Застреленное чувство

Слабый щелчок зажигалки, раздавшийся несколько минут назад, меркнет на фоне нынешних звуков непрекращающихся выстрелов. Закуренная сигарета в руке кажется накалëнной до оставления ожогов на пальцах. Ровно почти не чувствует еë вкус. Смотря на падающий снег, он выдыхает дым, проводя смешную аналогию с воздухом морозной зимой. Эта зима, наверное, и вправду будет морозной. Ледяной и безжалостной. Она ещë не началась, но он уже чувствует, как заражается этим же, пропитываясь холодом до косточек. Раздающийся в округе грохот, как и обычно, сопровождается какофонией из чьих-то криков и надрывного плача. Они не трогают и ни одну из частичек его души. Казимир лишь докуривает, тихо постукивая о землю каблуками вычищенных до блеска сапог. Вслушивается, ближе подходя к огромному глубокому рву, закиданному трупами. По телу растекается непривычная лëгкость. Каким должен быть человек, чтобы поддерживать это? Таким же выродком. Поэтому он позволяет себе одно из любимых, бросая окурок прямо в эту яму. Тихо закричавший от неожиданной боли в руке мужчина через несколько секунд начинает истекать кровью. Солдаты Вермахта и местная полиция ходят по кругу, колотя и достреливая всех выживших. — Sind alle tot? — будничным тоном спрашивает он. — Добра робота, — поворачивает голову, украинский батальон кивает в ответ на похвалу. В конце кровавого зрелища к горлу всë-таки начинает подступать тошнота. Виски головы отдают пульсирующей болью от каждого выстрела. Казимир злится на эту чëртову ненужную реакцию воплощений на расстрелы населения. Злится настолько, что сам берëт оружие в руку, целясь прямо в эту гору из мëртвых тел своих жителей. Бац. Хлопок закрывающейся двери раздаëтся на всю квартиру. Как же бесят эти последствия. Дыхание прерывается, грудь в районе сердца ужасно болит. Ощущение кровоточащей раны где-то на теле. В ушах всë ещë стоит грохот и крики, а в глазах мерещатся розовые ручейки крови, смешанные с мокрым снегом. Ровно поднимает взгляд, смотря на своë отражение. И от этого становится только хуже. Иногда ему кажется, что жизнь заранее знала, что он пойдëт таким путëм. Не просто так же его с рождения наделили таким цветом глаз. Он всматривается ещë больше. Краснота одной из радужек ощущается гораздо более яркой, чем вчера. Казимир быстро переводит взгляд и отходит, услышав знакомые тихие шаги в коридоре. Боль никуда не исчезает, всë также медленно захватывая его тело. — У тебя всë хорошо? — Луцк открывает дверь, заходя в комнату. — Сегодня в округе постоянно слышны выстрелы. Он слабо кивает. Внезапно переключаться на польский или, тем более, литовский начало становиться всë сложнее. Весь день он общался только с немецкими офицерами и украинской полицией. Лара хмурится на его кивок головы. Заметно и с сильным беспокойством она будто прожигает взглядом алеющую радужку его глаза. Ровно бесшумно сглатывает. Как будто заглядывают ему в душу, рассматривая каждую закоулочку и видя его насквозь. — Я пляцок вчера испекла, пока тебя не было. Ты будешь? — Спасибо, буду, — спокойно отвечая, он желает поскорее избавиться от этой напряжëнности, которая между ними двумя в последнее время сильно возрастала. Еë лицо делается более мягким, но таким же беспокойным. — Пошли на кухню, я вижу, что тебе нужно мне что-то сказать, — последние слова Луцк проговаривает тверже, чем остальные. Он немного прикусывает губы. Как Лара постоянно видит то, что скрывается за тëмной маской? Сообщать ей нерадостные новости всегда было очень трудно. Скрепя сердцем и слегка сводя брови, пока она отворачивается, Казимир идëт за ней. Садясь напротив него и подпирая голову руками, еë блондинистые, почти белые волосы растекаются по девичьим плечам. Он нервно откусывает пирог, есть не хотелось от слова совсем. — Вкусно? — тихо задаëт вопрос. — Угум, — утвердительно мычит Несвицкий, и, видя еë довольное лицо, решается не тянуть с вестью. — Ларь, у тебя скоро опять. Она снова супится, сжимая край платья. В его сердце что-то начинает слабо покалывать. — Сколько? — Я не знаю. — Расстрел? — Наверное, — врëт Казимир. Да, расстрел. Луцк никак не реагирует. От пустоты в еë взгляде ему плохеет. Его мëртвой совести не страшны ни растерзанные трупы, ни громкий плач детей с матерями. Но от мысли, какую же боль он причиняет Ларе хотя бы одним своим бесчувственным видом, хотелось долбиться головой об стену или застрелиться. Очень хочется, чтобы она наконец на него накричала. Высказала всë, что о нëм думает, и какие же ужасы он творит. Чтобы хоть какие-то отголоски вины проснулись, поразив тело до косточек. Иначе его остатки человечности просто сгниют, заменившись на тупую животную озлобленность. Но Лариса ни разу не ругала его, не сказала и единого гневного слова. Ещë тогда она до побеления сжимала левую руку в кулаке, протягивая этническую карту своего города и вновь безжизненно глядела серым мраком. Как будто полностью понимая, почему же Ровно так поступает. Морозный воздух неприятно колет щëки. Стоя на балконе дома, он наблюдает то за падающим снегом, то за людьми, сгоняемыми в гетто. Недавняя мысль уже кажется смешной до противного смеха. Он не в силах ничего изменить, а мучения совести к чëрту не нужны. Но вообще, если Луцку станет хоть чуточку легче, он готов подставиться и под удары руки. По его нескромному мнению, мучений ему и так предостаточно. После смерти около половины своего населения так уж точно. И после данного статуса столицы Рейхскомиссариата Украины. Некоторые из городов Западной Украины всë ещë относились к нему с сильным недоверием, злостью, и, может, со скрытой завистью. Быть на такой вершине всë-таки оказалось очень даже хорошо. Особенно по сравнению с прошлой властью. Казимир стискивает зубы. Лживая красная ересь, гореть им всем прахом. Ещë летом, совсем в начале войны, озлобленный после показательного присоединения к польским землям Львов гневно признался ему, что даже действия Советского Союза были во многие разы лучше тех, что сейчас творит Германия. Ровно рассмеялся прямо ему в лицо и попросил сказать это же своему брату и сестре. Тот, конечно, не извинился, но извинения от такой горделивой, кхм-кхм, как жаль, что у Казимира язык не поворачивается назвать его блядью, ему не нужны. Про оккупированные территории УССР дальше он просто помолчит. Стольких пожеланий смерти и проклятий он не слышал ещë никогда. Губы непроизвольно растягиваются в улыбке, а по венам течëт приятное чувство удовольствия. Даже сама столица преклонила перед ним содранные колени, харкая кровью и проклиная весь Третий Рейх. Вместо слепой пелены на глазах было лишь ободранное сознание. Он убивает, говорит и насмехается в здравом уме. Без схождения с ума, только с сильнейшей трезвостью, которая была настолько осознанной, что Казимир сомневается, точно ли он вообще может так поступать. Будто всë человеческое давно расстреляли, выкололи и раскромсали на мелкие кусочки. Только полная бесчувственность, отключавшая всë другое, кроме положительных чувств и иногда боли, привычной для многих воплощений в нынешние времена. Виселица — вот что их всех ждëт. Такие же расстрелы, убийства, пытки с ложными раскаяниями. Страшный суд с весами правосудия, которые никогда не смогут ни то что выровняться, даже просто подняться на один миллиметр. Эта давняя мысль по отношению к себе настолько привычна, что должного чувства страха нет. Раскаяния тоже нет, оно ни к чему, оно никому не нужно, как бы люди ни твердили, что это и есть тот самый просвет белой стороны человека. Он складывает руки в замок, с того же самого балкона глядя на закатывающееся солнце. Что-то внутри слегка стынет от осознания, что уже скоро их всех ждëт расплата. Армия терпит поражения за поражениями, и как бы везде ни вливали в уши противоположную информацию, это всë равно понятно. Никаких сожалений, никакого чувства вины, впереди только мстительное будущее, которое должно отыграться на нëм по полной. Облокачиваясь на перила, в голове даже мелькает странная, совсем на него непохожая мысль, что он готов расплатиться за всех соседних воплощений городов, которые и правда просто пытались выжить, ничуть не наслаждаясь от чëртова качельного вознесения и садистской кровавости на улицах проклятого режима. Ровно залазит в карман, ища сигарету, чтобы закурить, и, сжимая губы, вспоминает про последнюю выкуренную пачку и смешные запреты власти на курение, которых он следовал для поддержания образа. Сигареты всë равно ничем не помогали. Как и не помогла бы забытая человечность.