говорю, и теперь нервничает, что выйду за рамки. Рассел же остаётся невозмутим. — Дело в том, мистер Эйвери, — говорит он, — что общество мыслит системами, а не конкретными людьми. Для пары запрет может быть бессмысленным. Для системы — он щит. За ним скрываются опасения: фаворитизм, злоупотребление властью, зависимость подчиненного от начальника, которую не видно снаружи… — Но ведь всего этого может и не быть, — выпаливаю я раздраженно. — И что тогда им делать? Всё равно осудят. — Запреты создаются, чтобы облегчить жизнь большинству, — спокойно отвечает он. И вдруг делает паузу, смотрит прямо на меня. Его глаза цепляют, держат, прожигают до основания, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не отвести взгляд. — Но для конкретного человека вопрос всегда иной. — Какой? — вырывается у меня почти шёпотом. — Стоит ли страх осуждения того, чтобы отказаться от того, чего вы на самом деле хотите? — его голос звучит мягко, но от него мурашки по коже. — Запрет перестаёт быть значимым, если вы понимаете последствия и готовы их принять. Настоящий вопрос всегда не в том, «можно ли», а в том, «хватит ли вам смелости». Он смотрит на меня, в его глазах и уголках губ мелькает насмешливая улыбка. И я не могу оторваться, потому что мне кажется, что это вызов. Что он спрашивает меня: "Ты действительно хочешь?" Твою же мать, мне кажется, что профессор Рассел со мной заигрывает.