Рассвет ОТМЕНИЛИ!

      29.08.1939 г.       На ветру тихо шелестели серые бумаги, поблескивая под лучами августовского солнца. Узкие брусчатые улочки скрывались под кронами деревьев, погружая старинную архитектуру города в духмяный аромат цветущих растений. Ещё давно спешка успела стать обыденностью жизни совсем молодого юноши, пусть и в этот раз причина для неё была по-настоящему значимой. Время уже переваливало за полдень. С приближением вечера город неспешно укрывался покрывалом прохлады наступающей осени. Стук колёс парового трамвая стихал за каменными домами, и городская местность сменялась другой – отчуждённой от цивилизации обителью усопших, что приютилась в лесных чащах Аахена.       Чёрная лента качнулась на ветру, стоило лишь переступить витиеватую железную ограду кладбища. Невзначай Эрнст коротко оглянулся, не особо всматриваясь в каменные надгробья и возвышающиеся над ними немые статуи. Всё это – совсем не то, что было ему нужно. Здесь – на всеобщем обозрении – не было той могилы, ради которой он пришёл. То, что он искал, было отгорожено от остальных, захоронено без почестей и внимания. Могила его матери.       Близки они никогда не были, но отчего-то Эрнст не мог позволить себе уехать, не попрощавшись с тем, что, в лучшем случае, точно увидит не скоро. Пусть и покойной было уже давно не до этого.       Чаща леса сгущалась, стоило лишь отойти подальше от изящных и ухоженных могил знаменитых деятелей. Под хвойной листвой пряталось измученное каменное надгробие – то самое, заветное, на котором спешно было выцарапано имя: Frida Schwalzen. Надпись сделал сам Эрнст, когда государство желало забыть о его матери. Он слепо ценил её, несмотря на все побои и пьянства, на незнакомых мужчин, которые ежедневно появлялись в их доме, который он искренне хотел называть «укрытием от всех бед», но в итоге находил защиту лишь в своей комнате, с малых лет приловчившись подпирать дверь стулом. Он даже не смотрел на бедность и всю ту боль, которую когда-то причинила ему она сама – нежеланному мальчику, выросшему бок о бок с нищетой и горем. Всё это было давно. Прошло почти десять лет с тех пор, как она покинула его, оставив на произвол судьбы.       Пара алых гвоздик легла на землю рядом с женским фото в позолоченной рамке, прислонённым к плите. Скоро опустился на колени и сам Эрнст.       — Привет, мам… — неловко произнес он сиплым голосом, разрывая лесной шум.       Эрнст точно знал, что здесь его никто не услышит, но это отнюдь не было причиной говорить откровенно.       — Ты вряд ли гордилась бы мной, но я смог осуществить свою мечту… Помню, ты всегда была против, чтобы я стал врачом, а уж тем более хирургом. Ты запрещала мне даже думать об этом, уверяя, что я не смогу добиться достойной квалификации… — он перевёл дыхание, сделал короткую паузу и расплылся в улыбке, будто и сам не верил в то, что произносит. — Но я смог. Я добился. Я закончил Кёльнский университет с отличием, а сегодня завершил ассистентскую практику в клинике господина Хельца. Он не был рад тому, что я ухожу на фронт, но, кажется, смирился. Похвалил меня и назвал своим лучшим учеником.       С тихим смешком тонкие пальцы скользнули под ткань сумки. Нащупав желаемое, он вытащил увесистый, плоский кожаный чехол чёрного цвета с переливающимися под лучами солнца ремешками и значимой, изящной меткой на краю: Dr. Ernst Walter Kiel и символ медицинского корпуса. Это был подарок. Самый дорогой подарок, который он мог не только получить, но и когда-либо представить. Сказал бы ему кто-то раньше, что он будет держать подобное в руках – не поверил бы!       — Доктор Хельц на прощание подарил мне хирургический набор. Такой в Германии стоит немало – их делают на заказ из лучшей кожи и высококачественной нержавеющей стали, шведской ковки. Благо, у господина есть связи в партии… Он вместе с отцом и другими членами поможет мне подняться по карьерной лестнице, и уже завтра я отправлюсь к польской границе… — стоило лишь упомянуть партию, как лицо Эрнста омрачилось: он знал, что всё обстоит далеко не так, как вещают в радио.       Он видел своими глазами, как жестоко обходились с теми, кто не соответствовал навязанным правительством идеалам. Видел, как еврейских детей не принимали в приюты и школы, как стреляли в невинных людей, не щадя ни инвалидов, ни больных, как их избивали, когда в новостях трубили о «гуманизме». Солдаты открывали огонь по мирным жителям. Эрнст боялся. Боялся не соответствовать идеологии. Боялся, что его внутреннее неповиновение раскроется, и тогда его постигнет та же участь. Ему оставалось лишь молчать, закрывая глаза… С первым же шелестом газет он сам рвался на фронт, желая спасти тех, кто преданно верит во «всесильную Германию», но вовсе не желая видеть того, что происходит вокруг.       Вздох, полный усталости и тяжести, вырвался из груди. Эрнст обречённо опустил плечи, склонился над могилой и футляром.       — Мне сейчас тоже нелегко… Я живу в доме, который никогда не принадлежал мне. Ночью я слышу крики и выстрелы. Мне страшно оставаться здесь… Конечно, я понимаю, что там будет не легче, но хотя бы там я смогу быть полезен. Смогу помогать людям, не боясь опасности… — тоном потише прошептал он, проведя ладонью по чехлу и бережно расстёгивая застёжки.       Под крышкой оказался свёрток из того же материала. Эрнст осторожно раскрыл его, со всей бережностью относясь к драгоценному подарку. Взору открылся набор стальных, местами позолоченных инструментов, мягкая замшевая обивка и кожаные петли. Скальпели, шприцы из стекла и керамики, пинцеты разных видов, ножницы, зажимы и иглы из сверхпрочной стали. Этому невозможно было не радоваться! Эрнст никогда бы не смог позволить себе настолько дорогостоящую вещь, даже если бы проработал всю жизнь на заводе «во благо Третьего Рейха».       — Жаль, ты не видишь этого, матушка… — тихо улыбнулся Киэль, недолго наслаждаясь видом, а затем, так и не решаясь прикоснуться к инструментам, возвратил всё на место. — Я постараюсь больше не разочаровать тебя. Надеюсь, ты будешь спокойна.       За безответными разговорами протянулась ночь. Нужно было уходить, пока ещё совсем не стемнело: подолгу сидеть у разрушенной могилы казалось ему странным, и аналогичное мнение могли иметь и мимо проходящие люди. Спешно поднимаясь, Эрнст отшатывается от места погребения и в последний раз оглядывается, прежде чем выпрямиться и широким шагом направиться к выходу из кладбища. У него больше не оставалось причин оставаться здесь.

***

      Латунный ключ дважды провернулся в замочной скважине. Местами измотанная дверь поддалась только с усилием: с самого заселения у неё была надоедливая склонность к заеданию, и чтобы просто проникнуть в квартиру, Эрнсту требовалось не только приложить немало сил, но и навалиться на несчастную дверь всем весом. Что ей пришлось пережить – он и представлять не хотел.       Квартира, выданная ему государством после выпуска из Гитлерюгенда, была для него совсем чужой: нечто невыразимо тяжёлое сваливалось на его плечи и душу, стоило лишь переступить искривленный порог. Ему никогда не было комфортно в этих стенах – словно он был гостем, чьи хозяева покинули дом. Навсегда. Совсем скоро после переезда немец узнал, что раньше здесь жила семья еврейского чиновника, с двумя детьми школьного возраста. Взрослых ликвидировали как врагов Германии, а что произошло с детьми так никто и не знает. Соседей история ничуть не задела, а вот для Эрнста с тех пор ни одна ночь не проходила без кошмаров. Каждый шорох казался движением неупокоенной души. Он с радостью желал покинуть эту квартиру, и застать его в ней днём было почти невозможно. Это был ночлег, но никак не дом.       Вдоль стены коридора лежали собранные сумки для скорого отбытия. Пару дней назад, в сборном пункте, что разместили в казарме, кратким письменным приказом объявили место и время дальнейшей встречи: 30.08.1939, два часа ночи, на вокзале №3. Дорога предстояла долгая, неблизкая. Перед ней следовало выспаться, а значит – лечь пораньше. Уже завтра к вечеру он окажется на передовой линии фронта, в составе медицинской роты. Одна лишь мысль о том, что он сможет нести исцеление нуждающимся, служила ему стимулом в предвкушении следующего дня.       Завернув в одинокую комнату, Эрнст на ходу сбросил тёмную жилетку, оставшись в одной рубашке и брюках. Не раздумывая, он рухнул на кровать с тихим, удовлетворённым мычанием. Ощущение поверхности под спиной на миг позволило утонуть в волне облегчения и позабыть о всех ранее существовавших проблемах. Для счастья требовалось немного – лишь отдых после изнурительного дня. Но уснуть сразу он себе не позволил: нужно было переодеться.       Быстро облачившись в домашнюю одежду и в последний раз перепроверив содержимое сумок, Киэль с лёгким внутренним беспокойством завёл будильник. Он присел на край кровати, запрокинул руки за голову… И белокурые длинные волосы упали на плечи. В руках юноши оказалась чёрная шёлковая лента. При жизни мать вплетала её в свои волосы. И казалось, что, несмотря на приевшийся запах стерильности, ткань до сих пор хранила нотки дурманящего алкоголя – сладковатого вина или коньяка. Эта лента была всем, что осталось у него в памяти от матери: просто как-то раз, когда он собирался утром в школу, она сама протянула ему эту ленту. Без слов, без объяснений и эмоций. А вернувшись домой, он обнаружил бездыханное тело в родительской постели. Он только через время узнал, что она приняла яд, что она сама отказалась от мучительной жизни в нищете с нежеланным ребёнком, чей отец даже не подозревал о его существовании на протяжении многих лет… С тех пор Эрнст также носил ленту в волосах, категорически не позволяя к ним прикасаться и уж тем более – обрезать. Вчера он даже успел повздорить с парикмахером, пока их не разнял врач. Уж пусть лучше думают, что он артист или душевнобольной, нарушающий устав, – лучше так, чем лишиться последней памяти о матери.       Приятный шёлк сжался в его ладони. С тихим, неразборчивым шёпотом он прижал его к носу и губам, вдыхая слабый, выветрившийся аромат. Затем он бережно положил ленту рядом с будильником и только после этого укрылся покрывалом, медленно погружаясь в сон.