Предъявы

      Не успевает он более-менее очухаться, как в лицо прилетает струя воды. Тоха только глаза жмурит, а после мышцы лица расслабляет, тупо подставляясь.       — Тазик дать или сойдёт?       Он обтекает, даже когда Витя разворачивается; лениво разлепляет один глаз, тот, что больше похож на человеческий, и чувствует, как медленно, но верно бровь над ним ползёт к линии роста волос после тупого вопроса.       — Ага, на башку его тебе надену, чтоб хуйни не нёс, — комментирует в привычной манере.       У Антона только что вся система координат пошла по пизде. Сломалась, обнулилась, а лысый вредничает.       Он перехватывает душ и поднимает над головой, стараясь хоть как-то прийти в себя. Косится взглядом на выкарабкивающегося Витю и его манипуляции с полотенцем, ненавязчиво отличая оставленные Тохой следы на фоне чужих синяков. Кажется, он мог бы заниматься этим вечно, ну, пялиться на Витю. И наверняка бы продолжил, если б хват под челюстью не отвлёк.       — И хули ты смотрел, — чеканит Витя, упираясь взглядом в его. — Дохуя бессмертный?       Тоха смаргивает воду и слегка приоткрывает рот, выпуская натёкшее.       — Въеби, — шепчет, гипнотизируя глаза напротив, будто бы бросая вызов, потому что Тоха совершенно точно понял, что смотреть не перестанет, даже под угрозами расправы. Оно того стоит.       Витя цокает и коротко бодает Тоху обратно в ванну, а сам выпрямляется.       — Жопу мой, а я треники искать, — и уже в дверях, — у тебя же есть треники?       — Я похож на того, у кого есть треники?       Последнее брошено со смешком, а Тоха уже вовлёкся в водные процедуры основательно, только сейчас понимая, что поврежденные запястья буквально горят от контакта с водой, а тело шевелится едва ли не со скрипом.       Он полощется ещё пару минут, прежде чем обрубить воду и вспомнить, что лысый уволок единственное полотенце. Разумеется, ждать, пока лишняя влага сама испарится, никто не собирается; Антон стряхивает воду с волос, точно дворовая псина, вылезшая из озера, а после выбирается из ванны.       Шлёпает босыми ногами в сторону комнаты, оставляя после себя мокрые разводы. Но не успевает заползти в шкаф за новым полотенцем, как отвлекается на внешний вид Вити. Протяжный свист срывается с губ моментально.       — Блядь, как знал, что рано или поздно этим тачкам найдётся применение, — кивает на свои же трусишки, которые Витя примерил, и вытягивает с полки махровую ткань. — Сфоткать дашь на память?       — Обойдёшься.       У-у, какой суровый. Так и не скажешь, что стонать умеет.       Тоха сперва накидывает полотенце на голову, бегло ероша волосы, следом — небрежно обтирается целиком, и только потом ныряет в ящик с нижним бельём. Тут же находит глазами вытащенные и забракованные, видимо, Витей шорты с цепями и любимую подранную футболку; всё сюда, Витя как знал, что Тохины луки ограничиваются лаконичным «чё первое выпало из шкафа, лишь бы с металлом».       — Как ты себя чувствуешь? Ничего, эм… — внезапно звучит вопрос, уже не нуждающийся в ответе, стоит получше лысого рассмотреть, но Тоха продолжает. — Не болит?       Он ведь понял, что Антон имел в виду? Понял же? Тоха надеется, что да. Но избегая неловкости, возвращается в коридор, улавливая отголосками Витин голос, роняющий что-то вроде «пойдёт».       В ванной Тоха сперва потрошит шмотки, вытаскивая из всех карманов содержимое: телефоны, сижки, зажигалки, полупустую пачку мятной жвачки и прочую мелочь, что они таскают с собой. Гора вещей летит в стиралку. Пара кликов — окошко барабана заполняется водой. Убрать бы ещё лишнюю воду, да сил нет, и... всё болит. Лишь бы с утра соседи не пришли передать "салют", а то к уже имеющейся аллергии на Ауди у него появится и на соседей тоже.       Он возвращается в комнату, скидывает всё на кровать и останавливается напротив Вити. Рассматривает того сверху вниз и, сохраняя на лице выражение депутата госдумы, ловит морду напротив в ладони. Душит в себе улыбку, когда сдавливает чужие щёки, явно испытывая чужое терпение.       — Есть хочешь? Мишленовских звёзд не обещаю, но бутер слепить могу.       — В пизду твою жратву, — отзывается, словив самый неудачный тайминг в своей жизни, потому что сразу после этой фразы следует долгий и жалобный вой Витиного желудка. Видит Бог, не заржать в этот самый момент Тохе далось титанических усилий; красноречивый взгляд сползает с лица напротив и тянется аж до солнечного сплетения. Витя морщится, будто в говно наступил, и смахивает с лица Тохины руки. — Ладно, — говорит. — Один бутер.       Таким Макаром они пилят на кухню, и Тоха не забывает захватить с собой найденные сижки.        Клацает по выключателю и шарится в холодильнике, вытаскивая набор для сборки. Шуршит фантиками от сыра, гремит ножом по доске, честно говоря, не стараясь оттяпать от колбасы идеально ровные кружочки.       Тоха почти сутки не спал, да ещё и нервную систему его буквально через блендер пропустили, выплюнув обратно ему же в черепушку, мол, сам разберёшься, что тут как.       Туда же, в бутерброд, Тоха обдирает салатные листики, плюхает мазик на хлеб и, тяп-ляп, шедевр готов.       Мамка бы за такие приколы ему башку оторвала, обещал же следить за собой. А по факту что получается? А получается пока только увечья собирать и вляпываться по самое не хочу.       Недолго думая, он двигает доску с бутерами в сторону Вити, позволяя себе рассматривать того в открытую. Теперь ведь ему можно пялиться?       К слову о «можно». В Антохиной голове вопросы плодятся, как кролики, и вот-вот буквально начнут выводить там новые мутировавшие виды. Что вообще можно? И что теперь будет? И как? Антон тащит с чужой пачки очередную сигарету, прикуривает от голубого огонька конфорки и дёргает скрипучую форточку.       — Почему твоя хата как притон? — спрашивает Витя, хотя от него вопроса сейчас Тоха ждал меньше всего. Он вообще выглядит крайне отрешённо, стоит у стены и за бутербродом тянется, только когда Тоха ему их на доске подаёт. — Твоя вообще или снимаешь?       — Теперь моя, раньше бабке принадлежала, — он зачесывает влажные волосы назад пятерней и на эту же руку опирается на край стола, продолжая разглядывать лысого. — Сам ты притон, ремонт так-то не за два дня делается, — фыркает со смешком; с виду ж притон и есть.       — А ты тут и не два дня отдыхаешь, — отбивает Витя и тянет бутер в рот. Морщится недовольно, будто вкус не зашёл. Вообще-то ему сейчас любая соринка должна в пустом желудке ощущаться, как витаминка, а он выделывается. Забавный такой.       Тоха тянет дым, к которому привык, кажется, уже больше, чем к дыму собственных сигарет, и выпускает тот с задержкой. Думает.       Под окном стоят две тачки, напротив хата Витиного другана. Одно с другим сложить — хуйня получается. Тянет дым усерднее. Шестерёнки в голове скрипят и напряженно крутятся, морда у Тохи напрягается. Он закусывает своей щекой, вместо того, чтобы присоединиться к позднему ужину.       Его мотает из двух крайностей: а что будет, если кто-то узнает, и до чего же хочется обнимать этого придурка. Пепел с кончика сигареты падает на пол, а Тоха, сломав себе все остатки извилин, зажимает сигарету в зубах. Освободившейся рукой берёт чужое запястье и тянет в свою сторону, чтоб без лишних слов ткнуться лбом куда-то в плечо. Что с лысым могут сделать за такую мелочь? Выдох выходит тяжёлым и шумным. Кончики пальцев соскальзывают по коже, мажут по пересечению чёрточек на ладони, и вклиниваются между пальцами Вити.       — Ты не представляешь, как стрёмно думать о том, что с тобой может что-нибудь случиться, — бормочет неразборчиво, — очень, очень стрёмно.       Тоха специально глотает буквы и впечатывает слова в свою же майку, которую Витя нацепил и которая так на нем уместно сейчас смотрится.       Почему-то признаться в собственных страхах куда сложнее, чем повернуть голову и, прижавшись уже щекой, продолжить транслировать остальные мысли, заполняющие черепную коробку, точно единственную маршрутку в час пик.       — Ты мне тоже... Даже слишком. Я теперь пидор, да?       — Местные считали тебя пидором ещё до того, как ты член в руки взял, так что какая теперь ваще разница, — отмахивается Витя почти бережно и рукой бегло скользит по Тохиной макушке, но так, будто это не он по голове гладит, а кто-то другой.       Честно говоря, Антону плевать на чужое мнение. Оно его волнует примерно никогда, а может и того реже. Просто... с кем он ещё личными переживаниями на этот счёт поделится? С соседом? Стрельнёт у Соньки юбчонку покороче — и в путь. Ага, да. Щас, шнурки только погладит.       — Да и что за херня вообще, а? — продолжает Витя. — Ты, вроде, послушанием не отличался, да и шмотки, как ты уже сказал, «наши» тебе не идут. Вон, целый шкаф барахла гейского, брелки эти, как у девки, ещё небось крем для лица где-то валяется, а может чё и похуже. И ебёт ли это тебя? Да нихера. Ебёт ли это меня?..       Витя резко замолкает. Чужая осечка сопровождается почти оглушающим треском. Тоха поднимает лицо и без усилий находит чужие глаза.       «А тебя, видимо, это ещё как ебёт» — так и вертится на языке, но Антон молчит.       — Почему машины? — Витя мычит, ворует из пальцев Тохи сигарету и одной короткой и вместе с тем мучительно долгой затяжкой докуривает её до конца, не разрывая зрительного контакта. Возвращает — пихая Тохе в губы. — В кровати расскажешь, — и выдыхает дым, направляясь обратно.       Уже в комнате Витя обессиленно сгребает их барахло в ладоши и швыряет на тумбочку. Затем отбрасывает край одеяла и валится на матрас с болезненным мычанием, укладываясь поудобней.       — Пока мелким был, бате помогал, — уставший голос звучит ещё в дверях. Тоха задержался, пока всё убирал на кухне. — А пока батя был на службе, мамкину разбирал и собирал. Интересно было ковыряться в этом, плюс, когда впервые соседу рассказал, что с его девяткой не так, он мне целую коробку киндеров припёр, мол, так бы на бабки развели, — он шарахается по комнате, как прибитая муха; приоткрывает окно, задёргивает шторы с какими-то стрёмными подсолнухами. Бабуля, кажись, их для вида держала, потому что первые лучи солнца в ебучку Тохе ударяют даже сквозь ткань.       Он находит взглядом свой телефон и, сложив кое-что на букву "х" на гору уведомлений, падает рядом с лысым. Ёрзает, дёргает ткань одеяла, удобнее впечатываясь в подушку.       — Даже не думай закинуть на меня ногу, — бубнит Витя. — Я — точно не пидор.       — Ты точно еблан, спи, — отрезает, закидывая на того руку; даже ближе к себе сгребает, чтоб удобнее носом куда-то в шею уткнуться и засопеть. Покрепче злыдень уснёт — и ногу, и голову, и вообще всеми конечностями Витю облепит. Но это будет сюрпризом. — Нам к врачу, завтра, так что весь день дрыхнуть не дам, — напоминает Тоха, коверкая слова протяжным зевком; мамке надо будет набрать, чтоб тётю Олю предупредила, историю поубедительнее придумать… Ебучий случай, как ему это всё дорого.