Часть 6
27 августа 2025 г., 18:26
После того как Шисуи и Итачи проводили Юи до её дома, они медленно направились в квартал Учих. Их шаги были размеренными и тихими, почти сливались с лёгким шелестом вечернего ветра. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя мягкий, тёплый отблеск на улицах, а лёгкий ветерок приятно касался лица, словно напоминал о себе и о спокойствии наступающего вечера.
— Спасибо тебе, Шисуи, — сказал Итачи, слегка опустив взгляд. — Благодаря тебе Юи впервые узнала, что такое настоящая дружба.
Шисуи шел рядом, его руки были в карманах, плечи слегка расслаблены. Он посмотрел на Итачи, но глаза его бегло скользнули на пустые улицы и мерцающий свет фонарей. В груди что-то сжалось от неожиданной теплоты.
— Да ладно тебе… — ответил он, чуть наклонив голову и улыбнувшись. — Когда ты пригласил меня к вам, я честно не понимал… зачем. Но… посмотрев на Юи, я понял. Ей повезло с тобой, Итачи. С таким наставником… с тобой она сможет пройти многое, чему никто другой не научит.
Итачи слегка кивнул, его взгляд был мягким, чуть задумчивым. Между ними возникло тихое, почти невидимое понимание, будто они оба осознали, что сделали важное дело, не требующее слов. Ветер тихо шуршал среди деревьев, и вечер наполнился особой, почти осязаемой спокойной теплотой.
Вскоре они распрощались, и Итачи зашел в дом. Как только переступил порог, он ощутил странное напряжение — кроме родителей и брата, в доме явно находился кто-то ещё. Шаги эхом отдавались по просторному коридору, а воздух был тяжёлым, словно пропитан тревогой и скрытым гневом.
Итачи прошёл внутрь и заметил, что его отец, Фугаку, разговаривает с группой родственников и членов клана. Но это было не то холодное, сдержанное поведение, к которому Итачи привык. Его отец говорил эмоционально, почти агрессивно, каждое слово звучало резко, с ноткой угрозы.
— Фугаку-сан, вы сами видите, что нас боятся! — выкрикнул один из старших Учиха, его глаза горели яростью. — Нас отослали на самый край деревни, дали жалкую, декоративную обязанность «полицейских». Нас дискриминируют! Почти весь клан считает нынешнюю политику Третьего Хокаге несправедливой. Мы не можем сидеть сложа руки! Нужно что-то менять!
Фугаку сжал кулаки и медленно вдохнул, пытаясь обуздать эмоции, но его голос был холоден, и каждое слово было весомым, как удар кулака:
— Вы говорите о мятеже. О восстании против деревни, против людей, которые доверяют нам свои жизни. Задумайтесь о последствиях. Сколько невинных будет пролито кровью? Вы действительно хотите этого?
— Другого пути нет! — громко ответил старший Учиха, глаза его сверкали решимостью, губы были сжаты, а плечи напряжены. — С нами почти весь клан! Мы не можем ждать, пока нас окончательно подавят. Мы должны действовать, иначе будем обречены на полное забвение и унижение.
Итачи стоял в стороне, едва дыша, наблюдая за происходящим. Его сердце сжималось от ужаса и горечи одновременно. Он видел, как привычный ему образ отца — спокойного, хладнокровного и сдержанного — превращался в человека, загнанного обстоятельствами, но всё ещё пытающегося удержать контроль. Итачи понимал, что внутри этого дома уже зарождается буря, способная разрушить жизни всех вокруг.
Шум голосов, скрип половиц, тихие шепоты за спинами участников собрания — всё это создавалось как предвестник неминуемой катастрофы. Взгляды, полные решимости, переплетались с усталыми и тревожными глазами старших Учиха. Каждый момент, каждая пауза между словами были словно тиканье часов перед грозой.
Итачи понял — он стал невольным свидетелем подготовки к перевороту, и никто, даже он сам, пока не знал, во что это выльется. Атмосфера в доме была пропитана скрытой опасностью, напряжением и ожиданием, будто весь мир за его окнами мог рухнуть в любой момент.
Комната была напряжённой, голоса старших Учиха гремели, словно раскаты грома. Каждый обвинительный взгляд, каждое слово о несправедливости и дискриминации клана висело в воздухе как предвестник бурного шторма.
Фугаку стоял в центре, сдерживая эмоции, пытаясь удержать порядок и не дать спору перерасти в насилие. Его глаза были холодны и сосредоточены, но вдруг что-то изменилось — едва уловимое движение энергии пронзило его сознание.
Он замер, словно время на мгновение замедлилось. Его разум уловил тонкий поток чакры, тихий и уверенный, исходящий из глубины дома. Фугаку мгновенно понял: это Итачи. Сын, который находился где-то неподалёку, почти незаметный, но его присутствие ощущалось с ясностью, сравнимой с ударом молнии.
Внутреннее чувство тревоги смешалось с гордостью. Фугаку не мог ошибиться: это была не детская энергия — за спокойствием и молчаливым присутствием сына скрывалась зрелость, внимание и острый ум, которого многим взрослым не хватало.
Итачи тихо отошёл в сторону, чуть ускорив шаги, и направился к своей комнате. Он держался так, чтобы никто не заметил его движения, словно растворяясь в тенях. Его чакра оставалась сдержанной, почти незаметной, но Фугаку всё равно уловил её поток.
Фугаку задержал взгляд на уходящей фигуре сына, почувствовав одновременно гордость и тревогу. Сердце его сжалось — этот мальчик уже слишком многое видел и понимал, и, возможно, скоро ему придётся принять участие в событиях, которые определят судьбу всего клана.
Итачи мягко закрыл дверь своей комнаты за собой, оставив за спиной шум голосов, и на мгновение прислонился к стене. Внутри него всё бурлило, но снаружи он оставался спокойным, как будто этот вечер был всего лишь ещё одной страницей обычной жизни.
Голоса в гостиной постепенно стихали. Споры, наполненные гневом и решимостью, начали утихать под тяжестью холодного тона Фугаку. Он говорил жёстко, но сдержанно, не оставляя места для возражений. Ему потребовалось немало усилий, но наконец остальные соклановцы нехотя разошлись, оставив его одного в тишине.
Фугаку закрыл дверь за последним гостем и на мгновение замер. В доме стало непривычно тихо: лишь дыхание ночи за окнами и лёгкий скрип половиц под ногами. Его мысли вернулись к тому мгновению, когда он почувствовал чакру Итачи. Он не мог оставить это без внимания.
Тяжёлым шагом он поднялся наверх и остановился у двери сына. Несколько секунд стоял молча, будто собирался с мыслями. Потом тихо постучал и, не дождавшись ответа, открыл дверь.
Комната встретила его спокойствием. Итачи сидел у окна, освещённый лунным светом. Его лицо было серьёзным, глаза устремлены куда-то вдаль, но в этом взгляде читалась тяжесть, неподвластная его возрасту.
— Ты слышал, — сказал Фугаку негромко. Это был не вопрос, а утверждение.
Итачи медленно повернул голову, его выражение не изменилось.
— Я слышал достаточно, — спокойно ответил он.
Фугаку зашёл в комнату и закрыл за собой дверь. Некоторое время они молчали, лишь взгляды пересекались в полутьме. В этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре.
— То, что обсуждают твои дяди и братья по клану… — начал Фугаку, подбирая слова. — Это опасный путь. Их гнев оправдан, но их решения ведут к гибели.
— Но клан чувствует себя униженным, — тихо сказал Итачи. Его голос был ровным, но внутри него бушевали сомнения. — Они видят несправедливость и хотят действовать.
Фугаку опустил взгляд, его лицо на миг стало усталым. Он подошёл ближе и сел напротив сына.
— Ты должен понять, Итачи… Восстание — это кровь. Это смерть невинных. Не только наших врагов, но и наших детей, женщин… твоего брата. — Его голос дрогнул едва заметно. — Я пытаюсь удержать их, но клан слеп от боли и гордости.
Итачи сжал пальцы, ощущая тяжесть сказанного. Его сердце рвалось на части между долгом клану и долгом деревне.
— Отец… если они пойдут до конца, что сделаешь ты? — спросил он.
Фугаку долго молчал. В его взгляде читалось напряжение и внутренняя борьба.
— Я глава клана, — наконец произнёс он. — Но я также муж и отец. Я не могу позволить, чтобы глупость и гордость уничтожили всё, что мы защищали веками.
Между ними вновь повисла тишина. Лунный свет падал на лица отца и сына, делая их похожими: одинаково серьёзными, одинаково погружёнными в тяжёлые мысли.
Фугаку вдруг поднял взгляд, в его глазах на миг мелькнула гордость.
— Ты слишком многое понимаешь для своего возраста, Итачи. Но, возможно, именно это — твоя судьба.
Итачи кивнул, не находя слов. Он чувствовал, что в этот вечер между ними произошло что-то большее, чем просто разговор. Это было признание, невидимая передача тяжести ответственности, от которой нельзя было уйти.
***
Утро началось странно. Я проснулась резко, словно меня кто-то выдернул из сна. Веки ещё были тяжёлыми, волосы растрепались, щекоча лицо, а на столе возле кровати стояла чашка вчерашнего чая — жидкость уже потускнела, покрывшись тонкой мутной плёнкой. За окном пробивались первые лучи солнца: они осторожно тянулись сквозь бумажные перегородки, разрезая полумрак комнаты на золотые полосы. Было слишком тихо. Даже птицы в кронах ещё не решились начать свой утренний хор. И вдруг я почувствовала это — лёгкое движение воздуха, будто кто-то незримый прошёл мимо. Я резко повернула голову. В углу комнаты, где секунду назад была только густая тень, теперь стоял человек. Высокая фигура в стандартной форме АНБУ, лицо скрывала чёрная маска, расписанная звериным оскалом. От него исходила та особая, холодная аура, которую невозможно спутать ни с чем — присутствие убийцы, привыкшего к тишине. — Хаганэко Юи, — голос под маской был глухим, но резким, словно сталь. В нём не было просьбы — только приказ. — Хокаге ждёт тебя. Немедленно. Я невольно вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. За последние месяцы Итачи учил меня не выдавать ни страх, ни растерянность. «Сохраняй лицо. Если ты дрогнешь, это увидят». Я молча кивнула. И в тот же миг АНБУ исчез. Ни хлопка, ни колыхания ткани — будто растворился в воздухе. Через полчаса я уже стояла у дверей кабинета Хокаге. Путь до него показался непривычно долгим: каждый шаг отдавался в груди тяжелым биением сердца. Мне хотелось понять: почему? Зачем я понадобилась Хирузену? Что такого случилось, что меня вызвали именно через АНБУ? — Входи, Юи, — раздался спокойный голос изнутри. Я медленно толкнула дверь. В лицо пахнуло знакомым ароматом табака. Кабинет был залит мягким утренним светом, но дым, вьющийся из трубки, делал атмосферу плотнее, почти камерной. Хирузен сидел за массивным деревянным столом, и в его облике сочеталось сразу два образа: старого мудреца, усталого от лет и ответственности, и сильного, неколебимого лидера, привыкшего держать деревню на своих плечах. Он поднял взгляд на меня. Не суровый, не тяжёлый — скорее, изучающий. Будто он пытался разглядеть за внешней оболочкой то, что я скрывала даже от самой себя. — Присаживайся, — сказал он мягко, чуть кивнув на кресло напротив. Я подчинилась, стараясь не выдать внутреннего напряжения. Тишина повисла на несколько секунд — только лёгкий треск углей в трубке и кольца дыма, которые лениво поднимались к потолку. — За это время ты сильно изменилась, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал неожиданно тепло. — Не только как шиноби, но и как человек. Я почувствовала, как мои плечи чуть дрогнули. Эти слова прозвучали слишком личными. — Я слышал от Итачи и других учителей о твоих успехах, — продолжал Хирузен. — Твои техники стали увереннее. Ты научилась сдерживать себя, и, что гораздо важнее — понимать людей. Он слегка улыбнулся уголками губ, и в этом было больше от старого учителя, чем от правителя деревни. Я опустила взгляд. От его слов стало одновременно тепло и тревожно. Почему он говорил так… словно видел во мне больше, чем просто очередную ученицу из числа многих. Я всё ещё сидела с опущенными глазами, чувствуя, как сердце бьётся чаще обычного. Хирузен задумчиво выпустил ещё одно кольцо дыма, и лишь затем снова заговорил: — Юи. Причина, по которой я вызвал тебя сегодня, — не только твои успехи. Перед деревней стоит задача, с которой обычные команды могут не справиться. Я хочу, чтобы ты приняла в ней участие. Я вскинула взгляд. Его голос не был тяжёлым, но слова звучали серьёзно. — Ты отправишься на миссию. Это будет не учебное задание и не простая охрана. Миссия потребует от тебя осторожности, дисциплины и… — он сделал небольшую паузу, будто проверяя мою реакцию, — верности Конохе. Мурашки пробежали по спине. Я молчала, ожидая продолжения. — Чтобы у тебя было надёжное плечо рядом, я назначаю тебе напарника. — Хирузен слегка откинулся в кресле и посмотрел на меня поверх очков. — Ты пойдёшь вместе с Итачи. Я почувствовала, как дыхание сбилось на долю секунды. Итачи… Он уже давно был для меня чем-то большим, чем просто наставник. Его спокойствие, его сила, его умение видеть дальше, чем остальные… работать рядом с ним — это честь и испытание одновременно. — Я понимаю, — ответила я тихо, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Хирузен кивнул, затянулся трубкой и какое-то время молчал. Казалось, он ещё что-то обдумывал, но сказать не решался. Я почти уже собралась спросить, что именно за миссия, когда в дверь кабинета резко постучали. — Входите, — сказал Хирузен, слегка нахмурившись. Дверь распахнулась, и в кабинет вбежал запыхавшийся джонин. Его повязка съехала набок, волосы растрепались, дыхание было сбивчивым. — Сарутоби-сама! — выдохнул он. — Это снова Наруто! Он… он изрисовал лица Хокаге! Прямо сейчас, вся скала изрисована краской! Я не удержалась и прикусила губу, чтобы не улыбнуться. Картина мгновенно возникла в голове: солнечное утро, и ярко-оранжевая фигура карабкается по скале, оставляя за собой хаотичные мазки. Хирузен глубоко вздохнул, прикрыв глаза рукой. Его спокойствие дрогнуло всего на секунду, и только уголки губ слегка дёрнулись — смесь усталости и скрытой теплотой. — Понятно, — сказал он наконец, откладывая трубку. — Юи, мы продолжим разговор о миссии завтра. А сейчас… кажется, мне нужно снова поговорить с этим мальчиком. Он поднялся из-за стола, и в этот момент я впервые заметила: в его взгляде не было раздражения. Лишь мягкая, почти отеческая забота.***
Утро было прохладным. Над полигоном висел лёгкий туман, и земля под ногами ещё хранила влагу ночной росы. Итачи стоял в центре площадки, молча, с опущенными руками. Снаружи он был спокоен, но внутри кипела буря. Он начал с привычного — быстрый рывок вперёд, серия ударов и уклонов, словно перед ним был живой противник. Его движения были отточены, каждое касание земли лёгкое, дыхание ровное. Тайдзюцу всегда было его фундаментом, и тело двигалось так же точно, как мысли. Затем в руках блеснули кунаи. Металл рассёк утренний воздух, каждый бросок попадал в центр мишени, отмеренный до миллиметра. Металлический звон наполнял тишину, но мысли Итачи были далеко. «Нас дискриминируют…» «Мы не можем сидеть сложа руки…» «Это кровь. Невинные погибнут…» Он ускорился. Бросок — прыжок — удар — новый бросок. Кунаи летели сериями, цеплялись друг за друга, раскалывая деревянные щиты. Движения становились резче, дыхание сбивалось. Я — сын главы клана Учиха. Но я также шиноби Конохи. Где моя верность? Крови… или людям? Итачи остановился, сложил печати. — Катон: Хаоенджуцу! Огненный поток вырвался из его рта, охватив мишени пламенем. Языки огня ревели, превращая дерево в пепел. Он не дал себе паузы, тут же переключился: — Суйтон: Суйрядан! Из воздуха и росы собралась влага, превратившись в стремительный поток воды. Она ворвалась в пламя, подняв облака пара, скрывшие полигон. В этой завесе Итачи вновь двинулся вперёд, и его шаринган засиял алым светом. Теперь он отрабатывал связки: бросок куная — рывок в туман — серия ударов тайдзюцу — и вновь печати. — Катон: Хоусенка но Дзюцу! Десятки огненных шаров полетели в разные стороны, взрываясь один за другим. Полигон содрогался, земля горела. Если начнётся восстание… Саске… он окажется в этом аду. Я смогу его защитить? Или я сам стану причиной его страданий? Кунай выскользнул из его руки слишком резко и с треском расколол мишень. Сразу за этим Итачи сложил новые печати: — Катон: Гоккакю но Дзюцу! Гигантский шар пламени вырвался вперёд, обрушился на остатки мишеней, взрывом разметав обугленные щепки. Он больше не думал — эмоции управляли движениями. С криком, которого никто раньше от него не слышал, Итачи вложил в следующую технику всё напряжение, которое копилось в нём. — Катон: Гуренка! Из его рта вырвались несколько потоков пламени, каждый мощнее предыдущего. Они разлетелись в разные стороны, обрушиваясь на землю, на деревья, на мишени, прожигая полигон. Огненные вспышки, звон металла и гул дыхания слились в хаотичную симфонию. Тайдзюцу, кунаи и техники переплетались в единый вихрь ярости и боли. Итачи наконец остановился, тяжело дыша. Вокруг был дым, запах гари и обугленные следы его силы. Полигон превратился в поле боя. Он стоял посреди этого хаоса, его шаринган горел, отражая не только силу, но и внутреннюю борьбу. Сердце колотилось, руки дрожали, но лицо оставалось каменным. Медленно он закрыл глаза, глубоко вдохнул и попытался вернуть себе контроль. Я не имею права срываться. Но как долго смогу сдерживать это, если мир вокруг трещит по швам?.. Лёгкий ветер развеял дым. Итачи остался стоять один на разрушенном полигоне, словно маленькая тень посреди бури, которая вот-вот обрушится на весь клан и всю деревню. Утро перешло в полдень. Полигон ещё дымился после утренней тренировки: обугленные стволы деревьев, выжженная земля, разорванные мишени. Солнце висело в зените, обжигая кожу, но Итачи этого почти не замечал. Итачи сидел на обломке дерева у края полигона. Его руки были сложены на коленях, взгляд устремлён в пустоту. Он выглядел спокойным, но дыхание оставалось чуть тяжелее обычного, а в глазах угадывалась усталость, которую он не показывал никому. Позади послышались лёгкие шаги. — Ты и правда постарался… — раздался знакомый голос. Итачи поднял голову. Перед ним стоял Шисуи, с привычной лёгкой улыбкой, но в его глазах не было шутки — только внимательность и беспокойство. — Я чувствовал твою чакру ещё утром, — продолжил он, оглядывая полигон. — Она… бушевала. Такого я от тебя ещё не видел. Итачи отвёл взгляд, молчал несколько секунд. Потом тихо сказал: — Иногда… мне кажется, что я теряю контроль. Шисуи сел на обломок дерева рядом и посмотрел на него. Его взгляд стал более серьёзным, чуть напряжённым. — Это из-за клана? — спросил он прямо. Его тон был ровный, но глаза говорили больше слов: он догадывался о том, что готовится что-то серьёзное, что в воздухе витает предчувствие мятежа. Итачи не ответил сразу. Его пальцы сжались сильнее, в глазах мелькнула тень. — Я слышал разговоры вчера. Они готовятся к мятежу. Говорят о перевороте. — Он чуть прищурился, будто тяжело было произнести эти слова вслух. — И отец… он пытается их остановить, но не уверен, что сможет. Шисуи нахмурился, коротко кивнул, не произнося лишнего. Его молчание и внимание говорили больше, чем слова. Он понимал больше, чем позволял показать. — Они ослеплены гневом. И чем дальше, тем больше будут готовы на крайности. Итачи поднял глаза к небу, которое постепенно темнело, окрасившись в багровые и фиолетовые оттенки. — Я хочу верить, что можно найти другой путь. Без крови. Но… — его голос чуть дрогнул, — я не знаю, существует ли он. Шисуи молчал, потом лёгким движением положил руку ему на плечо. — Слушай, Итачи. Ты всегда слишком много берёшь на себя. Даже сейчас. Но ты не один. Ты не обязан решать всё сам. Итачи посмотрел на него, его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнула благодарность. — А если выбора не будет, Шисуи? Если то, что ждёт нас впереди, — это лишь кровь? Легкий ветер прошёл по полигону, колыхнув остатки дыма. Шисуи закрыл глаза на мгновение, а затем произнёс тихо, но твёрдо: — Тогда мы сделаем всё, чтобы остановить это. До конца. Итачи молча кивнул. Они остались сидеть рядом. Два Учиха — два наследника тяжёлого будущего, о котором они пока могли только догадываться. Шисуи слегка улыбнулся, стараясь разрядить атмосферу. — Знаешь, — сказал он легко, — нам всё-таки ещё нужно отпраздновать выпускной Юи в раменной. Мы ведь договорились вчера, помнишь? Итачи едва заметно приподнял бровь, но улыбка не появилась — слишком много мыслей всё ещё крутились в голове. — Да… я помню, — тихо сказал он, слегка кивая. Шисуи ухмыльнулся, отставляя тревожные мысли в сторону: — Так что после всей этой “катон-водной разборки” ты со мной, да? Не откажешься от бесплатного рамена? — Он махнул рукой в сторону полигона, где ещё виднелись следы огня и дыма. Итачи сжал кунай в руке, но в груди что-то немного расслабилось. — Буду, — произнёс он тихо, почти себе под нос, — хотя бы ради Юи. Шисуи кивнул, довольный, что смог вызвать хоть маленькую искру обычной, человеческой жизни среди этого хаоса. И на мгновение тишина на полигоне перестала быть такой гнетущей. Впереди ещё оставались техника и тайдзюцу, дым и огонь, но теперь рядом был друг — и это давало хоть немного покоя.***
В маленькой, уютной раменной запах свежеприготовленного бульона смешивался с ароматом обжаренных овощей, соевого соуса и слегка поджаренного чеснока. Лёгкий шум разговоров, скрип деревянных стульев, звон мисок и смех посетителей создавали атмосферу обычного, тёплого дня, совсем не похожего на напряжённый мир шиноби. Юи сидела за столиком, сияя от счастья. Перед ней стояла миска горячего рамена, но она почти не трогала еду — её взгляд постоянно скользил по повязке, которая лежала на столе: хитай-ате с символом Конохи, который она получила на выпускном. Символ аккуратно выгравирован, края полированы, и на солнце, падающем сквозь окно, металл слегка переливался. — Смотрите, — сказала Юи, подняв хитай-ате, — теперь у меня есть свой личный символ Конохи. Я буду носить его всегда. Шисуи наклонился ближе, внимательно разглядывая металл: — Красивое… аккуратное. Мне нравится, как символ выгравирован. Он выглядит почти как будто светится. — Ты серьёзно? — Юи слегка покраснела. — Я боялась, что он слишком простой. — Нет, — вмешался Итачи, — он идеален. Символ Конохи не должен быть вычурным. Он должен быть твёрдым и ясным, как ты. Юи обвела взглядом их обоих, её глаза сияли от радости. Шисуи ухмыльнулся: — И знаешь, это ещё и твоя маленькая гордость. Каждый раз, когда будешь смотреть на него, будешь помнить этот день, и как мы все радовались твоему выпускному. — А я буду помнить, — тихо сказал Итачи, — что ты всегда старалась идти своим путём. Это твоя сила. Юи слегка кивнула. Она взяла повязку в руки, приложила ко лбу и аккуратно завязала на затылке. — Тогда я буду носить его с гордостью. И каждый раз, когда буду сомневаться, буду вспоминать этот день… и вас. — Знаешь, нам это еще нужно отпраздновать правильно. Поэтому поздравляю с выпускным! — сказал Шисуи, слегка улыбаясь и подмигнув Юи. Он поднял палочки, аккуратно подцепил лапшу и опустил её в рот, изображая максимальное наслаждение. — Ммм… вкусно! Даже не думал, что рамен может быть таким… волшебным. Итачи сидел чуть поодаль, держа палочки в руках, но пока что не трогая еду. Его взгляд был мягким, он наблюдал за Юи. — Это твой день. — Его голос был ровным, но в нём слышалась лёгкая забота. — Наслаждайся. Юи улыбнулась ещё шире и слегка опустила голову. — Вы… вы и правда обо мне заботитесь. И это очень… приятно. Шисуи заметил серьёзность Итачи и снова ухмыльнулся. Он поднял миску с лапшой и сделал шуточный поклон, вызывая у Юи тихий смешок. — Будем есть и радоваться, пока мир там снаружи ещё не сошёл с ума. — Ну что ж, — сказала Юи, наконец беря палочки. — Тогда я попробую самую острую миску. — Осторожно! — воскликнул Шисуи, широко открыв глаза. — Ты же знаешь, что у тебя слабый желудок. Юи рассмеялась, слегка краснея: — Это — вызов! Некоторое время они ели и шутили, будто ничего не происходит. Но внутри каждого из Учих оставалась тень. Итачи слышал её особенно громко. Смех, рамен, простое счастье… и в это же самое время братья и сёстры по клану обсуждают кровь и войну. — «Разве я имею право сидеть здесь?» Шисуи тоже улыбался, но взгляд его иногда задерживался на символе Конохи, выгравированном на повязке Юи. Он чувствовал то же самое — тонкую, хрупкую линию между беззаботным настоящим и тем, что грядёт. Через некоторое время Юи извинилась и отошла в уборную. Когда её лёгкие шаги стихли, на стол опустилась тишина. — Ты тоже думаешь об этом, да? — первым нарушил молчание Шисуи, не отрывая взгляда от своей почти пустой миски. — Я всегда думаю об этом, — ответил Итачи ровно, но голос его был натянут. — Пока мы сидим здесь, они собирают сторонников. Восстание не за горами. Итачи опустил взгляд. — Я хотел, чтобы она хотя бы раз почувствовала настоящую радость. Прежде чем всё изменится. — И ты сделал это, — твёрдо сказал Шисуи. — Но, Итачи… если мы будем жить только войной и долгом, то забудем ради чего всё это. Ради таких, как Юи. Ради людей, которые верят, что у нас ещё может быть простой день. Итачи молчал. Его руки были сжаты в кулаки под столом, а на лице оставалось спокойствие. — Знаю, — прошептал он наконец. — Но чем громче она смеётся… тем сильнее я чувствую тяжесть выбора, который мне предстоит. Шисуи тяжело выдохнул, но улыбнулся краем губ. — Тогда держись за этот смех. Он будет тебе напоминать, что ты всё ещё человек. В этот момент вернулась Юи, сияя и садясь на своё место, как будто в мире ничего не было, кроме горячего рамена и друзей рядом. А двое Учих снова надели на лица свои лёгкие улыбки, скрывая тревогу за тенью тепла и смеха.
