Предъявы

      Витя открывает глаза и ещё долго пялит на трещину в стене. Вот чётко прям над ним, что расходится двумя полосками в разные стороны.       В это же время ему на ухо жёстко храпит Тоха.       Вообще-то чужой храп Витя на дух не переносит. Одного храпа Санька и Соньки (она иногда похрапывала в детстве) — наслушался. Но, что удивительно, даже если Тоха и нет-нет да свистел носом в ночи, Витя не проснулся ни разу. И прямо сейчас, лёжа в солдатской позе с хмурым видом, недоволен был больше не звуками, а тем, как удобненько сложил на него свои конечности Антон. Хотя Витя его предупреждал.       Поборов первичное желание сбросить с себя копыта и удушить гада подушкой, Витя клонит голову и смотрит на чужой глупый ебальник.       Очень глупый ебальник.       Отворачивается обратно к трещине.       Красивый, сука, глупый ебальник.       Путём нехитрых манипуляций — придерживая за локоть и осторожно смещая с себя чужое колено — он бесшумно выгребает из этой ловушки одеяла и тела. По квартире перемещается тихо, почти не издавая звуков. Ни завтраков, ни водных процедур — ничего из этого Вите не надо, чтобы продолжить... существовать.       Он находит свои мокрые треники, что полночи провалялись в барабане стиральной машины, и ворчливо мычит себе под нос, пока натягивает те в глухой безысходности.       После этого возвращается в комнату за телефоном и ключами. На пачку сигарет долго и задумчиво смотрит. В итоге тоже забирает.       И уже перед самым выходом оставляет одну сигарету на тумбе в прихожей. Тохе они, вроде, понравились.

***

      Первым делом в квартире матери он избавляется от штанов (ляжки у него замёрзли так, будто на улице уже лютый мороз), и только после этого начинает соображать нормально, даже заходит на кухню, обосновавшись рядом с братом. Лёха — пташка ранняя.       — Где был? — спрашивает тот.       — Проветривался, — отмахивается Витя, мешая сахар в кружке чая.       — А на шее что?       Блядь. Ему явно нужен намордник.       — Это тебя так «проветрили»? — усмехается Лёха, не дождавшись ответа.       — Доебаться хочешь? — кивок выходит не такой внушительный, как обычно.       — Да нет, просто. Хотел тебя подколоть, думал, может хоть улыбнёшься, а то вчера такой пиздец был. И фиг знает, сколько нам об этом пиздеце ещё вспоминать придётся.       Витя рвано кивает. Лёха прав, хер знает, сколько им ещё об этом вспоминать придётся. Остаётся только надеяться, что Сонька даст показания и какие-то знакомые Вохи смогут повлиять на то, чтоб Колю, этого ебаного мудака, упекли куда-нибудь и никогда больше не выпускали.       С этой мыслью Витя возится целый день, пребывая в какой-то сомнительной и неприятной цепочке событий: вот Воха выходит из комнаты, усталый и разбитый, вот Воха уже садится за руль, расспрашивая Витю о подробностях их вчерашней стычки с Западными, а вот Воха судорожно курит в компании какого-то мента, возвращаясь к волге, в которой отсиживается Витя, не с самым обнадёживающим выражением лица.       Дверца за ним захлопывается, и Воха с долгим мычанием потягивается, вцепившись в баранку руля.       — Чё сказали? — интересуется Витя нетерпеливо.       — Ничё хорошего, — туманно отвечает Воха, молчит ещё пару секунд и продолжает. — Короче, выпустили ублюдка.       Витя аж садится ровней. Голос у него такой же спокойный, но лицо в этот раз подводит:       — Что?       — Выпустили, — повторяет Воха более напряжённо. — Выкупили.       — А так вообще можно, блядь?       — Когда у тебя есть бабки и связи — можно вообще всё.       Мотор тарахтит, но будто не слышно его — в салоне повисает вязкая тишина, от которой закладывает уши. Витя смотрит в лобовое стекло, а перед глазами всё плывёт, как сквозь туман.       — Мы ж его… — Витя заикается, язык цепляется за зубы. — Мы ж его поймали.       — Да, поймали, — напряжённо бросает Воха, и от этого «поймали» холодом прошибает.       — А теперь он снова на свободе, — мысль повисает в салоне так, что даже двигатель начинает работать ровнее, будто сам к ним прислушивается. — Вдруг он придёт за нами? За мной. За Сонькой… — «за Тохой» остаётся за зубами.       — Да, Вить. Так и будет. Такие не успокаиваются — вцепятся, точно клещи — и держат, пока ты не отравишься. Нам надо район поднять, — и взгляд на Витю косит, припечатывая последней фразой. — Тебе надо район поднять.       Ему надо район поднять. Ему надо. Поднять. Ебучий. Район.       А ему не хочется.       И признать этого Витя не может, потому что так Воха сказал.

***

      — Короче так, — орёт Воха с лавки толпе пацанов. — Вчера гнида Витину сестру в тачку закинул и увёз, поступил как отморозок. Вы, наверное, в курсе — двоих у нас уже уложили. И есть ощущение, что это тот самый. Нам щас метаться нельзя — надо вместе быть, как банда, как семья, прикрывать друг друга и наказать ублюдка. Менты глаза закрыли — так пускай знают, что мы сами разберёмся. Мы — пацаны — мы, сука, львы, а не трусливые котята. А вы стоите, блядь, позорники, носы повесили — вас ещё и отпиздили западные. Кто вообще додумался нож на разборку притащить, а?       — Паша, — выкрикивают из толпы.       Воха щурится, сканируя бритые головы.       — Где он?       — Так под домашним арестом… как Витя и велел.       Витя стоит в тени, руки в карманах, лицо — как отлитое. Сердце медленно стучит, будто вся накопленная усталость на этот ленивый темп накладывается, делая его глубоко равнодушным к происходящему.       Ему действительно не до всей этой темы сейчас — у него внутри какой-то непрошибаемый Красноярский холод. И руки почему-то ледяные, хотя на улице жара.       — Ладно, раз так Витя велел, — продолжает Воха. — Пизды Цветомузыке от меня отдельно передайте, — а дальше под нос себе шипит. — Додумался же…       — Но он прав был!       Толпа взрывается руганью и Воха её пресекает, вскинув ладонь. Эту же ладонь вытягивает, оставляя один лишь палец, что указывает в сторону высказавшегося.       — С хуя ли? — просит Воха пояснить за базар.       — Пашка за наших пацанов полетел! Их забрали и судили там в одно рыло, ни за что, а Витя нихуя не сделал и не сказал, чтоб этого пидераста Иуду на место поставить!       Очередная волна возмущения всколыхнула местные своды так, что брызги достигают Витю. И он буквально очухивается. Смотрит на пацанов, рычащих друг на друга волками, будто чужие, будто и не провели бок о бок столько лет.       Так у них никогда раньше не было… всегда братанами были.       А Витя взял и всё похерил. И братство это просрал. Не Иуда, не Пашка, даже не Коля, а он — Витя.       — Ало! — рычит Воха, спрыгивая с лавки и двигаясь на толпу, что автоматически замирает и прислушивается. Рефлексы ещё работают. Когда царь вещает — свита вникает. — Щас вы ваще не о том базарить должны! Щас наша задача одна: не дать говну повторить то, что он сделал вчера. И разобраться с убийствами, вот я о чём. Сегодня сестра Вити, завтра мать Сани, послезавтра чья-то девчонка или жена. Мы все в одной лодке и выгребать должны вместе, а не цапаться из-за еблана, что наши понятия на хую провернул. А если б кто из Западных нож втихую притащил — вы б кого уработать хотели — Иуду или мудилу с ножом?       Пауза. Кто-то хмыкает, кто-то выдыхает, кто-то кивает. Вожак — это теперь не Витя, а Воха — к ним вернулся их настоящий лидер.       — То-то, — подкрепляет свою речь кивком головы. — Башкой думайте.       Воха движется вперёд и толпа расступается.       Любоваться этим обходом Вите отведено недолго, как только Воха заканчивает первичный осмотр собравшихся, то кивком головы подзывает его к себе. И Витя идёт.       Понимает, что отводить взгляд нельзя, даже когда некоторые смотрят на него с испытывающим прищуром или неприязнью в открытую. Он должен смотреть в ответ, хотя кожу на затылке и покрывает холодный пот.       В процессе он даже проёбывает момент, когда это показательное выступление заканчивается и Боря бьёт его по плечу.       — Слышь, — говорит, — а чё там с машиной?       Витя смотрит на него как идиот. Смотрит долго, будто забыл, как Борю зовут. Затем пихает руку в карман и достаёт визитку, протягивая ему.       — Там что-то с… стоимостью, короче, в двадцатку выйдет или больше.       — А, ну, нормально, думал хуже будет, — хмыкает тот, зажимая в зубах фильтр и разглядывая визитку. — Тачку у них оставил?       — Да.       — Сказал, чтоб ремонтировать начинали?       — Нет.       — А чё так?       — Не знаю…       Воха уже где-то впереди, даёт указания, толпа гудит, как улей, а Витя стоит, будто ноги его в асфальт вросли. Всё размывается. Слова Бори превращаются в гул, словно кто-то радио крутит. Лица вокруг тянутся и сжимаются, становятся то слишком близкими, то совсем чужими, как на экране старого телевизора с помехами.       Он ловит себя на том, что рот открыт, а воздуха внутри нет. Кажется, ещё миг — и просто рухнет.       — Вить, ты чего? — Боря встряхивает его за плечо.       — Не знаю, — повторяет он внезапно севшим голосом.       Толпа продолжает шевелиться, смеяться, курить, а для Вити всё это будто за стеклом. Каждое слово разлетается осколками и бьёт в виски. Земля под ногами качается, как палуба.       «Сделай вид, что всё норм», — мелькает мысль, — «не показывай».       — Ща я им наберу. Сгоняешь, заберёшь? — выдёргивает Боря, когда уже тянет трубу к уху и зажимает плечом. — Или ты с Вохой сегодня будешь топтать район?       На удивление, Витя отвечает довольно твёрдо:       — Заберу.       Что угодно, лишь бы поскорее съебаться отсюда.