Ты больше не один, мальчик мой!

      Привык ли я, спросит тот, кто читает это произведение? Конечно, мой ответ — да. Если человек привыкает ко многому, то я уже не был человеком. Живя с Кролоками, я видел столько, что и не перечесть.       На мой взгляд, с нами поступили ещё гуманно, и то только из-за того, что я приглянулся «белокурому демону». Нас не убили сразу, как ведут на убой свиней, и не игрались до последнего, когда жертва, попавшая в наши руки, начинала понимать неизбежность своего положения, когда наши клыки уже держали её мёртвой хваткой.       Таких отчаянных, как мы — охотников на вампиров, мне больше не удавалось встретить, хотя один раз к нам заехал лютеранский пастор. Но он, будучи человеком не далёким по уму и совершенно далёким от Бога, про него, может, и вспоминал только на своих проповедях перед внимающей его словам паствой, а сам тем временем мечтал получить кров в доме какой-нибудь вдовушки, и особенно хорошо, если у этой женщины была хорошенькая дочь лет так шестнадцати.       Наверное, пребывание в замке делало меня черствее и бесчеловечнее к страданиям живых. Здесь не было места жалости, потому что вечная жажда не давала забыть мне, кем я являюсь.       Герберт не оставлял попыток сблизиться со мной, надеясь, что лёд между нами тронется и я приму его. Увы, его запах был слишком приторным, как и его поведение, и парфюм, которым он так дорожил. Он смирился только тогда, когда в нашем замке появился молодой художник.       Мальчик был полон радости жизни, он сбежал из опеки богатых родителей, ища переключения. У него были стремления стать новым Микеланджело или, на худой конец, сравниться с Караваджо. При этом он использовал не типичные античные образы, а мрачные мотивы, присущие готике. Мне его картины казались сочетанием несочетаемых деталей, которые выглядели нелепо. Не судите меня строго: я был всего лишь ассистентом учёного, поэтому был очень далёк от искусства. Хотя то, как рисовал изредка граф, меня занимало. Он мог стоять почти неподвижно, как статуя, и лишь взмахи кисти говорили о том, что он занят делом.       Так вот, возвращаясь к молодому человеку: в отличие от меня, он сам проявил неподдельный интерес к нашей «злотовласке». Герберт и не думал, что его могут снова полюбить, причём очень хороший юноша, почти как я. Они объяснились в чувствах, и сын графа раскрыл ему страшную тайну. Молодой человек не испугался и не убежал, как это было со многими, и с нами в том числе. Он попросил его обратить его в вампира добровольно.       Я слышал их диалог через стенку, и после слетевшей с его уст просьбы меня охватила ярость. Я выскочил из замка; я не уходил один на охоту, да и обычно путники сами приходили в замок, а тут я сорвался.

***

      Бежа в темноте, я не знал, что ищу этой ночью: меня вели инстинкты. Я быстро добрался до города.                   Потихоньку жители начали забывать о семействе Шагал. Трактир был пуст. Мама Сары либо умерла от горя, либо вышла за кого-нибудь наподобие её Йони.       Двери открылись, и на пороге появилась Магда — белокурая простушка, что была не старше Сары. Она подметала прихожую, весело напевая себе мелодию под нос.             Почему я был удивлён, спросите вы? Да потому, что я думал, что она пойдёт вслед за любовником, а она предпочла прогнать старого Йони крестом и чесноком.       — Ой, Альфред? Вы живы? Да как же? Я не видела вас и не слышала ничего больше десяти лет.       — Я покинул моего профессора по важному поручению… А потом, когда вернулся, узнал, что он пропал. Мы до сих пор его не нашли.       — И не найдёте. Он… Нет! Я не могу сказать… Я так не хочу, чтобы вы отправились в тот замок.       Я улыбнулся ей. Щёки Магды порозовели.       Она постарела не сильно, оставаясь такой же милой, только чуть выступившие морщины могли сказать о том, что ей уже за тридцать.       — Может, мы поговорим в трактире? А то уже поздно, и я немного устал с дороги.       — Конечно, проходите… Я так заработалась, что забыла о гостеприимстве.       Бедняжка! Она не знает, кого пригласила в дом. Мне это было на руку. Стоя недалеко от неё, я чувствовала, как она дышит, а в груди бьётся живое сердце.       — У вас так тихо, что непривычно.       — Пока тепло, наши мужчины уходят пилить лес или охотиться. Их дома особенно не найдёшь, а приезжие бывают здесь редко. Они либо быстро уезжают по чётко отмеченному маршруту, либо пропадают без следа.       Раньше я не откровенничал так с Магдой. От меня не укрылось, как она была рада видеть меня: немного смущаясь, отводила глаза и прикусывала бледные розовые губы. Всё её поведение выдавало то, чего я не замечал раньше, когда жил под крышей этих стен – Магда была влюблена в меня.       — Вы не представились, как я ждала! Я каждый день молилась, чтобы вы вернулись, и вот мои молитвы были услышаны!       — О бедная Магда, я не знал, что вы так скучаете по мне.       Теперь мне стало понятно и то отвращение, которое она испытывала, когда говорила про хозяйскую дочку; и те улыбки, которые она дарила мне, и просящие о чём-то голубые глаза.             Единственный бонус быть вампиром – это то, что ты можешь прочесть и узнать всё о своём собеседнике за один щелчок пальца. Человеку, даже с самым искушённым интеллектом и развитой интуицией, это не под силу.       — Я многое переосмыслил и понял, что ценности жизни не в заумных книгах и не в бесполезных развлечениях, а в тихом существовании. Я научился радоваться малому и простому.       Я плёл ей небывалую околесицу, флиртовал и смеялся. Магда всё ближе подходила ко мне, видя, что я очень даже не против её внимания. Она обвила мою шею своими маленькими тёплыми ручками и попросила меня наклониться. Я не противился, позволяя ей делать так, как она хочет.       Наши губы переплелись в поцелуе. Она шептала мне слова нежной привязанности и сбывшихся надежд. Она просила меня соединить наши тела, при этом не стесняясь того, что нас могут поймать. Мать Сары вышла замуж за двоюродного брата Шагала, так что у них появился «Йони номер два». Мы были возле стола. Она легла, приподняв накидку и задрав платье. Я немедленно соединил наши тела, а она крепко держала мой торс своими ногами. Я врывался в женское лоно, которое так и не познал при жизни.       Это было странно, потому что, помимо позывов плоти, оставались вечный голод и безразличие. Раньше я бы многое отдал, чтобы не то что быть с женщиной, но просто смотреть на неё обнажённую. А сейчас мы занимались соитием, после которого я собирался впиться ей в шею.       — Как хорошо! — она прикрыла глаза и откинула голову назад.       Так её тонкая бледная шея была хорошо видна. Выйдя из женщины, я потянулся к источнику моей жизни. Она, выдохнув, случайно прикоснулась там, где у меня должно было биться сердце. Поняв, что что-то не так, она воскликнула:       — Горе мне! Так… вы… тоже?!       Говорить много и долго я ей не дал: потянув за волосы, я выпустил острые, как лезвие, клыки и укусил её в сонную артерию. Она недолго сопротивлялась — это было подобно бабочке, запутавшейся в сетях паука. Вампирский укус творил «чудеса»: сначала жертве больно, но на смену боли приходит предсмертная агония, что лучше секса или дурманящих трав. Постепенно её и так светлое лицо стало белым как мел, а губы — обескровленными. — Тяжело! Мне так тяжело… — сказала девушка на последнем издохе.       Я не стал играть с ней долго, тем более обращать на неё внимание. Да и я не знал, как это делать, поэтому лучше всего было задушить её, предварительно переломив пару костей. Так её остывшее тело завтра найдут здесь, а я вернусь в замок.

***

      Настроение немного улучшилось. Так было всегда, когда выпиваешь человека. Невольно проходя возле старого кладбища на территории Кроликов, я услышал молебный зов:       «Приди ко мне! Отодвинь мою плиту и поделись со мной теплом своим, о мой любимый, мой Альфред!»       Её голос я узнал бы из сотни тех, что лежали здесь. Забытые и изгнанные, они не были достойны появляться в замке по тем или иным причинам. Вечно голодные и не имевшие права утолить свою жажду, их страдания иногда слышались вблизи замка, но чаще всего они молчали.       Сару я видел, она потеряла всю свою красоту. От невозможности пить кровь её тело разбухло, как у утопленницы, имея нездоровый синий цвет, а ещё — дикий запах. Потому что те, кто не имел возможности пить кровь, у тех очень медленно гнило тело. Граф редко прощал тех, кто обитал в этих могилах. Это прощение заключалось в том, чтобы встать из могилы и встретить свой последний рассвет, а после сгореть от жара солнечных лучей.       Такой участи я боялся. Мне и раньше показывали её. Тогда только обращённому и влюблённому вампиру было больно видеть её такой. Она была не так плоха. Я помню, как уговаривал графа простить Сару, но тот пожал плечами, отвернулся и протянул своё бархатное и чёткое «нет!». Мне пришлось забыть про ту, что я любил до сегодняшнего дня.             Сара Шагал не вызывала у меня той привязанности, а тем более сочувствия. Злорадствовать я не хотел, ведь каждый мог занять могилу в этом месте. А вот брезгливость — да. Её слова любви, из лживого рта, что я так ждал услышать очень давно, вызвали во мне дикий приступ злого смеха.      Более я не задержался на кладбище.       Такая участь иногда пугала меня: я боялся стать забытым. Сара Шагал заслуженно получила своё место. Она хотела разорить графа, устраивая балы и одеваясь по самой последней французской моде, что была в ходу у других стран. Но не это заставило Отто Кролока прогнать девушку. Она думала, что сможет манипулировать им, зная, кем он является. Она согласилась отдать ему свою жизнь, думая, что получит большего. Этого граф не простил и только по прошествии нескольких лет. Я с ним согласен. За хитрость она получила справедливое наказание в виде вечного одиночества. Но тогда у меня возник вопрос к самому себе: «За что наказали меня?»

***

      Вернувшись в склеп, я увидел рыдающего Герберта Кролока. Он склонился над несчастным юношей и горько плакал:       — Папа, почему он не проснулся? Я же всё сделал правильно… Может, к рассвету он откроет глаза и встанет?       — Нет, сын мой. Свет его жизни потух навсегда. Ты пил его настолько жадно, что не оставил искру для новой жизни.       Герберт вымученно посмотрел на меня ища поддержки, которой я не дал ему. Он стал тенью самого себя после смерти своего художника. Молодой вампир даже пытался проявить интерес ко мне снова.       Может, мне и было жаль Герберта, но обычно после его ухаживаний накатывала холодная злоба. Я вспоминал, что именно по его милости стал тем, кем есть сейчас. Я не просил сделать меня вампиром, а также не представлял, какова настоящая жажда для вампира. Она не отступает, как будто это обычный голод. Ты чувствуешь себя бездонной ямой, в которую хоть сколько крови ни лей, она будет полунаполненной и никогда не заполнится. Также я не хотел быть, как Сара и ей подобные. Мне пришлось охотиться вместе с Кролоками, я даже лишил жизни того, кто был мной уважаем, почти как мой отец. Я убил ни в чём неповинную Магду, которая всё это время тайно вздыхая вспоминала меня и ждала, когда я вернусь на их постоялый двор. И многих других, что я не забуду, но их личности пронеслись в моей голове, как картинки научной статьи.       После того, как я был соучастником расправы над Абронзиусом, я не притронулся ни к одной колбе или заумной книжке. Мне стали противны слова умнейших людей на земле, что были до меня и говорили о разных науках.       Только игра с графом в шахматы и редкие беседы могли возродить во мне того студента, что был готов впитывать чужую мудрость. Но Кролок был занят сам собой, он не любил, когда его беспокоили, даже собственный сын. Он сам приходил и сам уходил от нас.

***

      Несколькими днями позже моей отлучки из замка я прогуливался ночью по его окрестностям. Тяжёлые мысли о моём существовании и будущем не отпускали меня. Я заметил старую часовню, которую построил ещё дед Отто фон Кролока.       Выросший в лучших лютеранских традициях, я вспомнил, что давно не молился. В моей голове всплыли образы отца и матери с моими многочисленными братьями и сёстрами, которые за воскресным столом воздавали похвалу обеду, посланному нам Господом.       Часовня была забита старыми досками со всех сторон. Для сил, которыми я обладал сейчас, не трудно было разобрать старые, местами подгнившие доски. Дверь, запертая не один век, быстро открылась, впуская меня в свою обитель.       Ничего необычного я там не видел: старые стены из камня, маленький алтарь с каменным крестом и фресками ангелов и Девы Марии. Я присел на одну из скамеек и начал молиться…       Для многих, кто отринул свет и избрал дорогу вечной ночи, это показалось бы омерзительной насмешкой. Многие живые думают, что вампир не может даже произносить святые слова, но сейчас они слетали с моих уст глухим эхом. Само место должно было оттолкнуть мои ноги, не позволить войти сюда, но они крепко стояли на холодном полу, и мне не хотелось уходить. Наверное, это место давно было забыто Богом, поэтому здесь не было веры, что страшит многих вампиров.       Находить действующую церковь с прилепившимся к ней священником я не собирался. Закрыв глаза и произнося непрекращающиеся слова, я не обратил внимания на розовую дымку рассвета, возвестившую о приходе нового дня. Закончив, я понял, что мне так давно не хватало тепла и света. Я страшился его, а с другой стороны, хотел снова увидеть.       Я вышел всего на миг, мои глаза стало резать, а одна из рук потянулась к слабому солнечному лучу. Моя кожа вмиг обожглась до кости. Я закричал в пустоту начинающегося дня.                   Инстинкты заставили меня зайти обратно в церковь и забиться в самый тёмный угол. Такой боли я не чувствовал никогда. Она завладела всем моим сознанием. Я истерически улыбался и хохотал.       Помещение окутал тёмный сгусток тумана. И голос, позвавший меня и заглушивший боль:       — Моё бедное дитя, ты так страдал? За что ты решил покалечить то, что я создал ради тебя?       Отто плыл ко мне и накрыл меня своим тёмным плащом. Боль снова брала своё. Я впервые чувствовал себя по-настоящему живым!       — Глупый, молодой нетопыреныш, — приговаривал ласково граф, гладя мои волосы.       Он взял мою больную руку, «любуясь» на труды моего отчаяния, затем сам прокусил запястье и поднес его к моим губам. Мое лицо изменилось и приняло выражение дикой радости, в глазах загорелся адский огонь. Я пил из его руки кровь так жадно, мелкими, но частыми глотками. Моя покалеченная рука затягивалась и обрастала новой кожей. Кровь моего создателя была подобна дорогим винам Испании или Италии.       Время от времени я отрывался, чтобы просто поцеловать его руку, но когда я давил на края его раны, чтобы вышло еще немного капель крови, меня отстранили.       — Достаточно, Альфред.       В его объятиях я встретил вечер. Мы не говорили после моего безумного поступка еще три ночи.

***

      На четвертый вечер меня вызвали не как обычно в его кабинет, где он принимал посетителей, а в его личные покои. Я лишь страшился, что граф посчитает меня слабым, и тогда я разделю судьбу своей бывшей возлюбленной.       Но, к моему удивлению, граф встретил меня в турецком шёлковом халате. Сидя в кресле, он распивал вино, смешанное с кровью одной из деревенских девушек, которую выловил Куколь.       Мы разговаривали недолго. Он философствовал о вечности и одиночестве. Я, чуть не раскрыв рот, слушал каждое его слово. Его голос казался мне таким мелодичным и успокаивающим, что хотелось прикрыть глаза и слышать его вечно.       — Почему?       — Я страшусь одиночества, — честно и больше не таясь, ответил я.       Дальше он провёл бледной, ледяной рукой по моим губам, в уголках которых остались капельки вина. Он облизнул свои пальцы. Я заворожённо смотрел на каждый тонкий изгиб его кисти. В голове моей возникли греховные и неправильные, как я считал, мысли. Моя плоть пробудилась и жаждала ответа от графа.       Он сам впился в мой рот поцелуем, который пьянил не хуже алкоголя. Я ответил ему так же страстно, пусть из моего опыта была только Магда.       — Мой хороший мальчик. Мой милый студент… — шептал в моё ушко граф, при этом облизывая и посасывая мочку.       Дальше его губы спустились к моей шее, он ловко и быстро избавился от мешавшего воротника. Граф не спешил, он раздевал меня медленно, а на оголённом участке тела дарил новый укус-поцелуй.       — Я знаю, что ты прежде не был с другим мужчиной. Это не страшно и не так больно. Я сделаю тебе так, что будет приятно, — тихо и томно нашёптывал мой искуситель.       Я плавился от прикосновений рук и губ, позволяя делать ему всё, что он захочет.       — Давай избавим тебя от остатков одежды.       Снимая с меня штаны и оставляя только в белых чулках, я почувствовал, как неестественный красный румянец заливает мои щеки. Я всегда стеснялся своего тела. Став вампиром, человеческая неловкость притупилась, но никуда не делась.       — Ты прекрасен, моя любовь!       Он прикусил мою кожу на бедре, немного облизывая струйку выступившей крови.       Мы переместились на кровать. Граф приказал мне лечь на живот и подложить подушку под себя. Он достал индийские благовония, обмакнул в них несколько пальцев. Затем на мои ягодицы полилось масло, и его руки очень нежно втирали его в мою кожу. Граф старался меня расслабить, прежде чем один из пальцев ворвался в моё тело. Я глухо застонал.       — Будь честен со мной и с собой. Я хочу слышать, как тебе хорошо от моих рук.       — Он готовил меня к соитию, словно играл на клавесине. Я выгибался и шипел, как кот. Потом мой любовник нашёл точку в моём теле, что позволила раскрыть моё нутро и принимать его пальцы легче, чем было до этого. Я думал, что пролью своё семя и запятнаю долгое постельное бельё, так и не сблизившись с ним. Но граф, предчувствуя мой приближающийся пик наслаждения, остановился.       Мужчина сбросил свой халат, я невольно обернулся, разглядывая его хорошо сложенное тело. Его плоть была такой же набухшей и рвалась завоёвывать очередную победу. Он заставил меня раздвинуть ноги шире. Разведя мои ягодицы в стороны, Отто фон Кролок оказался внутри меня, вырвав ещё один стон. Граф неспешно толкнулся, пробуя новую, неосвоенную территорию.       Я лишь ждал, когда он снова заденет то чувствительное местечко внутри меня. Амплитуда его размеренных толчков постепенно наращивалась, заставляя меня подмахивать своими бёдрами. Я старался подстроиться под него, признавая его власть не только над моей душой, но и над телом. Когда его стержень попадал по моей точке удовольствия непрерывно, я выгнул спину и излился, больше не сдерживая тот восторг, который он дарил мне.       Граф ещё терзал моё нутро, а потом он и сам излился, наполняя меня семенем. Наши объятия я не хотел размыкать, как и он.       — Ты больше не один, мальчик мой! Мои глаза закрылись. Я не думал ни о Саре Шагал, ни о том, что подумает Герберт о нас с графом. Мне было так хорошо, что я готов был разделить с ним вечность.