Рассвет ОТМЕНИЛИ!

      16.11.1939 г.       Вечер.       Стены лазарета, казалось, вибрировали от ярости штабс-артца Шельберга. Его голос, обычно сухой и дисциплинированный, сегодня превратился в надрывный хрип, который разносился по коридорам лазарета подобно канонаде и беспрепятственно прошивал тонкие стены кабинета Эрнста.       — Вы что, совсем ослепли?! — гремел Шельберг где-то в ординаторской. — У вас под носом исчезают запасы, на которых держится весь лазарет! Санитары спят? Медсёстры разучились считать?! Это не халатность! Это саботаж! Вы понимаете, что за некомплект стерильного материала в военное время полагается трибунал?!       Послышался грохот, звон упавшего инструмента, суета перепуганных медсестёр и оправдательный лепет дежурного офицера. Весь лазарет с самого утра напоминал растревоженный улей, в который плеснули кипятком. Врачи бледнели при одном упоминании начальства, санитары передвигались на цыпочках, а раненые затихали на своих койках, вжимая головы в подушки и боясь лишний раз кашлянуть. В воздухе, помимо привычной хлорки, застыл такой осязаемый страх, что его можно было резать ножом.       Эрнст сидел за своим столом, низко склонившись над журналом и сжимая в пальцах перо так сильно, что побелели костяшки. Он замер над фамилией очередного пехотинца с ампутацией: «Ганс Шцольт… Гангрена…». Буквы расплывались перед глазами, превращаясь в серые пятна после бессонной ночи, проведённой в полузабытьи и лихорадочных раздумьях о пустеющем складе и странных отлучках Вольфа. Теперь голова разрывалась. Виски сдавливало невидимым обручем, а каждый выкрик Шельберга за стеной отзывался в мозгу острой, раскалённой иглой. Он хотел спать. Хотел, чтобы этот день поскорее закончился, чтобы в Кракове наступила вечная тишина, но вместо этого реальность требовала от него цифр и отчётов. Усталость была не просто физической. Она ощущалась как слой серой пыли, забившейся в лёгкие и поры кожи. Эрнст попытался вывести очередную фамилию: «Альфред Штакельберг… Сквозное…», но рука дрогнула, оставив длинную кляксу. Киэль замер, глядя на это черное пятно, которое медленно впитывалось в бумагу, как и его собственное предчувствие беды.       Дверь вдруг распахнулась без стука. В кабинет почти ввалился завхоз медицинского склада: пожилой, тучный человек с вечно потными ладонями. Обычно он пах махоркой и сухой бумагой. Сейчас он выглядел так, будто постарел на десять лет или его вели на эшафот. Он бросил на стол Эрнста свежую стопку листов, исписанных мелким, дрожащим почерком.       — Господин ассистент-артц, это конец, — прохрипел старик, вытирая лоб грязным платком. — Прошу, проверьте сами. Я больше не могу это покрывать. Шельберг сегодня лично придёт на склад и закопает меня живьём.       Киэль, сдерживая подступившую к горлу тошноту от резкой боли в голове, притянул листы к себе и перевёл взгляд на колонки цифр. Он догадывался, что увидит там. Слухи о воровстве ходили по лазарету неделями, но сухие цифры выглядели гораздо страшнее любых сплетен. Пальцы Эрнста проскользили по строчкам, сравнивая их со своими записями.       — Посмотрите на эти графы, — завхоз ткнул пальцем в записи. — Рядовой Хоффман. Умер два дня назад, но по бумагам… По бумагам на него вчера ушло четыре рулона стерильной марли. А вот здесь – легкораненый с царапиной, на которого списали целую бутыль антисептика.       Эрнст сравнивал учёты. Его пальцы невольно сжимались на краях бумаги. На некоторых легкораненых по документам уходило по три рулона бинта и литр спирта. На одного мертвеца, скончавшегося неделю назад, «списали» морфий в дозах, способных усыпить кавалерийский полк. Это не было простой ошибкой или недостачей. Это была методичная, наглая очистка склада под прикрытием мертвецов и «царапин». В голове Киэля вдруг холодным сквозняком пронеслась мысль о том, что скоро полетят головы ответственных. Шельберг не ограничится выговором. Это трибунал. Расстрельная статья за мародёрство и подрыв боеспособности.       — Кто это подписывал? — тихо спросил Эрнст, хотя знал ответ.       Завхоз громко сглотнул, оглянулся на дверь и придвинулся ближе, обдав врача запахом холодного пота. — Унтер-артц Вольф. Он брал ключи по ночам. Говорил, спецзадание от штаба. Но я видел, господин Киэль… Видел, как он выносил полную сумку через чёрный ход. Он… Он договорился с поляками, — его голос опустился до свистящего шепота. — Пусть делает, что хочет, но я не пойду под суд за его грехи. Я всё доложу о нём Шельбергу, если он не решит это всё сейчас.       Эрнст почувствовал, как сердце пропустило удар. Шок был таким плотным, что воздух в кабинете на мгновение закончился. Донос был оформлен. Головы вот-вот должны были полететь, и первой в этой очереди стояла голова Бенедикта.       — Найдите его, — выдохнул Эрнст, не поднимая глаз. — Найдите Вольфа и приведите его сюда. Сейчас же.       Следующие десять минут Эрнст провёл как в каком-то лимбе. Он смотрел в окно на серые сумерки Кракова, и в голове его, как в красочном калейдоскопе, крутились обрывки: запах женского парфюма от шинели Вольфа, его наглая ухмылка, пустые полки склада. Он пытался выстроить линию защиты, найти хоть одно-единственное оправдание, но ужасающие цифры в журнале кричали о предательстве. Киэль хотел кричать, хотел ударить Бенедикта, хотел защитить его, и сам не понимал, чего больше.       Дверь скрипнула. Вольф зашёл спокойно, вальяжно, но в его позе чувствовалось напряжение. Он облокотился о стену, засунув руки в карманы. Эрнст не смотрел на него. Он стоял возле стола и медленно листал страницы журнала, делая вид, что проверяет даты, хотя строчки в его глазах давно превратились в неразборчивую кашу.       — Завхоз приносил отчёт, Вольф, — тихо начал Киэль; голос звучал чужим, слишком усталым, почти безжизненным.       — И что? — резкость в голосе Бенедикта полоснула по нервам. — Крыса всё-таки донесла? Надеялся выслужиться перед Шельбергом?       — Он боится, — Эрнст наконец поднял голову; в его глазах, обведенных темными кругами от постоянного недосыпа, отражалась такая глубокая, выстраданная боль, что Вольф на секунду замялся. — Бенедикт, здесь не хватает морфия, бинтов и сульфаниламидов на целое отделение. Куда ты их дел? Ты понимаешь, что завтра в это здание придёт жандармерия?       Бенедикт взорвался мгновенно. Он ударил ладонью по столу, заставив чернильницу подпрыгнуть.       — Куда я их дел?! Да что ты понимаешь?! Сидишь тут со своими бумажками, правильный мальчик! Считаешь рулоны, пока мир рушится! Тебе какое дело до этого гнилого склада?! — Вольф тяжело выдохнул и зашагал по тесному кабинету.       — Мне есть дело до людей, которые умирают здесь без обезболивающего! — Эрнст сорвался на крик, но тут же схватился за голову, зажмурившись от вспышки боли. — Куда, Вольф? Что ты со всем этим делал?       — Ты думаешь, я их ел?! Или колол себе?! Да этот город дохнет от заражения крови! У них в подвалах дети гниют заживо, пока наш штабс-артц считает каждый сантиметр марли для «чистых арийцев»!       Эрнст вздохнул и провёл ладонями по лицу, глядя на то, как Вольф, задыхаясь от собственной ярости, внезапно обмяк. Злость начала медленно вытекать из него, оставляя место для чего-то другого, обречённого и странно спокойного. Наверняка, понял, что угол, в который он загнал сам себя, не имеет выходов.       — Эрнст, а ты влюблялся когда-нибудь? — вдруг спросил он, подойдя к окну.       Киэль растерялся. Он ожидал всего: оправданий, лжи, угроз или цинизма. Чего угодно, но не этого. Он медленно опустился на стул, не сводя взгляда с Вольфа. Его вопрос прозвучал так нелепо среди грохота Шельберга и запаха смерти, что Эрнст просто не смог найти слов.       — Помнишь, в поезде я сказал тебе, что еду на войну ради того, чтобы смотреть на мучения? — Вольф начал нервно теребить пуговицу на манжете. — Так вот… Я солгал. Я думал… Я думал что война придаст мне смысл, придаст смысл моей жизни… Что в этой крови и грязи я найду какую-то высшую цель, которая оправдает моё существование. Но в итоге я нашёл его в ней… В Юлии.       Он повернулся, и в его лице не было больше прежнего циника. Только отчаяние человека, который нашёл своё счастье на минном поле.       — У неё больна мать, Эрнст. У неё сын, который смотрит на меня как на бога, когда я приношу кусок хлеба и бинты. Я не могу смотреть им в глаза и говорить, что у «великой Германии» закончились лекарства для них.       Эрнст слушал, и по мере того, как Вольф всё больше говорил о польской семье, о голодающем ребёнке и о лекарствах, которые спасали старуху, его шок сменялся тихим ужасом. Это не было просто воровством. Это было безумие. Перед ним стоял военный преступник. И перед ним стоял человек, о котором он, оказывается, совсем ничего не знал.       — Бенедикт, ты понимаешь, что ты сделал?… — прошептал Эрнст почти одними губами. — За это… За это расстреливают. Это измена.       — Плевать. Они живые. А этот лазарет – морг. Я не дам им сдохнуть только потому, что наши генералы решили поиграть в солдатики.       — Верни то, что осталось, — Эрнст подался вперёд, его голос дрожал от отчаяния. — Верни остатки на склад. Мы… Мы попробуем договориться. Не будем переписывать журнал, скажем, что была ошибка в приёмке, что ящики затерялись в подвале. Мы что-нибудь придумаем, Вольф! Пожалуйста…       Вольф посмотрел на Киэля с какой-то странной, горькой нежностью и жалостью, как смотрят на наивного ребёнка.       — Договоримся с кем, Эрнст? С уставом? С Шельбергом? Нет. Поздно. Я уже всё решил. Сегодня меня здесь не будет. И завтра тоже. — Он поправил свою сумку и шагнул к выходу, но обернулся на пороге: — Береги себя, Киэль. Спасибо за всё.       Дверь тихо закрылась. Эрнст остался один в полумраке кабинета. За стенкой всё ещё слышался приглушённый ор Шельберга, но здесь, среди стопок бумаг, полных чужой лжи, воцарилась мёртвая, но далеко не мирная тишина. Она была тяжёлой, как холодный туман, заполняющий лёгкие. Киэль несколько секунд сидел неподвижно, потом закрыл лицо руками, чувствуя, как по виску стекает капля холодного пота и понимая, что только что исчез единственный человек, связывавший его с реальностью этого лазарета. Бенедикт ушёл, оставив после себя лишь горькое признание и пустые полки, а Эрнсту теперь предстояло разгребать эти руины в одиночку. И сейчас он чувствовал себя так, словно его выставили на мороз без шинели. Он чувствовал себя соучастником, стоящим на краю пропасти, и ветер от падения Вольфа уже начинал толкать его в спину.       Ритм тишины вдруг нарушился. В конце коридора послышался не просто шаг, а настоящий гром кованых сапог, отбивающий марш по грязному полу лазарета. Гулкий, чеканный звук, от которого, казалось, со стен должна была осыпаться штукатурка. Эрнст услышал, как кто-то из дежурных санитаров в конце коридора вытянулся по стойке «смирно» так резко, что щелчок каблуков прозвучал как выстрел. Козыряли непривычно громко, с тем подобострастным усердием, которое проявляют только перед высшим чином. Эрнст замер. Сердце, и без того измученное аритмией страха, пустилось вскачь где-то в самом горле.       Началось. Шельберг. Это точно был Шельберг, или, что ещё хуже, патруль жандармерии с орденом на обыск. Киэль представил, как сейчас дверь слетит с петель, и в кабинет ворвётся штабс-артц, багровый от ярости, увидит кляксу в журнале, увидит дрожащие руки ассистента и вытрясет из него всю правду о Вольфе, о медикаментах и, в конце концов, его душу.       Дверь не просто открылась. Она распахнулась настежь с такой силой, что ручка ударилась о стену. Эрнст на чистом адреналине подорвался со стула, забыв о хромоте и боли. От резкого движения раненое бедро отозвалось острой вспышкой, колено подогнулось, и Киэль нелепо качнулся в сторону. Он, взмахнув руками, едва не рухнул на стол, в последний момент успев выбросить ладонь в судорожном приветствии. Его качнуло в сторону, лицо исказилось от боли, но он замер, вытянувшись в струну, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. В глазах на мгновение потемнело.       — Господин… — начал он охрипшим голосом, ожидая увидеть разъяренное лицо штабс-артца.       Но на пороге стоял человек, чей вид заставил Киэля тут же забыть о Шельберге. Это был оберст-лейтенант, командир стрелкового батальона, затянутый в безупречный мундир. Его петлицы и погоны горели серебром в тусклом свете лампы. Он сделал всего один шаг, и этого ему хватило, чтобы встать посреди комнаты. Он был очень высоким и тонким. Эрнсту даже показалось, что рукой он мог бы вполне достать до потолка. А ещё у него были достаточно мускулистые плечи и красивое, бледное лицо: мужественное, с впалыми щеками. Глубоко посаженные глаза Киэлю было трудно разглядеть. Они показались ему зелёными. Отброшенные назад волосы, черные, с пробивающейся сединой на висках, выглядели почти матовыми. От него пахло морозом, кожей и дорогим табаком, и этот запах мгновенно вытеснил из комнаты стерильную вонь лазарета.       Офицер окинул кабинет коротким, пренебрежительным взглядом, задержавшись на стопках журналов и, наконец, на перекошенном лице Эрнста, а затем на его дрожащей правой ноге. Его гнев был иного рода, чем истерика Шельберга: это был ледяной, дисциплинированный гнев человека, явно привыкшего терять людей сотнями.       — Где этот коновал? — Голос у него был довольно глухой, даже какой-то тусклый. — Где Шельберг? Я слышал его вопли ещё на подъезде к лазарету.       Эрнст с трудом сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло, а по спине катится холодный пот.       — Штабс-артц сейчас… Проводит инспекцию, господин оберст-лейтенант, — голос Киэля прозвучал хрипло. — Он крайне занят внутренними вопросами лазарета.       — Внутренними вопросами? — офицер горько усмехнулся, и эта гримаса сделала его лицо ещё суровее. — Лучше бы он был занят проверкой состояния своих машин. Его «вопросы» стоят мне уйму людей, которые гниют на передовой, потому что санитарный транспорт стоит в Кракове без бензина. Вы дежурный?       — Я веду медицинский журнал и учёт, господин оберст-лейтенант, — ответил Эрнст, оперевшись на стол и стараясь выровнять дыхание, прислушиваясь к очередному воплю Шельберга за стеной. — Я могу передать ему Ваше требование, как только он закончит… Закончит работу с санитарами.       Оберст-лейтенант сделал небольшой шаг вперёд, и его на долю секунды смягчившийся взгляд опустился на раненую ногу Киэля. Он наблюдал за тем, как тот осторожно переносит вес на левую сторону.       — Вы ранены.       — Это не мешает выполнению обязанностей, господин оберст-лейтенант, — отчеканил Киэль, хотя пот застилал глаза.       — Мешает, — отрезал офицер. — Вам всем здесь что-то мешает. Из-за ваших «обязанностей» мои люди уже неделю ждут отправки в лазарет. На вокзалах хаос, здесь крики, а эвакуационные листы не подписаны.       Он подошёл ближе, и ударил ладонью по столу Эрнста с такой силой, что сам Киэль вздрогнул вместе с бумагами.       — Слушайте меня внимательно, ассистент-артц. Передайте Шельбергу: я требую немедленных объяснений по поводу задержки эвакуации раненых моего батальона. Мне нужны фамилии всех ответственных за этот хаос. Срок – сегодня до полуночи. Если ответа не будет, я поставлю вопрос о его профессиональном соответствии перед командованием округа. — Он сделал небольшую паузу, чётко выговаривая каждое слово. — Скажите, это говорит оберст-лейтенант Германн Эберхард фон Асвенцельн.       Офицер коротко, по-военному кивнул, резко развернулся на каблуках и, натягивая перчатки на руки, вышел, оставив дверь распахнутой, пропуская в кабинет прохладный сквозняк. Стук чужих шагов быстро удалялся, в итоге затихнув в конце коридора. Эрнст медленно опустился на стул. Нога гудела так, будто в кость вкрутили шуруп. В голове воцарилась странная, звенящая пустота. Киэль смотрел на пустую дверную раму, где только что стоял человек, требующий «фамилии ответственных» за эвакуацию, которая, как понимал Эрнст, тоже была сорвана из-за неразберихи и нехватки ресурсов. Он перевёл взгляд на папку с фамилиями и уродливой кляксой. Вольф бросил его. Он спас свою Юлию, свою польскую семью, свою душу, и теперь Эрнст, хромой ассистент, остался совсем один в самом центре надвигающегося шторма.