Чёрт возьми Хаус!

На следующий день. Кабинет Кадди выглядел уставшим, словно отражал её саму. Бумаги лежали не стопками, а слоями — целые пласты подписанных и ещё ждущих подписи документов. За приоткрытым окном пробивался свет утреннего солнца, и он делал хаос на столе ещё более заметным: контраст ровного золотого луча и разбросанного человеческого беспорядка. Кадди сидела, опершись локтем о стол, и механически расписалась на очередной форме. Кончик ручки скрипел по бумаге, и этот сухой звук был единственным в комнате. Дверь как всегда распахнулась без предупреждения. — Доброе утро, Кадди! , — голос Хауса прозвучал слишком бодро для такой ранней тишины. Он ввалился внутрь, прихрамывая, но шаг был упрямо быстрым; трость резко ударяла по полу, создавая свой собственный ритм. — Знаешь, я всегда подозревал, что твой садизм неисчерпаем. Но увольнять Уилсона? Это уже за гранью. Даже для тебя. Её плечи сдвинулись назад, будто от внутренней защиты. Она медленно отложила ручку и посмотрела прямо на него, скрестив руки на груди. — Это было решение совета, — сказала она спокойно. — Уилсон выступил против Боуэра. Он подорвал доверие к руководству. — “Доверие к руководству”… — Хаус повторил её слова, словно смакуя звук, но в его усмешке чувствовался усталый цинизм, а не игра. — Авторитет, Кадди, существует здесь только в одном лице. Всё остальное — фасад. Я спасаю жизни, они делают вид, что мной управляют. Этот цирк работает только потому, что я на арене. Он подошёл ближе. Постукивая тростью, остановился у края её стола и наклонился вперёд. Его тень легла на бумаги, будто выключая всё, что она успела подписать. — Решение совета — твоя любимая формулировка, — сказал он тише. — Но в итоге именно ты вписываешь подпись. Именно ты принимаешь. Или не принимаешь. — Хаус, — вздохнула она, и в этом выдохе слышалась долгожданная усталость. — Это не обсуждается. Его губы дёрнулись, но вместо ухмылки он задержал паузу. Впервые за утро его голос прозвучал серьёзно, чуть глубже: — Тогда обсудим другое. Я всё ещё здесь, пока здесь Уилсон. Убираете его — я ухожу вместе с ним. Трость негромко щёлкнула по столешнице завершая предложение. Кадди подняла подбородок. Глаза её расширились на секунду — будто она проверяла, шутит он или нет. — Ты блефуешь. Хаус выпрямился. Улыбка всё же скользнула, привычная, но уже не игривая — усталая, почти горькая. — Я Хаус. Я не блефую. Разве что в покер. Но даже тогда выигрываю чаще, чем проигрываю… В дружбе, знаешь, такой роскоши нет. Он снова сделал паузу — слишком долгую, чтобы её не заметить. — Ты серьёзно готов бросить всё из-за него? — наконец спросила Кадди. Голос её стал ниже, почти резкий, как будто она защищалась нападением. Хаус поднял бровь. — Не “из-за него”. — Он произнёс это медленно, выделяя каждое слово. — Из-за того, что без него моя жизнь окончательно скатится в яму, где вокруг только работа, боль и Викодин. Ты же знаешь, я слишком эгоистичен, чтобы в этом утонуть. В комнате снова воцарилась тишина. Даже с улицы перестали доноситься голоса. Свет на её столе сместился, зацепив трость. Кадди вгляделась в него дольше, чем обычно позволяла. В её глазах мелькнула усталость, понимание, что за его грубыми словами скрывалось нечто настоящее. — Ты ставишь меня в невозможное положение, — сказала она тихо, почти с упрёком. Он развернулся, прихрамывая к двери. — Это и есть моя профессия, — бросил через плечо. — Ставить людей в невозможные положения. У самой ручки он обернулся ненадолго, серьёзно, без гримасы. — Подумай, Кадди. У тебя всего два дня. И ушёл, оставив за собой гулкую тишину и ощущение, что она получила не угрозу — а выбор, от которого не отвернуться. Кадди тяжко вздохнула смотря на то как Хаус удаляется и положила руку на лоб начиная думать что она может на это сделать. *** Вечер опускался на больницу медленно, неохотно. В кабинете Уилсона потускнел дневной свет; за окном фоновым шумом шуршали машины, где-то по коридору пробивался отдалённый звон капельницы. Коробка с вещами стояла у стола, неумолимо напоминая: времени осталось мало. Он бессмысленно перебирал папки — одни и те же отчёты, которые когда-то были важны, а сейчас ощущались не более чем бумагой. Люминесцентная лампа освещала доску с фотографиями, полку с книгами, чужой теперь кабинет. Дверь открылась осторожно, неуверенно. — Можно войти? — голос Лизы прозвучал тише, чем обычно, в нём не было командных ноток. Уилсон даже не обернулся сразу, устало провёл рукой по столу, смахивая невидимую пыль. — Если ты пришла проверить — не переживай, я уже почти завершил демонтаж личности, — проговорил он с усталым сарказмом. Кадди опустилась на стул напротив. Некоторое время она просто сидела, скрестив руки, внимательно — и очень по-человечески — разглядывала его. Пауза затянулась, но в ней не было давления. — Я только что говорила с Хаусом, — наконец нарушила она тишину. Уилсон невольно усмехнулся, взгляд стал чуть жёстче. — Пусть скажет спасибо, что я не забираю его вместе с кабинетом. — Он заявил, что если тебя уволят — он уйдёт тоже, — сказала Кадди ровно, не делая интонацию ни резкой, ни мягкой: только факт, подкреплённый серьёзностью взрослого человека. Ручка выпала из его пальцев и негромко стукнула о столешницу. Он с усилием поднял взгляд, в котором смешались скепсис, потрясение и что-то, похожее на робкую надежду. — Что? — только и выдохнул он. — Ты всё правильно услышал, — подтвердила Кадди. — Это были не угрозы и не игра. Я знаю Хауса достаточно долго. Такие решения он принимает редко. И произносит вслух только если этого действительно нельзя было больше не сказать. Он отвёл глаза, провёл ладонью по лицу, зажмурился на секунду, будто пытаясь привести мысли в порядок. Сквозь злость, скепсис, усталость пробивалось нечто другое: тепло, стыдливо спрятанное под слоем больницы и потерь. — Этот упрямый, невозможный человек… — сказал он чуть слышно, уголки его губ дрогнули в попытке улыбки. — Никогда не признается, что кто-то ему нужен. Но если сказал тебе — значит, всё действительно куда серьёзнее, чем мы с ним привыкли делать вид. Кадди ответила взглядом, в котором читались и усталость, и сочувствие. — Совет сможет пересмотреть решение. Это будет непросто — но шанс есть. И не только для Хауса, — добавила она мягко. В кабинете снова стало тихо. Уилсон опустился глубже в кресло, замер, будто не доверяя себе даже дышать. Он взглянул на коробку. Затем медленно встал, вынул из неё одну из книг — старый том с закладкой и потёртым корешком — и вернул её на полку, заново вписывая свой след среди чужой стерильности. У Кадди на губах появилась лёгкая улыбка, едва ли заметная. Она поднялась, задержалась у двери: — У тебя ещё есть время, Джеймс. Используй его по-своему. Она ушла, оставив после себя не выносимо светлое чувство паузы — будто и в конце дня что-то ещё могло измениться.