Феномен

Я стою напротив Честера и в голове снова и снова крутятся все те ночи, которые я провел за бездумным рисованием его глаз и его самого. Мне всегда нравилось рисовать людей, но Честер это что-то особенное, не поддающееся никакому объяснению. Честер Беннингтон – это феномен. Невероятной красоты внутри и снаружи, разрывающий на части сложности одно целое моё сердце. Его взгляд, пронзительный и одновременно уязвимый, всегда был для меня загадкой. Я часами пытался уловить ту искру, то мерцание, которое делало его глаза такими живыми, такими настоящими. На бумаге они оживали, приобретали глубину, но все равно оставались лишь бледной копией оригинала. Он стоял передо мной, такой близкий, что я чувствовал тепло его тела. Запах его парфюма, легкий и терпкий, заполнял мои легкие, опьянял меня. Я боялся пошевелиться, боялся нарушить эту хрупкую тишину, боялся, что он исчезнет, как мираж. В голове мелькали обрывки разговоров, моменты, когда наши взгляды случайно встречались, когда он улыбался мне своей обезоруживающей улыбкой. Каждый жест, каждое слово были как ноты в сложной мелодии, которую я отчаянно пытался расшифровать. Я понимал, что мое чувство к нему – это больше, чем просто восхищение талантом. Это было что-то более глубокое, более сильное, что-то, что я не мог контролировать. И этот факт одновременно пугал и восхищал меня. И вот, стоя напротив него на сцене снова, я чувствовал, что готов рискнуть всем, чтобы узнать, есть ли шанс на взаимность. Готов открыть свое сердце, несмотря на страх быть отвергнутым. Ведь Честер стоил того, чтобы рискнуть. Я рисовал его глаза сонными, я рисовал его глаза уставшими после концерта, я рисовал его пока он стоял в стороне и заваривал себе кофе. Я рисовал его, потому что не мог остановиться. Мне хотелось рисовать только его. Он был прекрасен на каждой моей картине, на каждом наброске, на каждом кусочке бумаги. И это казалось мне запретным. Я запрещал себе о нем думать, я запрещал себе рисовать его, но потом в этих отчаянных попытках я срывался и рисовал его. Только его. Его руки, которые сжимают микрофон. Его тело, которое обтягивала мокрая футболка. Его небрежно уложенные кудрявые волосы. Я прятал эти рисунки под матрасом, в старых книгах, в коробках с ненужными вещами. Боялся, что кто-то их найдет и поймет, о чем я думаю, о ком я мечтаю. Эти рисунки были моей тайной, моим грехом, моей самой сокровенной слабостью. Я смотрел на них, когда никто не видел, и чувствовал, как по телу разливается тепло, как замирает дыхание. Я знал, что это неправильно, что он никогда не будет моим. Он был слишком далек, слишком недосягаем, слишком совершенен. Он жил в другом мире, в мире музыки. А я… я был всего лишь одним из тех, кто восхищается им издалека, хоть и работал с ним бок о бок. Но я не мог ничего с собой поделать. Я продолжал рисовать его, продолжал мечтать о нем. Я представлял, как он смотрит на меня, как улыбается мне, как говорит со мной. В моих фантазиях мы были вместе, мы были счастливы. Иногда мне казалось, что он знает о моих рисунках, что он видит меня в толпе, что он чувствует все то, что чувствую я. Но это было всего лишь моей фантазией, моей надеждой, моим безумием. Я понимал это, но не мог отказаться от этой мечты. Я продолжал рисовать его, пока не кончилась бумага, пока не сломались карандаши, пока не иссякли мои силы. Я рисовал его, потому что это было единственное, что я мог делать, чтобы быть ближе к нему. Тогда в тот день я не думал, что решусь на такой шаг первым. Но мои чувства все сильнее и сильнее распирали меня изнутри, заполняли необъяснимым вязким теплом, которое я хотел ощущать вечно и только рядом с Честером. В студии было пусто и остались только я и Честер. И внутри меня все сжималось каждый раз, как только он просто проходил мимо, как невзначай касался меня своей рукой, как слишком долго смотрел в мои глаза, и я был не в праве их отвести. И сейчас он стоял напротив меня, упирался рукой в наш рабочий стол, но смотрел на меня. И я окончательно потерял себя в этот момент. Я стою перед ним. Перед Честером Беннингтоном, с которым провел на сцене плечо к плечу пять лет. Я даже не замечаю, как меня будто само собой тянет к нему. Кажется я пропал. Я чувствую его дыхание на своей коже. Он наклонился ко мне ближе. Ближе чем обычно это делает. И вдруг мягкое касание его сухих, покрытых свежими ранками от вечных покусований губ о мои и это кажется чем-то невероятным. Время замерло, оставляя нас наедине в этом маленьком, но бесконечном пространстве. Губы Честера, такие знакомые и в то же время новые, обжигали меня своим прикосновением. Вкус его губ – смесь терпкости и сладости – опьянял, заставлял забыть обо всем на свете. Я закрыл глаза, позволяя себе утонуть в этом моменте, в этом запретном желании. Его руки скользнули по моей спине, притягивая ближе, еще ближе. Я чувствовал тепло его тела, каждую неровность, каждый миллиметр его кожи. Он был здесь, сейчас, со мной, и это было все, что имело значение. Я ответил на его поцелуй, вкладывая в него всю свою нежность, всю свою страсть, всю свою любовь, которую так долго хранил в себе. В голове кружились обрывки мыслей, вопросы без ответов, но сейчас это не имело значения. Сейчас был только он, только мы, только этот поцелуй, который казался вечностью. Я чувствовал, как его дыхание становится прерывистым, как мое сердце бьется в бешеном ритме. Мы отстранились друг от друга, тяжело дыша. Честер смотрел на меня своими глубокими, печальными глазами, в которых читалось столько боли и столько надежды. Я не знал, что сказать, что сделать. Просто стоял, завороженный его взглядом, потерянный в собственных чувствах. Тишина в студии казалась оглушительной, но она не была пустой. Она была наполнена невысказанными словами, нераскрытыми чувствами, несбывшимися мечтами. И, наверное, именно в этой тишине я понял – Целовать честера Беннингтона это феномен, про который я никому не расскажу.