Введение в философию

Суббота, два дня спустя Я лежу на спине, задрав ноги. Тяжелое крепкое тело прижимает меня сверху, вдавливает в матрас. Горячее дыхание обжигает горло, мягкие губы терзают нежную кожу. Его член движется во мне в быстром, жадном, необходимом ритме, от которого мозг расползается в кашу, и это так охуительно правильно, что я не понимаю, почему это случилось только сейчас. Дыхание сбивается, я теряюсь, разваливаюсь, не понимаю, где заканчивается плоть и начинается чистое электричество. ещё ещё ещё — Хороший мальчик, — хрипло шепчет Рассел прямо в ухо и вбивается сильнее. Я цепляюсь ногтями за его плечи, выгибаюсь, пытаюсь встретить его движением — и понимаю, что не справляюсь с этим темпом. Каждый толчок со смачным шлепком его паха об мою задницу разрывает меня изнутри сладким мучением, я стону всё громче, захлёбываюсь воздухом, кусаю губу до крови — и он тут же зализывает ее своим восхитительным языком, впивается в мой рот, вламывается внутрь, подчиняет себе полностью. Обвиваю его ногами, пропуская еще глубже. Внутри всё натянуто до предела, каждая клеточка тела трещит от напряжения и упоительной боли. Не хочу, чтобы он останавливался, не хочу, чтобы это прекращалось — пусть вечно берет меня с этой яростью и жаждой, сливаясь со мной в одно целое. Оргазм накрывает мгновенно, дико, бесконтрольно. Я ору от кайфа и кончаю в темноту, чувствуя, как сперма рвётся наружу толчками, пачкая живот, простыню, будто вывернуло наизнанку. Рассел сжимает меня крепче, и я думаю, что прямо сейчас умру от этого счастья. … Резко открываю глаза. Я дрожу, весь в поту, сердце херачит, как сумасшедшее, а член еще дергается. Не могу поверить, что это был просто ебучий сон. Но простыня подо мной как доказательство — влажная, липкая, пахнет спермой. Вот же блядь, обкончался от фантазии как пацан. Я закрываю лицо руками и тихо стону. Чувствую себя бессмысленно пустым без его тяжести сверху, без его твердого хера внутри. Гляжу на часы — и сразу подскакиваю. Суббота! Каждую субботу сюда прихожу — посидеть, почитать. В животе всё сжимается от одного этого слова, и я едва ли не снова готов кончить — только от мысли, что скоро увижу его вживую. И не на чертовой лекции, где я для него всего лишь «мистер Эйвери», один из сотни студентов — а в непринужденной обстановке кофейни, где он зовет меня Лукасом, а между нашими коленями под столом всего несколько дюймов. Я лечу в душ, надеясь, что Рассел не решит сегодня вдруг изменить своей привычке. Прибегаю почти сразу после открытия — самый первый. Люси еще только завязывает фартук — таращится на меня удивленно. — Эйвери? Чего так рано? — По тебе соскучился, — хихикаю я. — Всю ночь не спал, думал о твоих глазах. Люси фыркает и швыряет в меня пустым бумажным стаканчиком. — Идиот. Ты один сегодня? Я, конечно, мечтаю, что нет — но спрашивает она не про того, про кого надо. По какой-то совершенно непонятной мне причине Люси сохнет по Филу. Во-первых, по чему там вообще сохнуть? А во-вторых, он, кажется, вообще не интересуется «этими нашими любовными глупостями», ему бы только учиться. Я лично считаю, что задорный перепих с такой девчонкой как Люси только открыл бы Филу чакры, но он к моему экспертному мнению глух. Она тоже скромничает и инициативу не проявляет, так что я в это целомудренное болото не лезу. — Угу, — киваю. — Пришёл о жизни подумать в тишине. — А-а, значит, пофилософствовать? — тянет она самым невинным голосом. — Чё? — сразу настораживаюсь я. — Ну, неделю назад ты тут с Расселом сидел, — ухмыляется Люси. — А он, между прочим, каждую субботу приходит. Вот же сучка глазастая. Но значит, профессор не соврал — действительно бывает тут. Я прищуриваюсь. — Просто лекцию обсуждали, — бурчу. — Да ладно, — фыркает она. — Ты ж на него как на чизкейк смотрел. — Ага, — отзываюсь я. — И он такой: «Сначала напиши три реферата по этике, потом, может, дам попробовать кусочек». Люси прыскает и отмахивается от меня. — Ты неисправим. Я усмехаюсь в ответ, но внутри неприятно ёкает. Черт, неужели это настолько заметно со стороны? Беру самый большой кофе и занимаю тактически выгодную позицию с видом на дверь, как настоящий разведчик. Люди начинают заходить — некоторые берут на вынос, другие садятся тут. Зал потихоньку заполняется, а я продолжаю сидеть. Чувствую себя идиотом, на самом деле. Ведь если он придёт, то, наверно, сразу поймет, что я его караулю. А если не придёт… Рассел заходит, и я резко отворачиваюсь к окну, глотаю свой капучино — типа просто так тут сижу, ни разу не его жду. Проходит к кассе, берет себе кофе, я отчаянно скашиваю глаза следом. Дожидается заказа — и идет прямиком ко мне. Сердце восторженно подпрыгивает до самого горла. — Доброе утро, Лукас, — говорит он с легкой улыбкой. Я поднимаю глаза, будто только сейчас заметил. Боже, Эйвери, да ты актёр года, держи «Оскар». — Профессор, — выдыхаю с трудом. — Можно? — спрашивает он и ставит стаканчик, не дожидаясь ответа. На моем лице растягивается глупая ухмылка, а в животе натуральные бабочки порхают. — Конечно, — киваю так резко, что чуть не опрокидываю свой кофе. Рассел садится напротив. Стол внезапно становится слишком маленьким, расстояние между нами — преступно близким. — Рано ты сегодня, — замечает он. — За булочками? Я сначала на автомате киваю, потом понимаю, что не хотел, и мотаю головой. Соберись уже, придурок. — Нет, просто… проснулся рано… кошмар приснился. Ну такой, эротический, ага. Кошмарно охуенный, вот бы в жизни так. Он усмехается. — Ой, — спохватываюсь я. — Вы же наверно почитать хотели? Блядь, Эйвери, да что с тобой?! Он сам к тебе подсел, не для того, чтобы читать же. Он поднимает бровь. — Я бы предпочел поболтать с умным человеком, — говорит с легкой насмешкой. — Почитать всегда успею. Я краснею, кажется, до самых кончиков ушей и спешу доказать, что он ошибается: — Эээ… Никакой я не «умный человек». Рассел улыбается шире и явно наслаждается моим смущением. — Вы и правда каждую субботу сюда приходите? — спрашиваю раньше, чем успеваю подумать, чтобы перевести тему. Браво, Эйвери. Если он вдруг ещё не догадался, зачем ты тут сидишь с видом на дверь, то теперь уж точно всё встанет на места. — Обычно, да. — отвечает он спокойно. — Привычка. Маленький ритуал. То же место, тот же кофе. — Разве это не скучно? — вырывается у меня. — Одно и то же каждую неделю. — Наоборот, — говорит. — Постоянная погоня за впечатлениями быстро обесценивает их. А привычный порядок — он как якорь. С ним можно выдержать любой шторм. Он задумчиво улыбается, а я смотрю. Как бы я хотел быть твоим ритуалом. Твоим якорем. Сидеть вот так каждую субботу. Каждый день. Смотреть в твои восхитительные глаза, от которых у меня в животе искры, и разговаривать о всякой ерунде. От этой мысли мне становится жарко. Мы говорим обо всём и ни о чём: о привычках, о кофе, о том, что погода портится и скоро начнется настоящая осень, о музыке, которая играет тут фоном. Разговор идет легко, без запинок, как будто мы давно знакомы. Но я хочу знать больше, намного больше. Есть ли у тебя семья? Девушка, парень — кто-то близкий? Ты вообще… можешь хотеть парня? А меня? Что ты обо мне думаешь? Отличаешь меня от сотни других своих студентов? Можешь ли смотреть на меня так же, как я смотрю на тебя? Я всё время ловлю его взгляд и жадно ищу хоть тень чего-то большего, чего-то личного. Иногда мне кажется, что в его глазах теплее, чем должно быть. Иногда — что я всё придумываю. Он такой открытый, внимательный, расположенный, так легко общается со мной. И я не знаю: это его характер? Он со всеми так? Или всё-таки между нами что-то есть? Украдкой разглядываю его. Черные волосы с едва заметной сединой на висках. Сколько тебе лет? Тридцать? Сорок? Я ведь, наверно, кажусь тебе глупым пацаном. Легкая щетина — а на лекциях всегда гладко выбрит. Но так намного лучше, по-настоящему. Красивые ладони с длинными пальцами на столе. Я с трудом сдерживаю себя, чтобы не протянуть руку и не коснуться его. И в то же время сижу, скрестив ноги, чтобы он не заметил, насколько я возбуждён просто от того, что он рядом. Меняю позу, пытаюсь устроить поудобнее, и — черт! — коленом задеваю его колено под столом. Совсем чуть-чуть, скользнув по ткани брюк — всего-то секунда. Но этого оказывается достаточно, чтобы меня переебало с ног до головы. Внутри всё переворачивается. Сердце срывается в бешеный галоп, дыхание рвётся, в груди поднимается волна паники. Твою же мать, Эйвери, это же просто случайность, просто колени, ничего особенного — но моё тело реагирует так, будто я его поцеловал. Мгновенно отдёргиваюсь. — Извините, — выдыхаю почти шёпотом. Голос звучит виновато, как будто я только что признался в преступлении. На мгновение мне кажется, что в его глазах что-то меняется. Совсем чуть-чуть, едва уловимо, как будто тень накрыла и сразу сошла. Я не успеваю понять, что это, — выражение гаснет, и он снова становится прежним, спокойным, собранным, будто ничего не произошло. А я сижу, вцепившись в пустой стакан, как в спасательный круг. — Думаю, пора идти, — спокойно говорит Рассел через пару минут. Киваю, и мы поднимаемся. Я всё ещё горю, сбитый с толку, не в силах оторваться мыслями от этого дурацкого соприкосновения коленей. Сердце бухает где-то в горле. Я почти не замечаю, как иду, — и неловко сталкиваюсь с девушкой в проходе. — Ой! — взвизгивает она, и кофе из её стакана выплёскивается прямо на меня. — Бля… — я машинально отшатываюсь назад, мысленно прощаясь со своим любимым белым свитером, и вдруг понимаю, что уперся в кого-то спиной. Профессор. Его руки ложатся мне на плечи автоматически, крепко, уверенно, удерживая, чтобы я не завалился. Пальцы чуть сжимаются — не сильно, но достаточно, чтобы меня порвало на куски. Я перестаю думать о свитере. Перестаю думать вообще. Стою, прижатый к его твердой груди, и это слишком. Меня трясёт, словно ток прошёл по позвоночнику. Дальше все происходит без моего участия — тело реагирует само. Я чуть подаюсь назад бедрами, прижимаясь к нему до конца, притираясь задницей к его паху. Слышу удивленный выдох, чувствую поток горячего воздуха, обжигающий ухо. И замираю. Потому что у него стоит. Меня накрывает восторг — безумный, сладкий, дикий. Это значит… это значит, что он тоже! Что я не всё придумал, что всё это время — не только я. Девушка ахает, извиняется, суетится, а мне плевать. У меня сердце грохочет в ушах, как барабан. Я весь — в этом оглушительном открытии. В этом миге. В том, как сильно я этого жаждал. Но в следующую секунду руки исчезают. Рассел резко отстраняется. Будто опомнившись. Будто обжёгся сильнее меня. Он бросает на меня обеспокоенный взгляд и почти сразу уходит, пробормотав что-то — я не понимаю, что. Я вообще ничего не понимаю, кроме одного. Остаюсь стоять, ошарашенный, дрожащий, мокрый, а рядом девушка виновато хлопочет, протягивая салфетки. — Всё нормально, — говорю я ей и улыбаюсь, хотя внутри у меня всё дерёт. — Правда, не переживай. А сам всё ещё чувствую фантомную хватку его пальцев на своих плечах.

***

Весь день я бесполезен. Тупо пялюсь в ноут, но толку — ноль. Пытаюсь делать домашку, но буквы плывут перед глазами, задачи кажутся какими-то бессмысленными каракулями. Я читаю одно и то же предложение по десять раз — и всё мимо, ни одной мысли в башке. Потому что мысли там только об одном. Рассел. Его потемневшие глаза. Его ладони на моих плечах. Тепло его тела за моей спиной. Сладкий выдох за ухом. И то, что я почувствовал ниже. Я аж вздрагиваю от воспоминания. Нет, это точно не глюк. Его член был твёрдый. Стоял. Стоял, мать его, когда я прижался. Это у вас пистолет в штанах или вы так рады меня видеть, профессор? Я нервно смеюсь сам с собой. И тут же снова накрывает, словно волной безумия. А если бы он не ушёл? Если бы остался? Если бы взял меня за руку, вывел наружу, куда угодно, хоть в ближайший темный угол — и там уже не пришлось бы притворяться, что это случайность? Я представляю, как оборачиваюсь, как ловлю его взгляд… как он, вместо того чтобы отшатнуться, берёт меня за затылок и тянет к себе. Как его рука сжимает мою шею, а член тянет ткань брюк, вдавливается в мой живот, и я весь — в этом ощущении. Господи, я целый день думаю о его члене. Ну класс. «Привет, я Лукас Эйвери, второкурсник, и мой главный академический интерес — хер профессора Рассела. Хотел бы написать курсовую на эту тему». Я откидываюсь на спинку стула, зажмуриваюсь, грудь сжимает, распирает изнутри, а в паху ноет так, что пиздец — терпеть невозможно. — Да пошло оно, — выдыхаю я. — Нахер домашку. Я иду в душ, закрываю за собой дверь. Скидываю одежду, открываю воду — и уже через минуту сжимаю себя рукой, дрожу всем телом. В голове только он, он, он. Его голос, его руки, его запах. Я представляю, как он заходит сюда, прямо сейчас, и видит, что я дрочу на него. — Какой вы, оказывается, грязный мальчик, мистер Эйвери, — прищуривается лениво, прожигая меня до костей. Подходит и встает сзади. Я подаюсь назад, впечатываюсь спиной в его грудь, притираюсь задницей к твердому члену. Но теперь он не убегает, а наоборот сильнее прижимается, словно говорит: да, это из-за тебя, это для тебя. Его пальцы ныряют в мои волосы, крепко хватают их, тянут назад — и я прогибаюсь со сладким выдохом. Вторая рука ложится на мою, сжимает, заставляя дрочить быстрее, грубее, жёстче. Я уже дергаюсь в пальцах, дыхание сбивается, и в голове только одна мысль. Возьми. Возьми меня. Его губы касаются уха, и он тихо, хрипло говорит моё имя: — Лукас. От этого одного слова я кончаю с громким стоном в собственную ладонь, тяжело прижимаясь к кафелю. Стою, задыхаясь под шумом воды, с распухшей от жара жадной мыслью: Мне этого мало. Мне нужно гораздо больше.