Рассвет ОТМЕНИЛИ!

      15.11.1939 г.       Ноябрьское утро в лазарете всегда начиналось с запаха. Это была тяжёлая, застоявшаяся смесь хлорки, дешёвого табака, дегтярного мыла, и едва уловимого, сладковатого привкуса гниения, который не спешил выветриваться даже после долгого проветривания. Высокие окна в коридорах запотевали изнутри, и серый свет едва пробивался сквозь мутные подтёки и тусклую дымку тумана, стоящую за стеклом. Лазарет просыпался через силу, под звуки кашля, стонов и шарканья подошв по полу.       Эрнст привыкал к новому ритму своего тела, учился ходить заново. Костыль уже как полторы недели стоял в углу его кабинета, превратившись в бесполезную палку, напоминающую о сентябрьской беспомощности. Теперь он ходил сам, но каждый шаг давался с трудом. Правая нога казалась короче левой. При каждом шаге мышцы бедра прошивало тупой, тянущей болью, и тело непроизвольно, но заметно заваливалось на левую сторону. Он сильно хромал, и этот рваный ритм его походки уже стал узнаваемым в коридорах среди раненых и врачей.       Шельберг, внимательно наблюдавший за его восстановлением, три дня назад наконец допустил его к операционному столу. Работа ассистентом у обер-артца возвращала ему некоторое чувство контроля, но вместе с тем приносила новые тревоги.       Совсем недавно на складе недосчиталось двух рулонов стерильных бинтов и трёх бутылей спирта. Шельберг тогда был в ярости.       А уже вчера, во время ампутации у молодого пехотинца, хирург раздраженно бросил пустой флакон из-под антисептика в корзину, возмущаясь тем, что «они только недавно открыли новый ящик, а он уже пуст». Эрнст тогда ничего не ответил, лишь подал зажим. В воздухе лазарета уже давно висело не только напряжение от нескончаемого потока раненых, но и некоторые шепотки. Кто-то методично растаскивал ресурсы. Стеллажи в подсобке пустели быстрее, чем росло количество раненых. Запасы таяли почти на глазах.       Утром Эрнст уже три часа ассистировал обер-артцу. Работы было много: осколочные ранения, обморожения, запущенные инфекции.       — Опять марля заканчивается, — глухо проворчал обер-артц, не поднимая головы от раны. — Киэль, подайте сульфаниламид. И экономнее, его почти не осталось.       Эрнст подал порошок, коснувшись пальцами почти пустого флакона. В журнале учёта значились цифры, которые всё меньше и меньше совпадали с реальностью на полках. Бинтов уже не хватало на перевязки даже тяжелораненым. Система давала сбой, и этот дефицит ощущался как невидимая гниль, медленно пожирающая стерильность лазарета.       Когда очередная операция закончилась, Киэль медленно побрёл к выходу. Спуск по лестнице на первый этаж был для Эрнста отдельным испытанием. Он крепко сжимался в перила, стараясь переносить вес на здоровую ногу. Каждая ступенька отдавалась в бедре и колене. Внизу, почти у самого выхода, парень наткнулся на Вернера. Он сидел на корточках, вбивая новые, длинные гвозди в разболтавшуюся ступеньку. Один удар молотком – точный, сухой, без лишнего замаха. Эрнст остановился неподалёку, пережидая очередную вспышку боли в бедре.       — Ступеньки совсем прогнили, — не оборачиваясь, произнёс Вернер; он уже успел научиться узнавать Киэля по походке. — Кто-нибудь шею сломает.       — Скоро весь лазарет по швам пойдёт, — тихо выдохнул Эрнст, прислонившись спиной к стене. — Шельберг нервничает. На складе не досчиталось двух коробок со стерильным материалом.       Вернер на секунду замер с молотком в руке. Он медленно повернул голову, озадаченно глядя куда-то на сапоги Киэля.       — Крысы, — коротко бросил Раукхи, пожав плечами, и снова ударил по гвоздю. — Как самочувствие, Киэль?       Эрнст пропустил в голове мысль о том, что Вернер наверняка знает, или хотя бы догадывается, что это не крысы. Он мог видеть всё, что происходило во дворе и на запасном входе, но молчать с той же методичностью, с какой сейчас чинил лестницу. Киэль даже иногда думал о том, что этот человек вообще никогда не суетится.       — Уже лучше.       — Ходите медленнее. Вы торопитесь, из-за этого вес распределяется неправильно. Мышца ещё не зажила.       Киэль кивнул, перевел дух и пошёл дальше. В дверях главного входа появился Вольф, и Эрнст невольно замер, увидев его. Бенедикт почти влетел в здание, и на его лице, обычно циничном и осунувшемся от недосыпа, сейчас блуждала странная, почти лихорадочная улыбка, совершенно не подходящая к мрачным стенам лазарета. Его щёки были красными от холода, а воротник шинели помят. Киэль медленно спустился с последних ступень, перекрывая ему путь в коридор, насколько это позволяла его хромота.       — О, доброе утро, Киэль. — бросил Вольф, поправляя сумку на плече; она выглядела легче, чем обычно. — Уже на ногах.       — Я давно на ногах.       Вольф вскинул брови и усмехнулся.       — Да, я заметил.       — Ты пропустил утреннее построение, Бенедикт, — тихо сказал Киэль, сложив руки на груди. — Опять.       Вольф отмахнулся, попытался пройти мимо, но Эрнст не сдвинулся.       — Шельберг заходил в ординаторскую. Спрашивал, где твои отчёты по движению медикаментов. Мне пришлось сказать, что ты ушёл помогать в морг, но он не дурак. Тебя там не было. — Голос Эрнста дрогнул от усталости.       Бенедикт остановился и медленно повернулся к Киэлю. Улыбка сползла с его лица, сменившись привычной маской раздражения и прищуром. Он шагнул вплотную к Эрнсту, так что тот почувствовал какой-то сладковатый запах: то ли дешёвого теста, то ли женского парфюма.       — Ты меня прикрыл. Спасибо. В чём проблема?       — Проблема в том, что я прикрываю тебя пятый раз за неделю и дежурю за нас двоих, — голос Эрнста стал суше. — И на складе, Вольф, становится подозрительно пусто. Бинты, морфий, антисептики… Ты ответственный за медицинский склад, так скажи, куда это всё девается?       Лицо Вольфа моментально изменилось. От прежней радости теперь не осталось и следа. Осталась только холодная, острая злость, с которой он смотрел на хромающего Эрнста сверху вниз.       — Слушай меня сюда, ассистент-артц. Ты мне чем-то обязан, не забыл? — Бенедикт понизил голос до шипения. — Я был рядом, когда ты валялся с раненой ногой и бредом в сентябре. Я вытаскивал тебя. Так что имей совесть и просто делай свою работу.       Эрнст замер. Ложь была настолько наглой, что он на секунду потерял дар речи. В памяти всплыло то самое утро, когда он очнулся. Холод, боль и пустота. Бенедикт и тогда исчез куда-то в город, оставив его на попечение санитаров.       — Ты был рядом только утром первого дня, Бенедикт. На второй день ты принёс мне костыль, а на третий и четвёртый тебя не было. Тебя не было в лазарете вообще. — прошептал Эрнст.       — Заткнись, — огрызнулся Вольф, резко толкнув его плечом и заставив того охнуть от внезапной боли в бедре. — Занимайся своими бумажками. Это у тебя получается лучше всего. И попридержи свои подозрения при себе. Не лезь не в своё дело, если хочешь дожить до весны.       Бенедикт быстро зашагал по коридору, и Эрнст услышал, как вскоре хлопнула дверь одной из офицерских палат. Он ещё несколько секунд стоял, прислонившись к стене и сжимая челюсти. В голове начал складываться пазл, от которого становилось неуютно. Вольф пропадал. Вещи пропадали. Но зачем унтер-артцу столько медикаментов? На продажу? Или кто-то в этом городе нуждался в них больше, чем немецкие солдаты и офицеры?       Остаток дня прошёл как в тумане. Эрнст ассистировал ещё на паре операций, и ближе к вечеру наложил свежую повязку пожилому офицеру связи. Тот кричал, проклинал всех врачей мира и долго жаловался на боли в суставах, пока Киэль механически затягивал бинт, почти не слушая его. Его руки работали уверенно, но мысли были где-то очень далеко.       Скоро он вернулся в свой кабинет. На столе также лежала чёрная папка, внутри – сухая статистика войны. Имена, фамилии, диагнозы. Эрнст сел за стол и почти лениво перевернул несколько страниц.       «Петер Рихтер. Осколочное ранение. Ампутация. Эвакуация»       «Отто Вебер. Пулевое ранение. Летальный исход»       Это было записано им. Это он оставил эти ровные, бездушные строки, каждое слово в которых – как удар в колокол.       В дверь негромко постучали. Зашёл молодой санитар, неся в руках объёмную коробку, перетянутую бечёвкой.       — Господин ассистент-артц, — парень осторожно козырнул, поставив коробку на край стола. — Вам посылка. Тяжелая. Из Берлина. — И вышел.       Эрнст почти вздрогнул и почувствовал, как внутри всё сжалось. Посылки здесь были редкостью, а такая большая и вовсе событием. Да и он ничего такого не ждал. Несколько недель назад он отправил Луизе свои мерки, как она просила в одном из своих последних писем, но он не ожидал, что ответ придёт так быстро. Вздохнув, Киэль взял ножницы и разрезал бечёвку. Внутри, переложенные чистой бумагой, лежали вещи. Сверху – конверт. Киэль развернул его.       «Дорогой Эрнст,       Я отправляю это заранее, потому что боюсь рождественских заторов на почте. Фронтовая почта в декабре будет перегружена. Я позаботилась, чтобы у тебя была форма, достойная твоего имени.       Пожалуйста, береги себя.»       Под письмом лежала небольшая фотография. Черно-белый снимок, чуть пожелтевший по краям. Две маленькие девочки в светлых платьях сидели на скамье на фоне какого-то сада. У обеих были его глаза: на снимке они были светлыми, почти белыми. Это были те, кого он никогда не видел и, вероятно, никогда не увидит. Его сёстры. Дети человека, который «осведомлён о его положении», но не нашёл времени написать лично. Которого Эрнст называл отцом, но никогда не видел в лицо. Он перевернул фото. На обороте аккуратным почерком Луизы было написано: «Ханна и Эльза. Твоя семья. Отец запрещает рассказывать им о тебе». Киэль почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Он ещё долго смотрел на этих двух девочек, пытаясь найти в себе хоть каплю родственного тепла. Но не нашёл. Только холодное любопытство. Скоро Эрнст спрятал фотографию во внутренний карман своей формы, ближе к сердцу, как единственное доказательство своего происхождения.       Затем он достал основное содержимое. Форма. Это был двубортный китель из габардина цвета фельдграу, сшитый идеально по его меркам. Ткань была мягкой, дорогой, совершенно не похожей на ту рогожу, которую выдавали на складах. Вместе с формой лежали высокие сапоги из добротной кожи. Они не скрипели и пахли свежестью.       Эрнст запер дверь на засов, снял свой заношенный китель и накинул подарок. Мундир сел как влитой. Он не тянул в плечах, не сковывал движения. Двубортный крой выглядел слишком роскошно, слишком вызывающе для этого серого здания, где люди ежедневно умирали на грязных простынях. Сапоги тоже были хороши. Не давили на ногу, поддерживали щиколотку. В зеркале, висевшем на стене кабинета, он вдруг увидел не хромого врача, а человека, который мог бы командовать и стоять в штабе.       Киэль постоял так минуту, запоминая ощущение комфорта и тепла. Затем медленно расстегнул пуговицы. В лазарете, где не хватало бинтов, а друзья врали в глаза, эта форма выглядела как вызов. Слишком чисто. Слишком дорого. Слишком по-настоящему. Носить её здесь значило подставить себя под удар, вызвать вопросы у Шельберга и ненависть у солдат.       Он аккуратно сложил форму, завернул сапоги в бумагу и убрал обратно в коробку. Эрнст задвинул подарок глубоко под свою койку, за старые ящики с архивами. Он останется в старом мундире. До лучших времён, если они когда-нибудь наступят.