С легким паром

      Сирин пригнулась, подхватила полено и осторожно сунула в раскалённое нутро печи. Пламя жадно облизывало древесину, трещало, рассыпая искры, будто пыталось сорваться наружу. Запах смолы и прогорклого дыма густо висел в воздухе, оседал на ресницах, в волосах.       — Всё, готово, можешь идти, — сказала она с ленивой улыбкой, словно сама не ожидала, что баня так скоро наберёт силу.       Лада молча кивнула. Мысль о том, что отец бы встревожился, узнай он, будто занозой сидела в голове. Но липкость, оставшаяся на коже после ритуала, — дыхание чужое, мёртвое, липнущее к телу — гнала её сюда. Хотелось смыть это. До костей.       Сбросив с плеча наспех накинутый платок, она вошла в баню. Тепло мягко ударило в лицо, обволокло. Влажный воздух прилипал к коже, стекал каплями по шее. Лада прикрыла глаза, прислушиваясь: как будто сама парная дышала, скрипела и шептала что-то себе под нос.       В голове — обрывки прошедшего дня. Тяжёлые шаги, тени у костра. Чужие глаза. Слова, будто липкая паутина. Что это за девица нагая? Не приснилось? Или… всё ещё тянется за ней? На плечах холод, а ведь здесь жарко. И Лада попыталась прислушаться к тишине, не слышно ли того жуткого, пробирающего до костей смеха.       Всё спуталось. Хотелось тишины. Хотелось, чтобы баня выжгла остатки чужих прикосновений, оставила только своё: горячее, чистое, простое.       Она успела устроиться на скамье, когда дверь вдруг скрипнула снова. В проёме показалась широкая фигура. Волот. Он замер на пороге, и первое, что сделал — стремительно прикрыл ладонью пах.       — Ты… Что ты здесь делаешь? — хмуро выдохнул он, взгляд метнулся в сторону.       Лада дёрнулась, забилась в угол, прикрываясь руками так, будто могла заслониться от жара, от него, от самой неловкости. Губы пересохли.       — Сирин… предложила, после ритуала — выдохнула она, едва слышно.       Он нахмурился, на мгновение прикрыл глаза.       — Я… не знал, что ты здесь. — завис на какое-то мгновение Волот, внезапно найдя узоры на полу загадочно интересными.       Тишина зависла тяжёлой каплей. В бане в такие минуты любое дыхание звучало вдвое громче. Это ведь нормально, когда мужчины и женщины парятся в бане вместе. Тогда почему обоих охватило неловкая тишина и смущение, словно они — случайно оказавшиеся в тесной ловушке.       Лада, опустив взгляд в пол, всё же нашла в себе силы выдохнуть:       — С лёгким паром.       Уголки ее губ слегка приподнялись в приглашающем жесте.       Волот молча вошёл и опустился рядом, всё ещё прикрывая рукой пах. Думать он не мог, слишком устал. Поэтому стоило ему упасть на скамью, он тут же облокотился о спинку и прикрыл веки.       Но долгожданный покой не пришел. Веки дрожали, дыхание сбивалось. Жар давил в грудь, и всё же он не мог отрешиться от того, что рядом — она. Чужое дыхание, лёгкий скрип доски под её весом — слышалось сильнее, чем потрескивание камней. Лада сидела, будто и сама старалась быть тише воды, ниже травы, но он кожей чувствовал её присутствие.       Он сжал пальцы крепче, будто хотел удержать остатки самообладания. «Надо бы сказать что-то… простое. Чтобы не было этой тягостной тишины». Но слова застряли в горле. Вместо них — сухая усмешка, лишь уголок губ дёрнулся. Девчонка рядом. Сама, добровольно. И всё же дрожит, сидит на краю, будто готова сорваться и убежать.       Мысль кольнула: а если и правда уйдёт?       Жар давил равномерно, с головы до пят, но настоящий огонь тлел не в печи, а рядом. Слишком остро чувствовалось дыхание Лады, её неловкое присутствие, её попытка сжаться в комочек и стать незаметной. Он не смотрел на неё — не позволял себе.       Лада же вся собралась, будто тонкая ветка под тяжестью снега. Голая кожа липла к горячему дереву, а рядом — он. Не просто мужчина. Жрец. Сильный, мрачный, к которому даже взрослые мужики подходили с опаской, кланяясь и отворачивая глаза. А она… сидит с ним рядом, обнажённая, будто сама напросилась на беду.       — "Зачем я согласилась? Сирин ведь не думала зла… Но что, если он решит? Что, если подумает, будто я…", — она осеклась на полуслове мысли.       Сердце билось слишком громко. В ушах звенело. С ним даже говорить трудно, а теперь — вот так, рядом, безо всего.       — "Нечистая сила прилипла ко мне — так говорила Сирин. Но кто страшнее сейчас — духи или он?"       Она сжала колени и руки прижала к груди, будто могла заслониться от жара, от взгляда, которого боялась больше всего. Но взгляд Волота не падал на неё. Он сидел, молчал, словно не замечал её вовсе.       И это пугало ещё больше.       Волот шумно выдохнул, тяжело, как после долгого пути. В груди у него всё равно ворочалось: дыхание её, близость. Он чувствовал напряжение девчонки, будто сама баня дрожала вместе с ней. Но глаза держал закрытыми:       — "Девица… смелая, а сама дрожит. Боится, но не уходит"       Она украдкой взглянула на него сбоку: мощные плечи, темные короткие волосы, на виске блестела капля, медленно сползала вниз к шее. Лада зажмурилась, чтобы не смотреть дальше.       Волот тихо пошевелился, сменил позу. Лада дёрнулась, словно испугалась — ей почудилось, что он сейчас что-то скажет или коснётся её. Но он лишь пригнулся, протянул руку и поднял веник, что лежал у ног. Немного покрутил его в ладонях, будто проверяя гибкость ветвей, а потом поднял взгляд — не прямо на неё, мимо, чуть в сторону.       — Раз уж мы тут, — сказал он негромко, будто оправдываясь, — Поможешь?       Он повернулся к ней спиной, показывая, что именно ему от нее нужно, крепко сжал плечи и наклонил голову вперёд, давая понять — не смотреть, не встречаться глазами. Так было легче и для него, и для неё: он словно прятал себя, а заодно и её не смущал.       Взяв веник у него из рук, Лада сначала замешкалась, но, убедившись, что Волот на нее не смотрит выпрямилась и прошлась по плечам мужчины сначала осторожно, неловко. Он слегка вздрогнул, не привыкший принимать помощь от посторонних, но постарался об этом не думать.       Ловко орудуя веником, Лада про себя мысленно отмечала, какая хорошая была кожа у жреца. Несмотря на его постоянную работу с кровью животных, прогулок по жуткому холодному туману и ношения довольно грубой ткани рубахи, кожа на его плечах, шее и спине выглядела здоровой и упругой.       Волот начал постепенно впадать в дремоту от действий Лады, нежные, осторожные движения совсем отличались от того, как Жрец сам выпаривал себя, стараясь достать до всех участков своей широкой спины, до некоторых из которых его гибкость не позволяла дотянуться.       Внутри неё возникло необычное ощущение — не страх, а трепет. Тепло бани переплеталось с теплом, которое она ощущала рядом с ним. Она ловила малейшие движения его плеч, слышала, как он тихо выдыхает, когда веник слегка скользил по его пояснице.       Лада сделала очередной взмах веником, когда Волот тихо сказал:       — Достаточно.       Он слегка отстранился, плечи его расслабились, но дыхание всё ещё было уставшим.       Лада опустила веник, чувствуя, как её ладони дрожат. Слабо улыбнулась, не зная, себе или ему, а он ещё секунду молчал, будто прислушивался к собственным мыслям, к ритму парной, к тому странному теплу, которое всё ещё оставалось между ними.       — Спасибо… — наконец выдохнул он, не глядя на неё, — Ты помогла.       Она чуть кивнула, не поднимая взгляда. В воздухе висела пауза, наполненная лёгкой смущённостью и тихим облегчением. Лада ощущала, как её собственное сердце постепенно успокаивается, но внутри всё ещё тлело странное напряжение — от близости, от неожиданности момента.       Он осторожно откинулся на спинку скамьи, закрыв глаза, будто проверяя, может ли теперь позволить себе расслабиться. Лада села чуть ниже, стараясь быть незаметной, и впервые заметила, что эта неловкая, но доверительная тишина — почти приятна.       Он медленно открыл глаза, но не стал смотреть прямо на неё. Его взгляд скользнул по влажному воздуху парной, задержался на мягком движении пара над камнями, а потом снова вернулся к Ладе, но мимо неё — как будто наблюдая пространство, а не саму девушку.       Лада чуть подняла плечи, почувствовав, что она тоже может расслабиться, хотя тело всё ещё дрожало от напряжения. Её руки покоились на коленях, и она почти не дышала, боясь нарушить эту тонкую границу доверия, которая только что установилась.       — Пар… горячий, — тихо сказала она, словно для себя, и неожиданно поняла, что голос ее дрогнул.       Он слегка усмехнулся, не поднимая головы:       — Горячий, — повторил он, тихо, почти шёпотом. — Но приятный.       Лада кивнула, и между ними повисло молчание, которое уже не казалось тяжелым. Оно было мягким, как лёгкий ветерок в жаркой бане: успокаивающим и тихим, позволяющим обоим просто быть рядом.       Волот поднялся со скамьи, снял с гвоздя над лавкой второй веник и тихо произнёс:       — Встань.       Лада вздрогнула от неожиданности просьбы. Но увидев в руках мужчины веник поняла. Она кивнула, слегка напрягаясь, и осторожно привстала, прикрывая нижнюю часть своего тела одной рукой, а второй грудь. Сердце бешено колотилось, а пар прилипал к коже, делая каждый вдох густым и ощутимым.       Находиться рядом с ним в таком уязвимом положении было очень непривычно. Расслабиться почти не получалось и Лада опустила взгляд куда-то в пол, замерев в ожидании.       Волот взял веник обеими руками, проверил его гибкость и тяжесть, словно был опытным банщиком. Он стоял за ней, и каждый его аккуратный, размеренный взмах по её спине ощущался Ладой как странное сочетание тепла и давления — осторожного, но ощутимого.       — Расслабься, — тихо произнёс он, не поднимая головы. — Просто стой спокойно.       Лада глубоко вздохнула и слегка отпустила напряжение в плечах. Влажный воздух обволакивал их, скрип скамьи и тихое потрескивание камней казались громче обычного. Она ощущала каждое движение веником, каждый лёгкий контакт с его руками — и это одновременно пугало и успокаивало.       Он проводил веником сверху вниз, аккуратно, почти медитативно, сначала по плечам, потом по лопаткам. Лада чуть вздрагивала при каждом движении, но не отстранялась — напротив, постепенно училась доверять ему, этому молчаливому ритуалу, в котором они были только вдвоём.       Руки Волота, грубые и сильные не были опытны в обращении с нежным женским телом, но когда он заметил легкие покраснения на местах, где прошелся веником, вдруг заботливо сбавил силу, не желая повредить молодую кожу.       Он заметил, как её тело слегка прогибается, ее плавный изгиб в пояснице кажется почти хрупким, словно тростинка, которая может колыхнуться от малейшего движения. Каждый взмах веником отдавался в его собственном ощущении теплом, исходящим от неё.       Он замедлил движение, задержавшись на пояснице, и почувствовал, как лёгкое смещение её тела под рукой делает этот момент одновременно неловким и необычайно трогательным. Его мысли закрутились: как гармонично вырисовывается её силуэт, как естественно она стоит, несмотря на смущение, как её плечи слегка подрагивают, а кожа мягко блестит от пара.       Волосы Лады, влажные от жара, прилипли к плечам и спине. Он невольно отметил, как они мягко облегают контуры тела, добавляя движение и жизнь этому молчаливому ритуалу. Тепло её кожи ощущалось не более, чем мягкое, успокаивающее присутствие.       Он внезапно осознал, что задержался на ее пояснице слишком долго, и осторожно поднял веник обратно вверх, к плечам, стараясь восстановить концентрацию. Его движения стали более уверенными, но по-прежнему аккуратными: каждое касание и каждый взмах были продиктованы вниманием к её комфорту и к собственной выдержке.       Внутри него росло тихое восхищение: не словесное, не открытое, а внутреннее, почти сокровенное — за её смущением и сдержанностью скрывалась удивительная грация и доверие, которое он ощущал каждой клеткой.       Кто они друг другу? Молодой, но опытный жрец и юная новоиспеченная жрица. Чем она смогла зацепить его внимание, что, стоя друг перед другом обнаженными, он, словно незрелый мальчишка, смущается и отводит глаза как неопытный любовник.       Лада слегка вздрогнула, тихо издав полу-стон. Удивление. Лёгкое ощущение от неожиданного прикосновения веника ниже поясницы. Она едва заметно, почти инстинктивно выпрямилась, внезапно обретя всем телом небывалую стойкость.       — Извини… — выдохнул он, словно про себя, удивлённый собственной рассеянностью. — Я… не хотел.       Он сделал глубокий вдох, вернул веник в привычное положение, вновь сосредоточился на плечах и лопатках, постепенно восстанавливая контроль над собой. Тело напряглось, но дыхание начало приходить в норму. Лада чуть наклонила голову, опуская взгляд, а он тихо отметил в уме: её смущение, лёгкая растерянность, мягкость движений — всё это возвращало его к осторожности и дисциплине.       Лада, всё ещё не находя в себе сил полностью расслабиться, сделала крошечный шаг вперёд, будто случайно. Но в этом движении была осторожная мысль: так он не сможет видеть её спереди, только спину, а сама она сможет за что-то ухватиться, чтобы не дрожать от напряжения. Пальцы нащупали выступающий край скамьи — она опёрлась, склонившись чуть вперёд, так что влажные волосы соскользнули с плеч и рассыпались по груди, надёжно прикрывая её от чужого взгляда. Теперь Лада стояла к нему так, что в её позе не оставалось ни вызывающей открытости, ни робкого бегства: только доверие, простое и живое.       Волот сразу уловил перемену. Теперь, когда она опёрлась руками, её спина чуть выгнулась, движения стали свободнее, дыхание ровнее. Он вёл веником по её плечам и ниже, и в каждом взмахе чувствовал — она перестала зажиматься, позволила себе принять его силу, его ритм.       Внутри у него что-то дрогнуло: это доверие, тихое, без слов, оказалось куда важнее, чем любое смелое слово или прямой взгляд.       Он повёл веник вдоль её спины, медленно и внимательно, и впервые за всё время позволил себе чуть теплее улыбнуться, едва заметно, так, чтобы только сам смог ощутить движение губ.       — Так лучше, — тихо сказал он, словно не спрашивая, а утверждая.       Лада кивнула едва заметно, не оборачиваясь. Её пальцы всё крепче держались за край скамьи, а сердце, хоть и билось быстро, больше не било тревогу — только странное ощущение тепла, которое не было страшным.       Волот вёл веник медленно, будто обдумывал каждый взмах, хотя на деле мысли давно уже не слушались. Пар ложился мягкими волнами, скрывал очертания, но он всё равно видел, как она стоит перед ним: хрупкая, упрямая, не сбежала.       В этом положении было особенно сложно цепляться взглядом за отвлекающие объекты — ничем не прикрытые ягодицы Лады, словно специально подчеркиваемые изгибом талии ее неестественного положения, то и дело заставляли задерживать взгляд даже Волота. Жреца, который славился своим холодным самообладанием.       Листья скользнули ниже, за взглядом, зацепили изгиб талии и, когда Волот чуть повернул руку, прутья разошлись веером и хлестнули туда, где кожа была особенно нежной. Не сильно — едва касание, но так, что отзвуком пошло вглубь, горячо, ощутимо.       Лада коротко вздрогнула. Пальцы сильнее вцепились в край скамьи, спина выгнулась, будто на миг она позабыла, как держать себя прямо. Из её груди вырвался звук — то ли стон, то ли всхлип, и сама она тут же прижала плечи, стараясь спрятать его, задушить в горле.       Волот замер, сжал рукоять так крепко, что костяшки побелели. Сердце колотилось в висках.       — "Глупец… Не так хотел. Не должен был", — ругал сам себя.       — Извини, — сказал он негромко, сдержанно, будто вырывая слово сквозь зубы. И не стал объяснять больше.       Лада не обернулась. Лишь едва заметно качнула головой, и по волосам скатилась капля влаги, блеснула в полумраке, поползла по позвоночнику и затерялась в ложбинке меж ягодиц.       — Ничего… — прошептала она, и в этом шёпоте слышался не страх, а что-то другое — новое, непривычное, от чего в груди у Волота разросся глухой, непонятный жар. Кадык его нервно прокатился по горлу, маскируя неловкий глоток.       Пар клубился плотным облаком, вязко стелился по коже. Казалось, стены бани сузились, нависли ближе, и в этом тесном жарком мире остались только они двое — дыхание да шорох листьев.       Волот снова поднял веник, на этот раз движением осторожным, почти вымеренным. Провёл им по её спине, потом ниже — мягко, будто гладил листьями, задержался на линии талии. Каждое касание было осторожнее, чем предыдущее, но именно эта осторожность делала их ощутимее.       Лада, прикусив губу, чуть подалась вперёд, словно сама искала опору, чтобы не сорваться в дрожи. Веки её были плотно сомкнуты, и оттого слух ловил всё — его дыхание за спиной, как веник шелестит по её телу, как дерево скрипит в раскалённой тишине.       — Сильнее? — спросил он негромко, будто проверяя, а не дразня.       Она качнула головой — то ли «нет», то ли «да», сама не разобравшись. Голос её прозвучал тихо, но хрипловато от жара:       — Как… как ты считаешь.       Волот невольно усмехнулся уголком губ, не злой усмешкой, а сдержанной, почти ласковой. Он видел, как она борется с собой, и сам боролся — с желанием, с мыслью, что ещё чуть-чуть, и он потеряет весь остаток выдержки.       Он провёл веником ниже, березовые ветви скользнули по округлости её ягодиц. На этот раз намеренно. Не грубо, но так, что тепло прожгло её насквозь. Он услышал, как у неё вырвался сдавленный стон, больше похожий на судорожный вдох.       — Лада... — позвал он тихо, и в этом звуке было предупреждение и просьба одновременно.       Она обернулась через плечо, покрасневшая, но не отводя взгляд. Губы чуть приоткрылись, будто она хотела что-то сказать — оправдаться или возразить, — но вместо слов выдохнула:       — Еще.       Её слова будто ударили по нему сильнее жара. На миг он прикрыл глаза, стиснув зубы. – «Дрожит вся, а всё равно не отворачивается. Будто ждёт, чтобы я сорвался».       Он снова поднял веник, но теперь уже каждое движение было медленным и властным, словно он не просто парил её, а проверял, насколько далеко может зайти эта хрупкая, пылающая от жара девушка.       Листья банного веера запорхали в руках Волота по девичьей коже, задели изгиб ее бедра и прошлись ниже, по краю. Лада вздрогнула, будто ошпаренная, но не отступила. Волот замер, давая время ей, чтоб привыкнуть, и себе— вернуть контроль.       — Можешь... продолжать, — сказала она не веря своим словам и опустила в смущении голову. Однако, разгоравшийся в ней огонь и жажда неизведанного заставляли ее идти в этот омут медленно, но уверенно.       Волот прикрыл глаза, в груди теснилось что-то горячее и непонятное. Он хотел отодвинуться, но вместо этого повёл веник ниже, не доходя до её бёдер. Рука сама выбрала иной ритм — реже, но глубже, так что каждый взмах отзывался в ней, и в нём тоже.       Лада чувствовала, как тело само выдаёт её. Стоило венику скользнуть ниже, как дыхание сбивалось, а в груди будто тесно становилось. Она не понимала — от страха это или от чего-то другого.       — «Зачем я не ухожу? Могла бы прикрыться, сказать что-то… но стою», — Её ладони крепче вцепились в край скамьи, будто это могло дать опору и успокоить.       У Волота в голове тоже не было ясности. Он старался держать ритм, будто всё это — обычное дело, но видел, как она дышит, как под паром кожа её розовеет.       — «Глупая… дрожит, а не отходит. Боится, а всё равно терпит. И тянется сама, даже если не понимает».       Когда веник коснулся ниже, он сразу заметил — не только плечи её вздрогнули, но и дыхание сорвалось иначе, чем прежде. Не испуг — другое. «Вот ведь…» — он нахмурился, но руку не остановил.       Треск прутика выдал напряжение сильнее, чем всё остальное. Лада услышала, обернулась чуть-чуть — не смела полностью, но и этого хватило. Взгляд короткий, как случайный, а внутри у него отозвалось слишком остро.       — Ты… — она почти прошептала. — Сильно…       — Извини, — отозвался он коротко, и голос прозвучал глухо, будто в горле ком застрял.       — «Не смотри на него. Только бы не повернуться…», — но тело жило своей жизнью. Каждый взмах отзывался внутри теплом, будто что-то распахивалось всё шире. Она пыталась сдерживать дыхание, но всё равно из груди вырывались тихие звуки, предательские, непривычные.       Волот слышал их. И каждый раз сердце в нём било сильнее, чем веник о её кожу. Он хотел остаться в том же ритме, как задумал сначала, но рука сама пошла чуть ниже, чуть сильнее.       — «Дурень… зачем. Остановись», — но не останавливался. Её спина выгибалась едва заметно, и это движение било по нему хуже жара.       — Терпи, — пробормотал он, будто самому себе, но тут же осёкся, сглотнул и, чуть тише: — Нет… прости.       Лада кивнула — робко, но не отступила. И это «не отступила» стало для него последней каплей. Он поймал себя на том, что руку трудно удержать в прежней строгости: каждый новый взмах всё больше походил не на обычный пар, а на игру, на пробу.       — «Чтоб тебя… девчонка. Доверилась — а я…»       Он задержал дыхание, взгляд скользнул по линии её спины, по влажным волосам, прилипшим к плечам. И впервые за долгое время Волот понял — если сейчас не возьмёт себя в руки, дальше уже не удержится.       — Сильно? — хрипло спросил он, не поднимая глаз.       — Нет… — голос её дрогнул, будто и правда не знала, что ответить. — Только… по-другому.       Он стиснул зубы. Внутри боролось: долг, холодный рассудок — и этот жар, что уже некуда девать.       — «Девка… ведь даже не понимает, что делает со мной».       Лада только покраснела до корней волос, но не отошла, не прикрылась.       И это было хуже любого ответа.       Волот замер, намереваясь не продолжать терзать бедную кожу, но Лада неожиданно шевельнулась. Не убралась прочь — наоборот: её плечи дрогнули, будто она собралась с силами, и тихо, едва слышно, прошептала:       — Я… не сержусь.       Он замер, как будто эти слова сами по себе были ударом. Секунду стоял недвижно, глядя в одну точку, чувствуя, как его дыхание становится тяжелее.       — «Не сердится… девица и сама не понимает, что говорит. Думает, смирением гасит огонь… а лишь сильнее подливает в него масла».       Волот снова поднял веник, но теперь движения были уже другими. В них появилось что-то намеренное, упругое. Сначала лёгкий проход по спине, словно чтобы обмануть и себя, и её, а потом — ещё один шлепок, меткий, звонкий.       Лада вздохнула, и звук этот был ближе к стону, чем к жалобе. Она прикусила губу, не осмеливаясь поднять голову, но всё её тело отозвалось — едва заметным, но предательским изгибом.       Он стиснул зубы так, что скулы свело.       — «Дева... сама зовёт. Даже если молчит».       И снова удар веником — ниже, теплее, наглей. Лада уже не пыталась прятаться. Щёки её пылали, дыхание стало сбивчивым, а пальцы на краю скамьи так вцепились, что побелели костяшки.       Волот отвернулся на мгновение, будто хотел отвести глаза, но не выдержал — взгляд всё равно упал туда, где распаренная кожа алела. И сердце его стукнуло так, что показалось, будто вся баня услышала этот удар.       Он наклонился чуть ближе, шепнув хрипло, но сдержанно, будто в наказание себе самому:       — Не знаешь, во что играешь, Лада.       Снова качнулся к ней ближе, так, что жар его тела смешался с паром. Голос сорвался с хрипотцой, непривычно низкий:       — Останови меня… если не хочешь.       Секунда — и тишина стала гуще пара.       Но Лада молчала. Плечи её дрожали, но не от страха. Она не сделала ни шага прочь. Даже напротив — чуть глубже склонилась вперёд, волосы мягко соскользнули, открывая ему шею и хрупкий изгиб спины.       — «Молчит… значит, позволяет. Значит, сама подталкивает».       Волот резко втянул воздух, рука сама опустила веник, ещё один удар по её коже — резкий, но осторожный, чтобы не навредить. В её приглушённом стоне он услышал не протест, а зов, от которого самому стало хуже, чем от любого искушения.       Он выдохнул сквозь зубы, уже почти в ярости на себя самого:       — Зачем же ты… подливаешь огня, Лада?..       Волот ждал — или слова, или шага в сторону. Но Лада вдруг сделала совсем другое.       Словно сама не понимая, что творит, она слегка качнула бёдрами назад, едва заметно, но достаточно, чтобы коснуться его бедра. Движение вышло игривым, дерзким — и таким несоответствующим её прежней скованности, что Волот даже замер.       Она тут же вспыхнула вся, краснее жара в печи. Сама себе не верила: «Зачем? Зачем я это сделала?..» Хотелось спрятаться, отшатнуться, но ноги будто вросли в пол.       А Волот выдохнул тяжело, сипло, в глазах мелькнуло то самое — опасное, неумолимое. Он качнул головой, будто отгонял безумие, но губы всё же скривились в жёсткой усмешке:       — Играешь?.. — голос хрипел, будто камнем по дереву. — Не знаешь, с кем.       Он на миг прикрыл глаза, а когда открыл — взгляд уже был не жреческий, не холодный. Даже напротив — человеческий. Голодный.       Лада вдруг ощутила — он близко, слишком близко. Жар, исходящий от него, давил, и вместе с ним что-то иное, плотное, живое. Её бедро ещё помнило случайное касание — и теперь, нарастая, стало ясно: он не просто рядом, он весь налит напряжением, тяжёлой, мужской силой.       Шальная мысль ударила Ладе в голову и она уже начала медленно поворачивать голову, волосы прилипли к влажной щеке, дыхание сбилось. Но в тот миг Волот сам двинулся, не давая ей даже на миг коснуться взглядом запретного. Он шагнул вплотную, горячая ладонь легла на её плечо, чуть сжала, и он резко склонился, почти касаясь губами её уха.       Другой рукой он поймал её за запястье, мягко, но крепко, не позволяя обернуться. Её собственное движение будто растворилось в его власти.       — Не смотри, — глухо прошептал он, и в этом шёпоте не было холодного приказа жреца, только сдержанная ярость страсти. — Не время.       Она ощутила, как он словно огибает её изнутри руками, но не даёт повернуться, оставляя её лицом к скамье, грудью к тёплому дереву. И от этого запрета сердце Лады забилось так, будто она упала в пропасть — страшно и сладко разом.       — «Не время… а когда же?» — мысль жгла сильнее жара.       Волот уже сам не понимал, зачем держит её так близко, почему дыхание сбивается, будто в груди огонь. Её кожа пульсировала под его ладонью, и каждый её вдох отзывался в нём нестерпимым напряжением. Стоило Ладе едва качнуться бёдрами назад — он зарычал так низко, что самому стало страшно, и в тот миг понял: ещё чуть-чуть, и он потеряет всё самообладание.       Внизу распирало болью. Его тело требовало, чтобы он взял ее, подмял под себя, заставил забыть и страх, и стыд. Но он был жрецом, а не мальчишкой, не зверем… хотя сейчас чувствовал себя именно им.       Он, тяжело дыша, рывком отстранил веник в сторону, схватил скамейное полотнище и накрыл её плечи, словно боялся, что ещё миг — и сделает то, чего нельзя.       — Хватит, — голос его звучал глухо, ломко, будто не из горла, а из глубины груди. — С тебя… на сегодня хватит.       Лада не сразу поняла смысл. Только ощутила, как жгло там, где он прижимал её, как щипало кожу ягодиц после веника, и как внутри самой поднималось странное, мучительное томление, будто в ней оборвали пополам что-то недосказанное.       Лада шагнула к двери, не сразу накинув полотнище как следует. Ткань всё время сползала, и ей казалось — вместе с ней спадает и остаток её достоинства. Она почти бежала из парной, но всё равно ощущала жар на коже, словно в каждом шаге его руки оставили след.       Лада, задыхаясь, вышла в предбанник и прислонилась к стене. Горячий пар всё ещё тянулся за ней, прилипал к коже, щипал там, где веник коснулся сильнее. Но сильнее всего жгло изнутри — мысль, от которой не спрячешься.       — «Что он подумает обо мне теперь?»       Сама виновата: стояла, дрожала, а не отодвинулась. Словно сама просила, будто нарочно позволяла ему слишком много. А если теперь он решит, что она — девка бесстыжая, легкодумная? В деревне таких называют просто: распутная. И разве он не подумает так же?       Она прижала полотнище к груди, крепче, будто ткань могла заслонить не тело, а стыд. Хотелось вернуться к нему, объясниться, оправдаться… но ещё сильнее — убежать подальше, лишь бы не встретиться взглядом.       — «Может, он и не заметил. Может, не подумает хуже. Но вдруг?»       Мысль об этом кольнула так остро, что Лада почти всхлипнула, кусая губу, пока дыхание постепенно не стало ровнее.       Когда дверь за Ладой закрылась, Волот тяжело выдохнул, будто из груди вырвали раскалённый пар. Сел на лавку, откинулся, прикрыл глаза ладонью, словно хотел стереть из памяти увиденное. Сердце всё ещё било в виски, и в паху стояло такое напряжение, что хотелось завыть.       Он знал — ещё миг, ещё одно её движение назад, и он потерял бы всякий контроль. Тянуло к ней так, будто она сама была огнём в этой парной: жгла, манила, лишала рассудка.       Рука сама скользнула вниз, искать облегчения. И в этом движении не было ни грязи, ни похоти — только необходимость. Слишком долго он был один, слишком долго жил в холодном отрешении. А рядом с ней — впервые за годы — почувствовал себя живым, не камнем, не жрецом, а мужчиной.       Её доверие тронуло глубже, чем всё прочее. Не её тело — её смятение, дрожь, то, что она осталась рядом, не убежала. Он поймал себя на том, что даже это — её слабость, её неловкость — хочется защищать.       — «Диковинно. Будто лисица, что к руке протянутой за крохой приближается, но в любой момент готова бежать. Косточки хрупкие, кожа – чистый снег. Такую только в охапку брать да от ветра прятать».       Образ ее, нагой и розовеющей в сером мареве бани, обжег сильнее кипятка. Волот судорожно выдохнул, представляя, как касается губами ее виска, пока ее хрупкая нежная разгоряченная спина прислоняется к его груди, и со стоном излил всё накопившееся напряжение в пустоту парной.       – « Никому не отдам. Оборонять стану, от горя всякого заслоню собой. Ты только гляди так же... не отворачивайся», – лёгкая тень тревоги коснулась его сердца на мгновение, словно он боялся, что она затаила на него обиду.       Но в груди всё равно осталось другое: странное, непривычное ощущение трепета. Будто он уже знал — это только начало.       Волот, отдышавшись, ещё какое-то время сидел на скамье, пока жар в крови понемногу не утих. Потом, поднявшись, неторопливо вымылся ледяной водой, чтобы сбить остаток пламени, накинул полотнище и вышел наружу.       Предбанник встретил его тишиной: Лады уже не было. Лишь лёгкий след влажных босых ступней на дощатом полу напоминал, что она только что стояла здесь. Он задержался на мгновение, глядя на эти следы, и почувствовал, как в груди кольнуло странное, пустое.       В избе горел огонь, пахло хлебом и травами. За столом сидела Сирин, будто бы занималась чем-то своим, но едва он вошёл, она подняла взгляд и, не скрывая лукавой усмешки, протянула:       — С лёгким паром.       Губы её дрогнули, глаза блеснули так, что Волот сразу понял — она всё поняла. Улыбка была не осуждающей, а скорее — испытующей.       Он ничего не ответил. Слишком устал, слишком многое пережил этим вечером. Лишь кивнул коротко и прошёл мимо, будто слова Сирин и её насмешливый взгляд не имели к нему отношения.       Зайдя в горницу, Волот опустился на лавку, вытянул ноги, откинулся на стену. Веки налились тяжестью.       Сон тянул его вниз, густой и тёмный, но мысли ещё сопротивлялись. Перед ним вставали образы Лады — её дыхание, её дрожь, её наивность и доверие, которыми она, сама того не понимая, обезоружила его сильнее, чем любой кощей из тумана.       И именно поэтому он знал: разговор между ними неизбежен. Он не имел права оставить всё так. Не только потому, что должен её удержать от беды, но и потому, что сам уже связался с ней невидимой нитью. С этого вечера он обязан был её оберегать.       С этими мыслями, будто обетом, повествование внутри него оборвалось, и Волот провалился в тяжёлый, беспросветный сон.

***

      — Ну наконец-то, — мелькнуло у Сирин в голове, — не железо он, не камень. Живой. Вот и потянуло его туда, куда всякого мужика тянет. И лучше уж к ней, чем к тьме. А то ходит всё, будто не живой, а тень от себя самого.