Чёрт возьми Хаус!

В коридорах Принстон-Плейнсборо витал привычный запах стерильности — едва уловимый аромат дезинфицирующих средств, такой же обязательный для больницы, как белые стены и ровный писк приборов. В воздухе чувствовалась странная густота — смесь из нервного напряжения, недавнего собрания и той холодной решимости, которой Боуэр обвёл всех вокруг пальца. Казалось, звуки шагов и телефонных звонков доносятся издалека, приглушённые этой вязкой атмосферой. Онкологическое отделение напоминало сейчас пустую раковину — тишина гулко отзывалась в стенах. Уилсон сидел за столом, слегка сгорбленный, и складывал вещи в картонную коробку. На столе уже лежала стопка книг с потрёпанными корешками, рядом — фотография в рамке с еле заметной трещинкой в стекле. Чашка с выцветшим логотипом «Принстон-Плейнсборо» перекочевала следом. Его движения были резкими, нервными, слишком быстрыми, будто он хотел поскорее покончить со всем этим — и в то же время каждый предмет казался кусочком его жизни, который не отпускал так легко. Он взял книгу, но пальцы дрогнули и чуть не выронили её. Уилсон прикусил губу, нахмурил брови — раздражение и усталость прорезали лицо. Казалось, каждая вещь в кабинете напоминала ему не столько о работе, сколько о всех провалах и потерях, что копились годами. Дверь распахнулась без стука, словно этот кабинет никогда не имел права на частное пространство. — У нас новая пациентка, — объявил Хаус, появившись в дверном проёме с привычной небрежностью. Он хромал внутрь, опираясь на трость, и действовал так, словно всё вокруг было в порядке. В руках он держал папку с историей болезни, которую нарочито подбросил несколько раз, пока приближался. — Молодая женщина, симптомы странные, диагнозов вагон, развлечёмся? Уилсон замер, челюсть напряглась, мышцы лица на мгновение закаменели. Но затем он всё же демонстративно отвёл взгляд, заложил книгу в коробку и протянул руку к следующей. — Хаус, сейчас не время, — резко произнёс он, почти сквозь зубы. Хаус без церемоний шлёпнул папку на стол, прямо поверх аккуратно сложенных листов. Бумаги слегка разъехались, словно подчёркивая разницу в их отношении к порядку и хаосу. — Время есть всегда, — отрезал он, усаживаясь на край стола так, чтобы зацепить ногой коробку после чего поднял взгляд на Уилсона. — Особенно если кто-то умирает. Он смотрел дольше, чем обычно. В его взгляде мелькала оценивающая холодность, привычная для врача, но за ней пряталось что-то другое. Он заметил мелочь — дрожь в руках Уилсона, которую тот пытался скрыть, и упёрто сжатые губы, не позволяющие слабости выйти наружу. — Ты уходишь? — тихо спросил Хаус наконец. Его голос звучал лениво, почти равнодушно, но в этой нарочитой незаинтересованности слышалась сосредоточенность. Он аккуратно осматривал онколога, оценивая его новую и поглаженую рубашку. Черный галстук что так чертовски ему шёл а также часы на руках которые подчеркивали вены имеющиеся на ней. Уилсон поднял голову, и в глазах вспыхнуло раздражение которое направлялось прямо на Хауса и в котором, тем не менее, угадывалась боль. — А ты что, не заметил? — он мотнул головой на коробку. — Моя жизнь — дерьмо, мой брак — дерьмо. И единственное, что ещё имело смысл — это работа… и ты, Хаус. Наша дружба. Досадно проговорил Уилсон и выдохнул. Слова заполнили кабинет, и тишина после них сделалась особенно плотной. Снаружи слышался слабый гул больницы — чьи-то шаги, звон карт с инструментами, короткий сигнал из палаты. Но здесь, между ними, время будто остановилось. Хаус скривил губы в привычной ухмылке. — Дружба? Интересно… это когда один из нас тонет, а другой вместо спасательного круга кидает камень? Сарказм прозвучал отточенно, привычно, почти автоматически. Но голос дрогнул — едва заметно, как крошечная фальшь в идеально сыгранной мелодии. Улыбка не дошла до глаз. Внутри что-то болезненно кольнуло, как будто сам он внезапно оказался в той же воде, где тонет Уилсон. Руки Уилсона снова потянулись к книге, пальцы задержались на корешке. Его движения стали медленнее, тяжелее, словно каждая мелочь давила на плечи. — Я устал, Хаус, — произнёс он глухо. — Устал всё терять. Хаус задержал дыхание, будто хотел что-то сказать, но вместо этого резко шумно выдохнул. Взял папку обратно, разворачивая её так, как будто именно она была единственным веским поводом находиться здесь. — Пациентка ждёт, — сказал он и сделал шаг к двери. — А мы ведь оба знаем — ты не умеешь бросать больных на полпути... Он оставил слова висеть в воздухе. Они звучали как сарказм, но скрывали за собой нечто большее — невидимую руку, протянутую между ними, через привычный барьер резкости и язвительности. Уилсон опустился обратно в кресло — тяжело, почти рухнув. Спинка тихо скрипнула под его весом, и в этот звук будто вплелась вся усталость последних дней. В руках он сжимал чёрную ручку, привычную до боли, — вертел её между пальцами слишком нервно, словно тонкая пластмасса могла стать спасением от тянущей горечи. Несколько долгих секунд он молчал, взгляд его блуждал по книжным полкам, по стене, где ещё висел диплом, уже чужой, чуждый. Наконец выдохнул: — Они дали мне пару дней. Голос звучал хрипло, будто с усилием вырвался наружу и обжёг горло. — Через сорок восемь часов я должен освободить кабинет. Хаус стоял у двери, опираясь на трость. Его дыхание было почти неслышным, только лёгкий скрип резинового наконечника, когда он чуть изменил опору. Он молчал дольше, чем стоило бы — взгляд скользнул по коробке, по аккуратно уложенным мелочам, по сгорбленной спине друга. И только тогда произнёс: — Отлично. У тебя будет время собрать всё это барахло без суеты. Слова упали сухо, почти равнодушно. — Чёрт возьми, Хаус! — Уилсон резко привстал из кресла, ладони сжались в кулаки. — Я только что потерял работу, понимаешь? У меня ничего не осталось. После этих слов в комнате снова стало слишком тихо, только воздух запульсировал, натянутый, как струна. Хаус чуть склонил голову набок, прищурился. — Неправда, — произнёс он спокойным голосом, в котором всегда слышалась насмешка. — У тебя осталось моё нескончаемое обаяние. Губы Уилсона скривились. — Ты издеваешься. — Всегда, — без тени сомнения отозвался Хаус с лёгкой улыбкой на лице. Фраза прозвучала привычно, почти по-ритуальному, но на этот раз в его глазах задержалось что-то ещё — он смотрел дольше, чем обычно, и эти долгие секунды нельзя было спутать с очередной шуткой. Уилсон медленно опустил руки. Кулаки разжались, пальцы чуть дрожали. Он отвёл взгляд: — Всё это не смешно. — Его голос понизился, стал тише, печальнее. — Я знаю, что у меня нет таланта держаться за жизнь. Мои браки рушатся, один за другим. Репутация давно испорчена. А теперь… работа. Он запнулся, сглотнул тяжёлый ком в горле. В комнате стало душно. — Но я всегда думал, что здесь будет по-другому. Рядом с тобой. Что наша дружба… — слова застряли, и ему пришлось сделать вдох, чтобы договорить. — Что она не закончится вот так. В пустом кабинете. Хаус шагнул ближе. Его трость гулко стукнула по полу, эхом раздавшись в пустоте. Он наклонился вперёд, будто готовясь сказать что-то важное, но в последний момент остановился. На губах мелькнула насмешливая, хищная полуулыбка. — Ты драматизируешь, — заметил он, почти привычно. — У тебя ещё два дня. Мы можем спасти как минимум одну жизнь. Уилсон поднял голову. Взгляд его был усталым, но твёрдым. — И что потом? — спросил он, и голос прозвучал грубее, чем он хотел. Хаус пожал плечами, легко, как будто говорил о чём-то совершенно неважном. — А потом… посмотрим, кто из нас умрёт от скуки первым. В словах слышалась привычная ехидность. Но под ней дрожала неуверенность, тревога, которую он торопился спрятать. И Уилсон это понял. Он всмотрелся в него — и на мгновение уголки его губ дрогнули, словно вот-вот должна вспыхнуть улыбка. Но не вспыхнула. Застряла где-то между усталостью и попыткой поверить, что эта дружба всё ещё существует.