Эру

В седой древности, до рождения звёзд и прежде чем был даже шёпот ветра, не было ни Слова, ни Мысли в том обличье, в каком их ведают смертные сердца. Был лишь Эру Илуватар — не сущность в узах плоти, не дух в оковах формы, но само Время в его девственной чистоте, Вечность Незыблемая и Беспредельная. Не пребывал Он во времени, как птица в клетке, но был самой сутью его — безбрежным и недвижным морем всех возможностей, где прошедшее, настоящее и грядущее покоились в совершенном, неразличимом объятии. То был Покой абсолютный, довлеющий себе, ибо в нём не ведали движения, а посему не знали и перемен, и печали, что с переменами приходят. Но в безграничности своей Время не могло вечно оставаться лишь дремлющим потенциалом, подобно семени, что не знает весны. Из глубин своего божественного покоя Эру возжелал Движения, и желание сие стало Первой Темой, светлее утренней звезды и могущественнее всех грядущих песен. От неё, словно серебряные лучи от сокрытого солнца, изошли Айнур — святые духи, не дети Его в смысле плотском, но эманации живые, векторы Его воли к преображению. Каждый нёс в себе грань будущего Движения: Манвэ стал устремлением к высям и потоком небесным, Улмо — глубиной непостижимой и течением вод, Аулэ — силой созидательной и формой нетленной. Рождены были они от Покоя, дабы нарушить его святое безмолвие, дабы стать орудиями, коими Время начнёт свой неумолимый бег по прямой стезе из "тогда" в "затем". Предназначено им было взять тишину Безвременья и обратить её в Песнь — Айнулиндалэ Великую, что станет тканью всего Сущего. И воспели они, и голоса их, сплетаясь в божественном хоре, рождали гармонии невообразимой сложности и красоты, что превосходили всякое разумение. Каждый следовал теме своей, вектору назначенному, и творение их совокупное было стрелой безупречной, летящей от точки небытия в бесконечность свершения. То была песнь причин и следствий, где всякая нота порождала следующую в последовательности совершенной и необратимой, подобно тому, как за зарёй следует день, а за днём — сумерки. Само Время обрело голос и направление, двигаясь вперёд, только вперёд, оставляя за собой сотворённые миры как благоуханный след пути своего. Но среди Айнур был Мелькор, и в нём таилась гордыня. Могущественнейшим был он среди всех векторов божественных, ибо дарована ему была доля в силе каждого из братьев его. Воплощал он не только Силу, но и Разумение этой Силы, и в понимании своём узрел он то, что сокрыто было от прочих: природу самой линии прямой. И показалась она ему предсказуемой, ограниченной, недостойной его величия. "К чему, — вопрошал он в надменности сердца своего, — двигаться лишь вперёд, коли можно обогатить путь, вернувшись к ноте уже прозвучавшей, но в новом, более прекрасном обличье? К чему создавать новое, если можно бесконечно переосмыслять старое, придавая ему глубину и многозначность?" И внёс Мелькор в Музыку Великую тему свою собственную. Не была она поначалу откровенно злобной или разрушительной — коварнее была она и тоньше. То была тема Эха, Рефрена, Спирали заворожённой. Вместо движения вперёд мелодия его начала изгибаться, подобно змее, возвращаясь к тактам уже прозвучавшим, но искажая их, облекая в новые, более тёмные и навязчивые тона. Не просто диссонанс добавлял он — принуждал саму Песнь к повторению. Чистую ноту творения Манвэ брал он и через несколько тактов возвращал в виде эха гротескного и мрачного. Глубокую гармонию Улмо зацикливал, превращая в гул монотонный и удушающий. Саму стрелу Времени начал он сгибать в спираль, подобно тому, как злой кузнец гнёт благородный клинок. И Эру, сущий самим Временем, ощутил искажение сие в самых глубинах естества своего. Неумолимое движение вперёд было поругано и нарушено. Он, чья природа была в вечном "далее", вынужден был переживать "снова" — боль невыносимую для духа, знавшего лишь поступательное движение. Каждое искажение Мелькора становилось петлёй проклятой, принуждавшей Эру-Время спотыкаться, повторять самого себя, переживать эхо творений своих собственных. Арда, мир благословенный, что должен был стать венцом Песни прямолинейной, ныне рождался из мелодии израненной и зацикленной. Обречён был он с самого начала быть миром повторений горестных: эпохи сменяли друг друга, отражаясь в предшествующих подобно теням на воде; герои повторяли судьбы предков своих; битвы великие становились лишь тенью битв ещё более великих, в прошлом сокрытых. Не просто Зло внёс Мелькор в мир — заразил он саму Вечность болезнью ностальгии мучительной, превратив путь бесконечный в лабиринт, откуда не было исхода, ибо каждый шаг вперёд был также и шагом назад, к ноте уже прозвучавшей и искажённой. *** И когда смолкли аккорды последние, Айнур узрели плод трудов своих. Не в Пустоте бесформенной, но как видение светлое, дарованное им Илуватаром. Узрели они Мир, подвешенный в безмерности, сферу света и тени, рождённую от гармоний и дисгармоний их. Но то не было творение недвижное и безжизненное. Видели они его во Времени — том самом Времени, что было сутью Отца их, но ныне израненном и изогнутом, подобно прекрасному луку, что злая сила согнула против его природы. Айнур верные ощутили сие как боль телесную, пронзившую их духи огнём. Манвэ, чьё естество было ветром и воздухом чистым, чувствовал, как тема его, устремлённая к высям бытия, снова и снова срывается вниз, закручиваясь в вихри и ураганы, что возвращались на круги своя подобно птицам, потерявшим дорогу домой. Зрел он эпохи величия, за коими неизбежно следовали времена упадка, и цикл сей был не естественным ходом вещей, но рефреном навязчивым и болезненным, подобным песне безумца. Улмо, владыка всех вод, чья музыка была течением и глубиной неисчерпаемой, созерцал, как реки мира не просто устремляются к морю в радости, но словно тоскуют о возвращении к истокам своим, как волны бьются о берега с печалью по волнам уже ушедшим. Вся история царства водного стала песней приливов и отливов, но ныне слышалось в ней отчаяние глубокое — вечное возвращение к точке той же, без истинного движения к цели светлой. Аулэ же, кузнец великий, чья тема была субстанцией, материей и созиданием благим, содрогнулся духом. Видел он, как горы, воздвигнутые в гармониях его, будут низвержены, и на месте их восстанут новые, лишь тенью повторяющие очертания прежних, подобно отражению в мутной воде. Понял он, что сама материя, им замысленная, несёт в себе семя тления, посеянное Мелькором — не просто увядание естественное, но стремление к возвращению в прах, дабы из праха того же восстало нечто подобное, но уже менее совершенное, словно копия с копии. То была не просто нота диссонансная в Песни их — то была болезнь коренная самого Времени, язва повторения, внедрённая в самую ткань сущего. Мелькор же торжествовал в сердце своём. Взирал он на видение сие и зрел не погрешность, но шедевр искусства тёмного. Не желал он уничтожить Песнь — желал стать её единственным творцом и повелителем. Принудив Время двигаться по спирали, обрёл он власть высшую над всем сущим. Ибо тот, кто ведает образец, кто создал сам цикл проклятый, знает будущее как открытую книгу. История Арды не была для него тайной, покрытой мраком — была она партитурой, им самим написанной, исполненной повторений трагических, взлётов героических, обречённых на падение, и скорби, что будет возвращаться снова и снова в поколениях новых и обличьях иных. Сотворил он мир, пойманный в силки памяти собственной. И тогда Эру Илуватар, само Время во плоти своей, изрёк (хотя то было не слово в понимании смертных, но осознание всеобъемлющее, наполнившее сердца всех Айнур светом и трепетом): - Узрите Музыку вашу! - И простёр Он длань, и видение стало яснее звёзд. - Вот она, Песнь, вами сотворённая. Се есть плод трудов ваших. И дам Я ей Бытие истинное, и станет она Миром живым и дышащим. Ибо Я есмь Время, и ныне движение Моё определено голосами вашими — прямолинейным и спиральным, созидательным и разрушительным. Всё сие ныне часть Меня, как ветви часть древа. Затем добавил Он, и голос Его стал печальнее осеннего ветра: - И те из вас, кто желает, могут сойти в Мир сей и обитать в нём, и стать частью его судьбы. Но ведайте истину горькую: войдя в него, будете связаны им узами неразрывными. Не сможете покинуть его, доколе не достигнет он Завершения предначертанного. Станете узниками Времени, которое сами исказили, как птицы в клетке, ими же самими сплетённой. Для Айнур верных то был не выбор, но долг священный, призвание высшее. Оставить Мир во власти спирали Мелькора означало предать самую суть замысла изначального, отречься от света, что вёл их с самого начала. Должны были они сойти вниз, в юдоль искажённую. Должны были вступить в поток зацикленный, дабы попытаться изнутри выправить течение его, подобно пловцам, что бросаются в бурные воды ради спасения тонущих. Надеялись они, что присутствие их, воля их к движению прямолинейному, сможет противостоять эху Мелькора, что внесут они в каждый новый виток спирали проклятой нечто воистину новое, искру, что разорвёт цепи повторений. Так Валар и Майар сошли в Арду юную. Не просто спустились они на планету неоформленную — шагнули в реку больного Времени, зная, что водоворот её может увлечь и их самих в пучину забвения. Задачей их стало не просто правление миром, но брань с самой временной структурой его, исцеление ран, нанесённых Вечности. Стали они врачевателями, пытающимися исцелить саму Вечность, в то время как Мелькор, уже обретший плоть в мире том, усмехался в тени, ибо ведал он, что каждый шаг их, каждое деяние, каждая победа и каждое поражение суть лишь исполнение мелодии той самой, что он столь искусно и чудовищно исказил в Музыке Великой.