Апория

      Сдаться означает опустить руки. И всех, кто сдаётся, окружающие обязательно побегут осуждать. «Ты был слишком слаб!» – кричат одни. «Нужно было приложить ещё немного усилий!» – заявляют другие. И так без конца. Самое очаровательное так это то, что никто не предложит помощь сдавшемуся. Без малейшего сочувствия и понимания, ведь главное – оставить за собой слово, смотря сверху вниз на потрескавшегося, сломленного. Никто не похвалит его за смелость. За то, что он нашёл в себе силы сделать это. Сдаться. Парадокс. Окружающие не признают, что считают сдавшегося мерзким, слабым. На фоне которого можно быть сильным, стойким, правильным. Кто может позволить себе сплюнуть на опущенную голову и пойти дальше, гордо подняв подбородок. Наверное, такие особи живут очень просто. Просто потому, что ими ничто не движет, кроме собственного слепого самолюбия, утверждаемого за счёт «чужой-чёртовой-слабости». Старая тема. Актуальная по сей день проблема. Дети её с лёгкостью перерастают. Усвоенный урок, ушедший в никуда. Те, кто ничего не преследует, знать не знают о том, что значит провалиться. Что означает пасть, почувствовав дрожь в руках, и вообще по всему телу, и они никогда не поймут, что значит хватать воздух.       Сдаваться, как говорят, нельзя – и после первой, и после сотой попытки. Падая на колени, тебя обязывают встать. Сломав ноги – кричат издалека, чтобы полз. Если, не пренебрегая своими чувствами, не продолжить путь – ты останешься слабаком, каким и был. Пока любое существо в процессе чего-либо, нельзя судить – слабое оно или сильное. Только после толчка, дробления костей и полного истязания, смотря на то, что предпримет верный раб жизни, о нём можно сделать вывод.       Сдаются только слабаки. Сильные – продолжают путь. Правило жизни. Неоспоримое правило. И это всё это – ценой боли, которую неприемлемо испытывать. Признак слабости. Признак липких соплей и солёных слёз. Боль – это что-то неестественное и неправильное. Она – это то, что нужно вытравливать из любого, как только он родился. Врождённый дефект. То, вместо чего стоит оставить огромный шрам, разорвав грудь и вырвав оттуда сердце. Боль не должна быть свойственная тем, на чьи плечи с момента создания была возложена огромнейшая ответственность. Тому, кто должен был нести в этот мир знания, прямо как фокусник, радуясь блестящим глазам окружающих. Боль – это ненормально. Особенно для того, кто должен был быть идеальным с самого начала. Она не должна быть знакома тому, кому не свойственны человеческие слабости.       Тому, кто не сдавался долгое время. Ему нельзя бояться. Долгое, долгое время, высчитывая минуты, находясь в заточении, утверждаясь в чужой ненависти. Зверь не сдавался, хотя уже давно потерял смысл даже в том, чего он пытается добиться. День за днём. Ночь за ночью. Руки тяжелеют, а ноги совершенно перестают слушаться. Бывший мудрец не сдавался: и когда понял, что нет пути назад, и когда испортил жизни своих близких. И когда один из его друзей, символ настоящей солидарности, поднял меч за их жизни, которые никогда не будут прежними. Ранее жившие душа в душу рассыпались на тысячу крошек. Каждый, занятый самим собой, по-своему выжимал из ума и терял рассудок. Даже Салт, который, казалось бы, должен был быть лучше всех – даже он сдался. А Шэдоу не сдавался. Он – злодей, до мозга костей, и не сдаётся, хотя в его сознании всё граничит с безумством, переступая черту, хочет заполнить черепную коробку и взять вверх. Только лжец сохранил воспоминания, мигающие в его голове так часто, что хотелось удариться об мраморные стены, лишь бы ничего не видеть. Только он не сдавался, как бы того не отрицая, желая сохранить хотя бы частичку себя прошлого – частичку себя, того, более застенчивого, но одновременно ужасно душного, того, кто плохо понимал шутки, над чьими изречениями смеялись одни, пока другие – заглядывали в рот и записывали всё слово в слово. Перед глазами вспыхивают образы, прямо как на каком-то выступлении, где играет свет. Белый сменяется красным, чёрным, люди отворачиваются от него, слова превращаются в крики, звенит в ушах. Взгляды потухают, а действия происходят слишком быстро:       Узы, цепи, серебряное дерево. И даже там, где казалось бы, можно было начать сначала, ничего не вышло. Но зверь не сдавался. Он не опускал руки, продолжая звать несчастных героев своими «друзьями», дав коллективное прозвище, которое расплылось вплоть до второго имени для каждого из них. Звери. Те, кто движем инстинктами, настоящие волки, скалящие зубы, и тихо перешагивающие засушливые ветки, не издавая ни хруста, чтобы в конечном итоге впиться зубами в плоть своей жертвы. Именно так видел их Шэдоу. Не только их… И самого себя. А звери, как подобает их природе, живут только по двум сценариям: или умирают от голода, или нападают первыми, оголяя клыки. И юноша выбрал их. Он выбрал зубы – выбрал скрывать страх и дрожь по всему телу нападениями, войнами, ударом первым. Ещё тогда, сидя вместе с остальными в заточении, он пытался вспомнить старое, отдавался умным мыслям, но так, как раньше, его никто не слушал. Никто не смотрел на него, кроме как с презрением. И лжец решил не падать духом, продолжая, вплоть до побега, свои лекции на всякие разные темы, о которых никто подавно и не вспомнит. Наверное, кроме как Шугар, и то, мимолётом. Шэдоу пытался. Он старался. Вычислял, сопоставлял, пробовал. Менял формы и навещал друзей, надеясь, что кто-то о нём хорошо отзовётся, надеясь, что может быть его старания привели хоть к чему-то. Но зверь всё также оставался шутом – гадким и подлым типом, вспоминать которого особо-таки не очень приятно.       Милк набирает в грудь воздуха. Делает ещё один шаг – против нового героя, носящего в себе его давнюю силу. Сбившись с пути, юноша совсем не знает, чего он хочет. Придумывает что-то новое, чтобы его дальнейшие действия и старания не были совершены впустую. Чтобы они не были бесполезными и принесли хотя бы какие-нибудь, маленькие, невзрачные плоды. Которые зверь сорвёт раньше времени и подавится, долго и долго откашливаясь. Он хотел здесь и сейчас – он хотел хотя бы чего-то. Чего-то, потому Шэдоу не сдавался и не сдаётся по сей день. Старания, весь путь, на хромых ногах, тяжёлом теле и больной душе. Они обязаны что-то принести. Но вместо покоя, аккуратно сложенных рук и опущенной головы, тишины, бывший мудрец получил свет. Яркий свет, слепящий глаза, приторно-сладкий запах ванили, из-за которого болела голова и он не мог открыть глаза, посмотреть на того, кому с глупости попытался довериться. Кто должен был стать трофеем Мастера теней, настоящей медалью, золотым кубком за стеклом, за его старания, за его стойкость и решимость. За то, что он никогда не сдавался.       И здесь Создатели снова насмехались над ним. Над всеми этими попытками чего-то добиться. Шэдоу был на взводе. Издевательство. Издевательство и не менее. Оскорбление, тронувшее всю его жизнь, с момента того, как он появился на свет. Абсолютное унижение поставить перед ним человека, нового героя, который превзошёл его по силе и предлагал дружбу. Победитель предлагал дружбу, чтобы проигравший не чувствовал себя униженным? Какая прелесть. Зверь слишком устал попадать в тупик и пытаться найти выход. Он сорвался, выливая всю злобу не только на Ваниллу, сияющего перед ним чистейшим светом, но и на бывших друзей, тех, кто никогда не был ему поддержкой и даже сейчас не подставлял плечо в трудную минуту, и на Создателей, столь безответственных и любящих дешёвые истории и пошлые тексты. Жизнь Шэдоу для них – не более третьесортного пошлого романа. Но сам лжец-то знает, что заслужил большего. Он – главный персонаж этого спектакля. И весь сюжет…       Должен… Крутиться… Вокруг него!       Старания… Ничего не принесли. Зверь бежал от света, и это можно было расценить как то, что он сдался. Нет, это не правда. Шэдоу ни за что не сдастся. Отступление не есть проигрыш – это стратегический ход, мудрое решение, которое тот предпринял, чтобы набраться сил. Чтобы точно… Достичь своего. Он сделал слишком много, чтобы сдаваться. Сдаться означает обесценить весь свой путь. Сдаться это показать, что у тебя есть слабость – что это твой максимум, что тебя возможно сломить. Исцарапав своё сердце в очередной раз, Шэдоу устроил погром. Настоящий погром, разрушая всё вокруг по своей воле. Дробя стол в щепки, ломая окно и срывая с него шторы. Ударяясь головой то об шкаф, то об стену, скаля зубы и непрерывно рыча. Снова крик. Снова порыв уничтожить всё. Просто потому, что он может. Просто потому, что нельзя сдаваться. Нужно завершить начатое в любом случае. Один сломанный стол или потрескавшееся зеркало ничто по сравнению с окончательным хаосом, который в абсолютном праве создать Шэдоу. Он может. Потому что нельзя сдаваться. Потому что ему не больно. Потому что он не слабак, жаждущий к себе внимания и сочувствия.

***

      Погром в месте, ранее бывшем одним из роскошных залов в Шпиле. Порванные занавески. Сорванные шторы. Поваленные трубы и поломанные дверцы шкафчиков. Книги с изорванными страницами и перевёрнутый телескоп со скатившейся куда-то под стол линзой. А то, что вообще осталось от этого стола… Щепки, которые юноша старался сложить вместе, как кусочки пазла, но со психу всё же швырял их обратно в созданную кучу. Его раздражало не то, что из них нельзя было собрать полноценный стол – как и ни в чём не бывало – а близкая ассоциация с самим собой, чей путь и все приложенные усилия, действия, расчёты и мысли сводились ко всему этому. Шэдоу присел на ещё целый край дивана и прикрыл лицо руками. Он вздохнул, закрыв глаза, и попытался прийти в себя. Его крики, созданный шум, несли в себе единственные негативные последствия – боль в голове, но совсем не такая, как при воспоминаниях. Опустив локти на колени, зверь затих. Так, что только свист ветра проникал сквозь сколы на окнах, развивая оставшиеся кусочки занавесок. Легонько пытались подняться странички и обрывки из книг. Поблескивала линза телескопа. Щепки, осколки. Милк старался не оставить ничего, что могло остаться целым. Он начал это дело, процесс, разрушая всё с концами, не сдаваясь на половине пути. И никакого удовлетворения от итога, в очередной раз, не получил. А может, это было не всё? Может, в этом пространстве осталось что-то целое? Он смотрит на свои ладони, покрытые занозами и маленькими царапинками. И никак не обращает на них особого внимания. Поворачивает на тыльную сторону, рассматривает ногти. И снова вздыхает, откинувшись на спинку. Устремив пустой взгляд в потолок, зверь минуту-две неподвижно просидел, а потом снова согнулся, стараясь сдерживать подступающий к горлу ком.       Ведь… Шэдоу не только совершил фатальную ошибку, преступление против самого себя, но и полностью умер в глазах своих подчинённых. И почему-то сейчас он думал об этом, как о чём-то важном, хотя ранее всегда пренебрегал и их присутствием, и их словами, и попытками привлечь на себя внимание. Удары кулаком по собственному лбу. Когда Ванилла захватил власть над пространством, на тот самый короткий миг (для юноши – вечность), пока его ноги ещё ступали по мрамору и не он не ушёл, Милк увидел в преданных ему фигурах страх. Страх и подступившее сомнение, округлённые от удивления глаза. Крик и возглас. Что Кэнди Эппл, что Блэк Сапфир – они оба успели поверить в то, что Шэдоу Милк проиграл. Оба подумали, что это был конец. Ещё один рывок – и ситуация стала чуть лучше. Но это никак не отменяло того факта, что верные миньоны зверя притихли. Стали тише. Ушли в себя и в свои проблемы. Отдались размышлениям, то, что не должно было быть им свойственно. Они бы никогда этого не сделали, не будь такого ужасного просчёта у мастера. У глубоко уважаемого идеала, чей образ рассыпался на глазах.       Шэдоу снова прикрыл лицо руками. Чтобы восстановить свои силы, ему не требовался сон, от которого он давным-давно отказался – с того самого момента, как был заточён в серебряное дерево. С тех самых пор зверь боялся закрывать глаза – боялся снова оказаться вне воле с теми, чьи жизни испортил по собственной прихоти. Обида на Создателей ослепила бывшего Мудреца всех знаний настолько, что он ничем не отличался от обделённого сладостями ребёнка. «Король лжи» сам всё разрушил. Осознание этому пришло слишком поздно – уже тогда, когда ничего нельзя было обернуть вспять. Тогда, когда искренние извинения – слова в пустоту, которые всё равно никто не услышит – никто не примет и даже не задумается о них. Чтобы не терзать себя мыслями и так жгучим внутренности горем, зверь пытался принять всё как должное – как то, что несомненно бы случилось, что это – лучший исход из всех возможных.       Мягкая улыбка и тихий голос, наиглупейшее выражение лица, руки, протянутые ему навстречу… Шэдоу и вправду испугался. Не только этих жестов, полных тепла и искренности, но и опознавания, что тот, кого он видит в зеркале, ужасно похож на героя. Один в один. Те же блестящие глаза. Та же наивность, только оберегающая его, как тихая колыбель Создателей. И это всё досталось другому, несмотря на то, сколько всего сделал лжец ради того, чтобы вернуть свою силу. Ванилла продолжал улыбаться, всё больше выводя из себя, при этом оставаясь настойчивым, упрямым типом…       Усмехнувшись, зверь всё-таки на какую-то долю смог принять, что он и этот наивный дурачок чем-то да похожи. Но это никак не успокаивало – древний смог обмануть его, подчинить пространство и пробудить силы. Он смог противостоять самому королю обмана, в чьих руках были знания обо всём в этом мире! Чьи речи лично строили историю Хлебоземелья! Жалкий пастух одержал победу над тем, кто мог пользоваться любыми знаниями так, как хотел! По одной лишь прихоти Шэдоу Милка чёрное могло стать безоговорочно белым, а белое – чёрным. И всё же… Это было… Унизительно. Чем больше зверь об этом думал, тем сильнее скрипели его зубы, практически до боли в челюстях. Он свёл брови к переносице, напрягая все мышцы лица. Ногти впились в кожу, стоило мастеру сжать руки в кулаки. И почему-то даже в таких мелочах ему тянуло как-то себе навредить – не просто навредить, а напомнить о том, что каждая его ошибка стоит хоть какого-то наказания.       Когда шум в покоях господина лжи наконец-то прекратился, воцарилась тишина. И нельзя было сказать, что пару минут назад Сапфир, всё это стоявший за дверьми с высеченными узорами, слышал целую симфонию в виде тресков, хрустов и подавляемых громкими рычаниями криков. Юноша расслабил плечи, чуть не выронив из рук шерстяной плед, но всё так же внимательно прислушивался – точно ли Шэдоу закончил? Точно ли он вылил всё, что накопилось за последнее время? Подчинённый вздрагивал каждый раз, когда слышал треск стекла или как рвётся бумага, мысленно представляя, что он тоже мог попасть под горячую руку мастера. Нет, такой жестокости тот бы точно не позвольте себе совершить. Всё, как в духе господина: он бы откашлялся, нахмурился, и тихонько бы проворчал одно лишь «убирайся, если нет никаких новостей». И поэтому, сохраняя молчание и унимая громкие стуки сердца, Сапфир молча давал Шэдоу разрушить всё, что его окружало – лишь бы не самого себя, на котором уже не осталось живого места. Теперь, когда всё «благополучно» закончилось, он разрывался между тем, уйти ли или всё же побеспокоить мастера. И что же юноша ему скажет? Что будет звучать правильно, а главное – искренне, от всего сердца?.. Ведь парень, опускаясь на холодную плитку Шпиля, закрывал глаза и пытался вообразить, как он поддержит господина. Так, чтобы тому действительно стало легче. Даже если на самую малость. Прижав мягкий плед к груди, Блэк Сапфир сделал глубокий вдох. И, пытаясь игнорировать страх и сомнения в своих силах, потянулся к ручке.       Слуга заходит в прохладное помещение бесшумно, прикрывая за собой двери. Перед его глазами была удивительно ровная спина мастера, прикрытая длинными локонами волос. Юноша, держа в руках шерстяной плед, нервно теребил его между пальцами, всё не решаясь подойти к господину. Ему не нужно было видеть чужого лица, чтобы понять, насколько сейчас опустошён зверь – его взгляд долгую минуту был направлен в стенку, а потом, вместе с головой, аккуратно опустился на собственные ладони. В сердце подчинённого что-то сжалось. Он застыл на месте, пытаясь унять дрожь в губах, и с тяжестью сделал шаг вперёд. Потом ещё, подходя всё ближе к мастеру, который никак не реагировал на его присутствие – не потому что не заметил, а потому что… В последнее время зверь был сам не свой. И внутри слуга хотел стать тем, кто защитит господина от всех этих невзгод – тяжестей, которые тот совершенно не обязан переносить в одиночку.       Сапфир накинул плед на плечи Шэдоу и встал перед ним, почтительно склонившись. Господин Шпиля скривился. От такого рода заботы, ощущая вместо шерсти что-то липкое, аккуратно обнявшее его спину, было не по себе. Почти противно, если бы это сделал кто-то другой. Но перед ним стоял верный слуга и преданный подчинённый, пришедший сюда по своей воле. С каким-то пренебрежением взявшись за край, мастер исподлобья глянул на парня, у которого перехватило дыхание. И почему-то в этих глазах, тёмных, почти с ночь, Шэдоу видел что-то невыносимо родное, словно перед ним поставили зеркало. Маленькое, но такое глубокое, леденящее душу. Он больше не хотел нигде находить своего отражения. И сейчас видел его в глазах Сапфира. Слабого, обессиленного и жалкого себя. От этого становилось больнее, и тем более, ненавистнее – не только к себе, но и к слуге, пришедшему не в самый удачный момент. Юноша до последнего понимал, что совершает глупость – и только поймав на себе такой презрительный взгляд, смог в этом окончательно убедиться.       — Это что? – Вопросительно изогнул бровь лжец, дёргая край пледа между пальцами.       — Это… – Тихо начал слуга, стыдливо уставившись в пол.       — Лишнее, – закончил за него Шэдоу, демонстративно опустив кончик и спрятав лицо в ладонях. Он протяжно выдохнул, опираясь локтями о колени. Сапфир молчал, вместе со всем своим волнением пытаясь найти правильный путь к сердцу зверя, чья ранимая натура со всем противоречивым желанием хочет вырваться наружу.       Лжец не смотрел на парня и казалось, что вовсе игнорировал его существование. Это не так ранило подчинённого, как ужасно уставшее, поникшее состояние господина – явно пошатнувшееся, ослабившееся, как и его силы, но не желающее искать опоры, чтобы встать на ноги. Шэдоу был готов ползти по земле или ходить на руках, лишь бы не просить помощи – в случае, если бы ему переломали обе ноги, он бы никогда не согласился взять в руки даже один костыль.       — Мастер… – Вырвалось искренно и с каким-то особым волнением от Сапфира. Он вздрогнул, когда господин поднял на него свой взгляд, сверливший насквозь через худые пальцы, и обиды, источавшую этими двумя глазами. Слуга не мог ничего придумать – он не знал, с чего начать и как продолжить мысль, особенно в такой момент, хрупкий, как утренняя роса, и очень напряжённый, как натянутая между листьями паутинка. Подчинённый успел пожалеть о том, что обратил внимание господина на себя, заставляя его ждать, — я… Хотел сказать…       — Ближе к делу, – перебил зверь, что было свойственно ему в таких ситуациях. Шэдоу не любил искренность, и тем более, когда кто-то пытался вести себя рядом с ним так мягко, заботливо и ласково. Он не хотел позволять Сапфиру его успокаивать, подбирая слова поддержки и улыбаясь, как маленькому ребёнку. Создав между ними невидимую стену, сквозь которую сочился холодный ветер, зверь снова выровнялся, бросив ногу на ногу и сложив руки на коленке, — здесь и сейчас не место для демонстрации твоих актёрских талантов.       — Я знаю, – посерьёзнел Сапфир, сделав глубокий вдох. Мастер специально давил, и юноша, не первый год следующий за ним, уже запомнил множество повадок. И взрослых, профессиональных, элегантных, восхищающих, и детских, моментами раздражающих, так, что хотелось… Он сжал руки в кулаки, набираясь смелости. И на «раз» в голове решил осуществить задуманное, ведь до «трёх» считать было слишком мучительно долго.       Парень сел на корточки перед мастером, чтобы глядеть на него снизу вверх. Подчёркивать величие зверя нужно даже в таких, казалось бы незначительных, мелочах – Шэдоу не приемлемо смотреть на кого-то, поднимая свой взгляд. Сапфир мягко улыбнулся. Каблук оторвался от земли, и он сцепил руки в замок, свесив локти. Лжец смотрел на него, как на окончательно спятившего: чтобы на него смотрели такими глазами? Полными любви и безграничной преданности? Глазами, пытающимися оживить давно погибший мир, вследствие бесконечных внутренних войн? Мастер начинал злиться, но всё же сдерживал порыв высказываний, заготовленных на любой случай из его жизни. Он бежал от такого взгляда, чтобы больше никогда не чувствовать его – даже на своей спине. Кто бы мог подумать, что враг окажется настолько близко.       — Ты мог…       — Нет, не мог, – не дал договорить в свою очередь Сапфир, хмурясь. Его мастер напряжённо ждал, что подчинённый выскажет какую-то глупость, за которую его можно будет осудить. Но юноша, кажется, был очень уверен в самом себе, или хотел в это верить, — не могу, мастер. Вы не должны поднимать свои глаза на кого-либо. Не должны.       Шэдоу хотел было возразить, но вовремя остановился, осознав сказанное слугой. Тон, конечно, его не особо радовал – обычно зверь не позволял никому с ним так разговаривать: тем более, перебивая, смело и отчаянно, без извинений. Он скрестил руки на груди, и склонил голову вбок, показывая, что ждёт дальнейших действий. Внимательно рассматривая положение слуги, лжеца невольно тянуло отвернуться и прошипеть одно лишь «свободен». Сапфир на момент почувствовал себя на сцене, без заученной речи или хотя бы подготовленного текста рядом. В зале сидели сомнения, страхи и беспокойства – невидимые глазу, но ощутимые всем телом, сдавливающие горло и крадущие кислород. Они все замолкли, уставившись на одного лишь слугу лжи, который, в свою очередь, сам перестал верить в свои силы, стараясь как можно лучше это скрыть, и забыть о том, что мастер чувствует всё – знает идею ещё до её зарождения.       — Мастер, – сделал ещё одно рвение подчинённый, и его сердце забилось быстрее, — Вы… Вы знаете, что было раньше, и знаете, что случится в будущем. Это не интуиция. Это знания, принадлежащие Вам и только Вам. И только в Ваших руках они обретают силу. Для остальных это просто кучка никому ненужных, даже неозвученных фактов… И Вы знаете, что Истина в знаниях, Вы понимаете, как ранит правда. Ведь… Когда Вы позвали меня за собой, то было больно. Ужасно больно. Вы… Знаете, что ложь это не выход – выход это верить в ложь как в религию, как в смысл этой жизни, веру, истину, чьим предводителем являетесь Вы! Именно Вы! Вы не ошибаетесь! Ваш путь не ведёт к несчастью! Это как колыбель и слово «навсегда»! Вы знаете, как это больно, и Ваш путь так жестоко, но так бережно, со своей особой заботой, он делает нас счастливее! Они… Они этого не понимают, мастер! Они слишком глупы, чтобы следовать за Вами, чтобы поразмыслить, чтобы… Чтобы… Подумать! Они радуются, не понимая, что слепо копают себе яму, они готовят себе могилу! Они…       — Успокойся, – ввёл его в рассудок Шэдоу, — успокойся и продолжай. Ты ведь не закончил? Я прав? – Дёрнул бровями зверь, всё также бесстрастно глядя на парня.       — Я… Извините, – стиснул зубы Сапфир, мысленно ругая себя за излишнюю эмоциональность. Нет, она не принесёт результатов. По крайней мере здесь и сейчас, — я верю Вам. И верю в Вас. Я – не просто подчинённый, – юноша глянул на господина, сдерживающего ухмылку, — я – последователь. Идеи, оказавшейся истиной. Правдой и в то же время ложью, которую Вы принесли в этот жалкий и недоделанный мир. Вы – и свет, и тьма. И добро, и зло… Поэтому… Несмотря ни на что… Кто бы не захотел встать на Вашем пути… Не сдавайтесь, мастер. Ведь я…       «Искренне переживаю…»       — В этом не сомневаюсь. Я буду на Вашей стороне. Как и раньше. Как и сейчас. Не сдавайтесь. Вы сделали слишком много, чтобы…       — Замолчи, – потребовал Шэдоу, — прекрати уже, Сапфир, — он хмуро уставился на лицо слуги и только сейчас приметил его уставший вид, неестественно бледное лицо, взъерошенные волосы и даже то, что у него был спущен галстук. Дышать им обоим становилось всё тяжелее и тяжелее. Мастер понимал, прекрасно видел и читал по всем мелочам то, что слуга не мог озвучить вслух, все тонкие намёки, пытающиеся раствориться в воздухе. То, что он сдерживал, считая за очередную глупость, как шерстяной плед на плечах господина, или подбадривающие речи, в которых был не особо силён. В которых юноша не мог правильно подобрать слов, чтобы не выставлять самого себя особенным то есть, полным посмешищем. Чтобы не сделать мастеру ещё хуже или окончательно его подвести. Зверь и его искренний последователь со всей строгостью и одновременным напряжением, тревогой, смотрели друг другу в глаза, словно собираясь или атаковать, или защищаться, смотря на то, кто сейчас сделает первый шаг. Молчание давалось очень тяжело – у Сапфира на душе была целая гора слов, которые он хотел бы высказать. Нет, он хотел кричать, надрывая горло, звать мастера, оставшегося по ту сторону, боявшегося повернуться назад и испугаться. Той невольной мысли, что пора бы сдаться. Что все усилия были напрасны.       Колени неприятно начали затекать. Поза, которую принял юноша, ужасно подводила. Он постепенно терял равновесие. Мастер тем временем фыркнул, подперев опущенный лоб рукой. Левая ладонь, который не было суждено спуститься на колено, теперь была у слуги. Трепетно обхватившего её, поглаживающего большими пальцами. Шэдоу чуть не подпрыгнул на месте, видя вместо Сапфира настоящего врага. Полный ненависти и страха, он хотел вырваться из чужой хватки. Такие нежные руки не должны его касаться. Зверь хотел оттолкнуть парня. Ведь сейчас был на то повод, было то, что нельзя как есть. Падать в глазах слуги было уже некуда. Лжец ощущал себя на дне. Одному человеку он уже отказал, бежав со страхом, когда тот заглянул куда-то вклад и увидел то, что не должен был. Увидел то, что делало душу Милка неполноценной, неидеальной. Никому больше нельзя было видеть его в таком состоянии. Такую ошибку он уже не совершил. Достаточно. Спектакль…       — …Ничего не кончено, мастер. Я понимаю Вашу боль. Просто позвольте мне её разделить. Я тоже знаю, что это мастер! – повысил голос юноша, сжав чужую ладонь, которую почти преподнёс к своим губам. От испугу он быстро отряпнул, осознавая, что находится в очень нестабильном положении. Эмоции. Они выбивали из Сапфира весь здравый смысл. Не давали встать. Стирали рамки дозволенного. Но юноша чувствовал, что делает недостаточно – что он лишь позорится перед мастером. Поэтому, оставляя себе последний шанс, рывок, чтобы больше не изнемогать их обоих, слуга сделал глубокий вдох. Он хотел быть наконец услышанным – и конечно же, чем-то полезным.       — Поэтому я выбрал Вашу истину. Она – единственное, что имеет смысл. Вы – единственный, кто придал ей этот смысл. Мастер. Ваша истина даёт силы не сдаваться.       Сапфир отпустил его и встал. Тело ужасно гудело и ныло. Расслабить мышцы лица никак не удавалось. Теперь нависшее молчание говорило гораздо громче любых слов, и с ужасной болью кололо сердце Шэдоу. Словно его отчитывали. Вводили чувство. Словно он позабыл, дал даже слишком большую слабину, что все эти слова были ему так необходимы. Зверь думал, что его сердце давно окаменело и погасло – что оно не должно что-то чувствовать, тем более такую боль. Он злился, при этом оставаясь благодарным. Противоречивое желание остановить слугу и расплакаться ему в плечо, и выгнать его, уничтожить, всё это варилось в одном головном котелке, и у он Шэдоу постепенно начинал болеть, от незнания, что нужно сделать в первую очередь. Сапфир, со свойственной ему грацией, поклонился. Зверю даже не потребовалось повторяться – в этом подчинённый и был прекрасен. Всегда понимал, когда пора уйти (даже если запоздало).       Слуга не сдавался. До последнего. Смог унять дрожь в голосе, собраться с силами и сказать то, что посчитал нужным им обоим. Когда Шэдоу посмотрел на него, то почему-то, вместо какого-то чувства спокойствия, ощутил на себе укор, за которым последовал стыд. В этом состоянии даже полный сострадания и одновременно веры в чужую силу взгляд трактовался иначе. Зверь сжал руки в кулаки и стиснул зубы, чтобы не сорваться. Ведь если поразмыслить, подчинённый не сказал ничего, что должно было вывести его из себя – никак его не унизил и вряд ли об этом даже подумал. Просто хотел оставить за собою слова, показать, что ему не всё равно. Показать, что если Сапфир не собирается сдаваться, то Шэдоу Милку, настоящему монстру, это должно быть под силу. Ему тем более! Он просто старался напомнить мастеру о том, что весь этот путь заслуживает более достойного конца! Без сладкой драмы, поражения, и стекающий по лицу гадких слёз! Конец, такой же непредсказуемый, как и сам господин всея хором. Подчинённый напоминал своему мастеру о том, кем он является. То, что никак нельзя забывать. Поэтому, долгую минуту постояв перед ним, юноша последовал к дверям, почему-то не ощутив ожидаемого облегчения. Кажется, словно стена между ними стала толще и выше. Парень поджал губы. Ему не хотелось оставлять мастера в одиночестве, хотя это был самый ни на то есть лучший вариант. Блэк Сапфир не оборачивался. Он боятся передумать. Боялся увидеть мастера, уставшего, обессиленного, испытать к нему самые тёплые чувства, сбросить с него плед и самому побежать, чтобы заключить его в объятия. Продолжая уверять его в собственном величии, посвящая оды и поэмы, умоляя не сдаваться.       Шэдоу потёр переносицу. Ногти оставили неприятные отпечатки на ладонях, почти проткнув их на всю. Он чувствовал присутствие Сапфира позади, и долг, что должен что-то ответить. Не просто бросить слова в пустоту, а сказать то, во что он и вправду верит. И то, во что должен будет поверить слуга, ожидавший последнего слова за мастером. Зверь поднял голову, уставившись в поломанное им окно. Ветерок охлаждал кожу лица и шеи. А плед, бережно обнимающий спину, старался согреть его тело одним лишь присутствием. Лжец схватился за край, почувствовав в этом необходимость. Мягкий. Вводящий одновременно в глубокий сон, но также и напоминающий о реальности. О том, что вместе с холодом существуют и тепло – вместе с ненавистью и уважение. Он прикрыл глаза, набирая в груди воздуха. И, прямо как свой слуга, смелости. Точнее, уверенности в том, что зверь сам верит в то, что собирается сказать.       — Сапфир, – не оборачиваясь, позвал мастер. Это оказалось даже громко, что юноша вздрогнул. Он смотрел в сторону спину господина и напряжённо кусал губы, ожидая, что захочет сказать Шэдоу. Тот же, легонько двинув головой вправо, сказал, — я не сдамся. Знай это.       Слуга улыбнулся. Улыбнулся широко и глупо. Он был очень рад слышать это от самого господина. Ни от кого-либо другого. На минуту подчинённый забыл, с кем имеет дело: со лжецом, который и сейчас обманул его. Так умело, не оставив ни единого на намёка. Правда ранит. Всё же, юноша был прав. Но сейчас было бы слишком чудовищно его ломать. Довольно растягивающего губы, верного и преданного. В тёмных глазах играли искорки. Шэдоу и сам хотел ему улыбнуться. Хотел отблагодарить Сапфира и ответить ему взаимностью. Но не мог – даже посмотреть на него был не в силах. Не в силах больше проявлять укоренившееся в жизни лицемерие. Зверь слабел, что его так тронули не просто чужие слова, но и тепло, поддержка, которую источал от себя этот человек. Ему было ужасно стыдно перед ним. Правда будет через время, которую он обязательно узнает. Она сделает ему больно. Но явно не сейчас. Сейчас Шэдоу не хотел причинять боль, тем более своему подчинённому, душа в душу, несмотря на дистанцию между ними, живущему рядом. Тому, кто не сдался, и не собирается. Тому, кто взял себя в руки, несмотря на подступившие страх и сомнения. Сапфир – сильный парень. Сильнее всех, кого зверь встречал в своей долгой жизни. Шэдоу слишком устал, чтобы удивляться. А слуга, застывший у выхода, не мог понять, что ему будет правильнее сделать. Его что-то держало. Как будто господин сам не отпускал. И с тяжестью провожал его взглядом, обернувшись. Шэдоу подумал, что всё-таки даст ему уйти. Несмотря на свой страх оставаться в темноте. И в одиночестве. Без возможности дотянуться до кого-то. Слуга всегда уходил с пустыми руками, но переполненный эмоциями, когда у них со лжецом происходили важные разговоры. И, без капли оригинальности, зверь хмыкнул.       — Спасибо, – сказал Шэдоу.       Сапфир закрыл дверь, оставив мастера наедине с самим собой. Его окружали осколки, летающие в лунном свете крупицы пыли, щепки и запах порванных страниц. Но кроме одиночества он ощутил что-то очень странное, словно уход слуги сделал ему больнее. Зверь осматривает пол, постепенно пробегаясь взглядом до поломанного окна. В голове, казалось бы, пустота. Лжец хмыкнул. Он снова солгал. В принципе, как и всегда, что и требовалось ожидать с самого начала. Подарил своему верному подчинённому надежду, чтобы в конце увидеть отчаяние и разочарование. Отчего-то Шэдоу хотел этого, чтобы никому не было до него дела, чтобы никогда не чувствовать на себе такой взгляд и тепло чужих рук, при этом испытывая жгучий стыд внутри и мурашки по всему телу. Он всегда лгал с особой на это лёгкостью. Так почему же сейчас всё прозвучало так тяжко и фальшиво? Неужели зверь и вправду верил в обратное? Чтобы обмануть других, в первую очередь требовалось обмануть самого себя. Это игра со своей извращённой правдой, скрытой от чужих глаз в этом зале. И пока двери в покои закрыты, никто не сможет заглянуть правде в лицо. Никто не поймёт, что Шэдоу просто играет свою роль по чужому сценарию. Зверь мог ощутить покой, ведь на самом деле он тот, кто собирается сдаться. Но почему от этой мысли так больно?       Лжец сидел неподвижно, пока его взгляд не пал на соскальзывающий с плеч шерстяной плед. Мягкий, слегка колючий, неприятный телу и глазам, странного цвета кремовой овцы. Схватившись за конец, мастер потянул его, не чтобы сбросить с себя, а чтобы… Поправить. В этом действии, как бы Шэдоу не хотел заострять своё внимание, всё же был смысл. Нет, он точно не заключался в том, чтобы создать иллюзию чужого присутствия рядом, нежно обнимающего за плечи. Зверь просто поправил на себе шкуру. Ведь и ему может быть холодно.       Пока Сапфир, всё стоявший за дверью, заливался теплом. Его настолько переполняли эмоции, что он не знал, хочет ли смеяться или плакать. Сдерживая подступающие слёзы, он поджал губы, касаясь любом холодной деревянной двери. Словно так юноша был ближе к мастеру, которого оставил там, в полном одиночестве, но с маленьким напоминанием о себе. В виде пледа. Отчего-то слуга верил господину, прекрасно осознавая, что его слова могут быть ложью. С большей на то вероятностью. Но и в неё Сапфир верил так, как в самую настоящую правду. Даже если всё это один сплошной обман, ложь, если Шэдоу Милк всё же собирается сдаться, то подчинённый примет это. Примет правду и ложь своего мастера. Как единственную истину, которая даёт силы не сдаваться.