Отражение греха

***

Тишина в Гриммо была теперь иного качества, чем раньше. Она стала насыщенной, тёплой, наполненной негромким потрескиванием камина, шелестом страниц и ровным, глубоким дыханием Гарри, спавшего в соседней комнате. Прошлая неделя соткала между ними новый ритм жизни, хрупкий и бесценный. Утром Драко уходил в «Чёрный Лотос». Теперь это было не бегством, а частью их общего распорядка. Он возвращался вечером, и дом встречал его запахом еды — Гарри, к своему собственному изумлению, обнаружил скрытый талант к готовке на гриле. Или ароматом чая, который Кикимер, ворча и бросая на Драко неодобрительные взгляды, тем не менее ставил на стол, причём всегда две чашки. Они многого не говорили. Они просто существовали в одном пространстве. Гарри мог часами сидеть в кресле у камина, читая служебные отчёты, его брови сведены в концентрации, а пальцы нервно теребили край пергамента. Драко сидел напротив, с книгой, которую не читал, а просто наблюдал. Наблюдал, как огонь играет в стёклах его очков, скрывая тени под глазами, как его плечи понемногу расслаблялись, как он иногда, не осознавая того, вздыхал, и этот вздох был не тяжёлым, а уставшим — как после долгой, но хорошей работы. Иногда их ноги под общим пледом случайно соприкасались. Никто не отодвигался. Это молчаливое прикосновение стало их новым языком, более красноречивым, чем любые слова. Оно говорило: «Я здесь. Ты не один». Ночью кошмары всё-таки приходили. Но теперь всё было иначе. Гарри не замирал в ужасе, не стискивал зубы в безмолвной агонии. Он поворачивался и притягивал Драко к себе, прижимаясь лицом к его шее, вдыхая его запах, как будто тот был единственным якорем в бушующем море его сознания. Драко научился понимать его без слов — по ритму сердца, по напряжению в мышцах спины, по сдавленному всхлипу. Он научился быть этим якорем. Именно в одну из таких ночей, когда Гарри наконец погрузился в глубокий, спокойный сон, Драко взял с прикроватной тумбочки дневник Лессии Лейстрейндж. Он притушил свет шаров-светильников до мягкого свечения и открыл потрёпанную кожаную обложку. Поначалу почерк был изысканным, уверенным, с длинными, гордыми росчерками. «...Рудольфус вновь презрительно фыркнул, увидев меня за расшифровкой Зеркальных текстов. „Ты тратишь время на сказки, Лесси, — сказал он, и его голос был холоден, как мрамор в западном крыле. — Пока ты ищешь отражения, я кую реальность. Силу. Страх. Это то, что правит миром, а не твои потусторонние миражи“. Он не понимает. Его мир так мал, так ограничен стенами этой усадьбы и идеями его предков. Он коллекционирует врагов и рабов. Я же хочу приручить само эхо души, найти способ удвоить её, чтобы один мог быть сильным и жёстким для этого жестокого мира, а другой — нежным и внимательным для тишины домашнего очага. Он называет это ребячеством. Я называю это эволюцией...» Драко перевернул страницы, чувствуя, как по спине пробегает холодок. В этих словах была страшная, соблазнительная логика. «...Свершилось! После стольких лет неудач, сожжённых ресниц и пальцев, исцарапанных осколками, "Зеркало Дионисия" ответило мне! Оно не просто отражает плоть — оно явило мне саму суть, сокровенное желание, высеченное из света и тени. Сегодня из глубин стекла вышел Он. Не молчаливый и погружённый в свои мрачные думы, как оригинал, а... сияющий. Его глаза горели восхищением. Он взял мои руки — эти руки, которые Рудольфус называет "испачканными в чернилах и глупостях" — и назвал их руками творца, гения. Он целовал кончики моих пальцев, и в его прикосновениях была такая благодарность, такое обожание... Настоящий Родольфус застал нас вместе. Он лишь бросил на нас ледяной взгляд и спросил, не пора ли мне "спуститься с небес" и заняться хозяйством. Он не видит, что я не спускаюсь. Я возношусь над ним. Над всем этим. Я создала нечто прекрасное...» И затем почерк начал меняться. Стал нервным, рваным, скачущим. Чернила то почти выцветали, то ложились густыми, размазанными кляксами, словно от слёз или пролитого вина. Последняя запись была почти неразборчива, буквы плясали, наезжая друг на друга. «...Одна. Совсем одна. Даже Он не приходит. Запер меня. Говорит, что я могу навредить себе. Что внешний мир опасен. Мир? Какой мир? Есть только эта комната. Эти стены. И тишина. Такая громкая тишина. Она кричит внутри меня. Кричит...» Драко с силой захлопнул дневник, его пальцы дрожали. Это был не исторический документ. Это был крик души, разорванной на части созданием, которое должно было стать утешением, а стало тюремщиком. Он посмотрел на спящего Гарри, на разгладившееся, мирное лицо, и почувствовал ледяной ужас. «С тобой такого не случится. Я не допущу.», — поклялся он про себя, беззвучно, касаясь губами его виска.

***

Утро понедельника началось с привычного, нового ритуала. Гарри, уже одетый в простые тёмные штаны и мягкую футболку, стоял у плиты, ловко переворачивая на сковороде румяный омлет. — Кингсли назначил финальное слушание на полдень, — сказал он, его голос был спокоен, но в глазах читалась лёгкая тревога. — Боунс будет там. Надеюсь, этот цирк наконец закончится. Надеюсь... — Закончится, — твёрдо перебил его Драко, принимая из его рук тарелку. Их пальцы встретились — на мгновение дольше, чем было необходимо. Тёплое, молчаливое обещание. — А потом мы со всем разберёмся. Вместе. Он ушёл в аптеку, оставив Гарри собираться. В «Чёрном Лотосе» был выходной у Маргарет, и Драко с головой погрузился в привычные, успокаивающие ритуалы: проверка поставок сушёной мандрагоры, развешивание пучков пахучего шалфея, составление сложных рецептов. Тишину нарушил лишь звонок колокольчика над дверью. В проёме, залитый светом хмурого лондонского утра, стоял Гарри. Но не тот, которого он только что оставил дома. Этот был таким свежим, будто только что пробежался под начинающимся дождём. Его волосы были искусно взъерошены, словно он только что провел рукой, чтобы они выглядели именно так, а не были всклокочены после бессонной ночи. Глаза сияли не усталой мудростью, а озорным, живым, почти электрическим огнём. Он улыбался — широко, беззаботно, обнажая зубы, и в этой улыбке не было и тени той тяжести, что обычно лежала на нём. — Место не изменилось, — произнёс он, переступая порог. Его голос звучал чуть глубже, увереннее, в нём не было привычной хрипотцы усталости. — Все так же пахнет тайной, старым деревом и... мятой? И дорогими травами. Скучал по этому запаху. Драко замер со склянкой в руках, чувствуя, как что-то сжимается у него внутри. Это зрелище было одновременно прекрасным и пугающим. Слишком похожим на ту самую, давнюю, тайную мечту. — Тебе чего? — он старался, чтобы его голос звучал сухо и отстранённо, но получилось скорее сдавленно, выдав его смятение. — Просто гулял. Дождь начинается, почувствовал знакомую тоску по крыше над головой, — Двойник прошёл внутрь, его пальцы скользнули по полированной стойке прилавка с фамильярностью, которой у настоящего Гарри никогда не было. Он двигался с грацией хищника, полностью владея пространством, заполняя его собой. — И вспомнил одну историю. Шестой курс. Та гроза, что чуть не сорвала матч по квиддичу с Пуффендуем. Драко нахмурился, стараясь не поддаваться обаянию этого видения. — Что о ней вспоминать? Промокли все до нитки. Филч потом ворчал, что мы принесли пол-озера в замок. — Именно, — Двойник усмехнулся, и это был лёгкий, искренний звук. — Мы все прятались под трибунами. Ты стоял в сторонке, мокрый до нитки, злой как черт, отряхивал свою мантию с таким видом, будто она лично тебя оскорбила. А я смотрел на тебя и думал... — он сделал паузу, его зелёные глаза прищурились, изучая реакцию Драко, — ...вот ведь сволочь, даже под дождём, весь злой и промокший, он выглядит так, будто только что сошёл с картины какого-нибудь надменного предка. В этом была какая-то... дикая, несправедливая красота. Жаль, мы тогда только пошипеть друг на друга успели, как пара раздраженных котят. Слова падали, как тёплые, обжигающие капли, смывая ненастье, касаясь чего-то глубокого и тщательно спрятанного. Драко почувствовал, как по его спине пробежал трепет. Этот... этот призрак говорил то, что настоящий Гарри никогда бы не сказал вслух. То, о чём Драко иногда, в самые слабые моменты, позволял себе мечтать. — Зачем ты мне это говоришь? — спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная, опасная слабость. Он ненавидел себя за это. — Потому что могу. Потому что он — прячет, а я — нет. Я не ношу его масок, Драко. Я не ношу груз его прошлого. — Двойник подошёл так близко, что Драко почувствовал исходящее от него тепло и едва уловимый запах озона и дождя, которого не должно было быть. — Я не хочу быть твоим врагом. Я могу быть тем, кем он никогда не был для тебя. Открытым. Честным в своих желаниях. Таким, — его голос стал тише, почти интимным, — каким ты всегда хотел его видеть. Таким, каким он мог бы быть, если бы не сломался. Искушение было сладким, губительным и абсолютным. Слушать эти слова, видеть этот живой, пылающий взгляд, чувствовать эту сильную, ничем не сдерживаемую энергию... Это было как утолить жажду солёной водой — чем больше пьешь, тем сильнее хочется, и тем вернее приближаешь собственную гибель. — Уходи, — выдохнул Драко, отворачиваясь, чтобы не видеть этого лица, не видеть этой идеальной, страшной пародии. Его руки дрожали, и он сжал их в кулаки. — Пожалуйста. Просто уходи. На лице Двойника мелькнула тень неподдельной, почти человеческой обиды, но он кивнул с преувеличенной покорностью. — Как скажешь. Но помни — моя дверь всегда открыта. Для тебя — всегда. Он вышел, и колокольчик звякнул за его спиной как-то особенно одиноко. Драко остался стоять посреди аптеки, с сердцем, бешено колотившимся в груди, и с горечью предательства на языке — он предал настоящего Гарри, позволив себе секунду слушать то, что так отчаянно хотел услышать.

***

Слушание должно было вот-вот закончиться. Беспокойство, как тёмный, липкий комок, гнало Драко из аптеки раньше времени. Он не мог усидеть на месте, не мог думать ни о чём, кроме того, что происходит в Министерстве. Он отправился туда, не имея чёткого плана, движимый лишь смутной потребностью быть ближе, быть там, когда Гарри выйдет — с победой или поражением. В огромном, шумном, многолюдном атриуме он заблудился почти сразу. Поток мантий уносил его в сторону от главных лифтов. Пытаясь найти нужный коридор, он свернул в узкий, слабо освещённый проход, заставленный высокими стеллажами с архивными коробами, помеченными годами и делами. И замер, вкопанный в пол. В глубине ниши, почти невидимой снаружи, стояли двое. «Гарри» — его спина была напряжена, а руки с такой силой впивались в плечи девушки, что белая ткань её мантии морщилась под его пальцами. Это была Ванесса Ридж — высокая, статная брюнетка с каскадом тёмных волос и дерзким, уверенным взглядом, о которой Гарри как-то обмолвился, почти полгода назад, в один из их вторников, с неприкрытым восхищением: «Ридж сегодня на задержании была — просто молния. Решительная, быстрая, не лезет за словом в карман. Настоящий боец, из таких получаются великие авроры». И тогда, тогда Драко почувствовал тонкий, ядовитый укол ревности, который он тут же прогнал от себя как глупость. Теперь же этот укол превратился в удар кинжалом под рёбра. Он видел, как Гарри прижал её к стеллажу, с глухим стуком папок о каменный пол, и его рот нашёл её губы не в нежном, вопрошающем поцелуе, а в жадном, животном, притягательном захвате. Страсть. Заявление. Презрение ко всем условностям, ко всей той боли и осторожности, что окружали настоящего Гарри. Его рука скользнула вниз, сжимая её бедро, грубо приподнимая подол мантии. Она отвечала ему с тем же пылом, её пальцы впились в его волосы, сминая их, её тело выгибалось навстречу. Мир для Драко сузился до этой отвратительной, прекрасной картинки. Он услышал в ушах оглушительный, высокочастотный звон. В горле встал ком, горький и невысказанный. Он развернулся и пошёл прочь, не видя ничего перед собой, натыкаясь на людей, с одной лишь мыслью, стучавшей в висках, как набат: «Он — часть тебя. Он делает то, что ты хочешь, но не позволяешь себе. Значит, ты этого хотел. Значит, это твоё желание».

***

Он метался по своей квартире, как раненый зверь в клетке, не в силах усидеть на месте, не в силах выкинуть из головы эту картинку. Когда в дверь постучали — настойчиво, громко, уверенно — он вздрогнул, будто его хлестнули кнутом. Он открыл. На пороге стоял Гарри. Настоящий. Его лицо светилось таким чистым, безудержным облегчением и счастьем, что было почти больно смотреть. В одной руке он сжимал тот самый уродливый браслет-маячок, как трофей. — Драко! — он вошёл внутрь, его глаза сияли, и он, кажется, был на несколько лет моложе. — Всё! Всё кончено, понимаешь? Боунс сдалась! Кингсли её просто... Он прижал её к стенке фактами, она не смогла ничего сказать! Он сказал... — Гарри замолк, его взгляд упал на лицо Драко, и улыбка сползла с его губ, уступив место настороженности и тревоге. — Что... что случилось? Что-то с аптекой? С Маргарет? — Нет, — голос Драко прозвучал плоским, безжизненным, доносясь будто издалека. Он отвернулся, чтобы не видеть этого сияния, этого счастья, которое теперь казалось ему таким фальшивым. — С тобой всё в порядке? Ничего... не случилось после совещания? Никаких... задержек? Гарри нахмурился, его брови сошлись. — Нет. Я вышел из зала, поговорил с Кингсли ещё минут десять у него в кабинете — он передавал привет, кстати — и сразу аппарировал сюда. Почему ты спрашиваешь? Ты какой-то странный. — Потому что я видел тебя, — Драко повернулся к нему, и его глаза были пустыми, выжженными. — Вернее, его. Минут двадцать назад, не больше. В архиве, в том коридоре за седьмым лифтом. С Ридж. Гарри замер. Понятие, медленное и ужасное, пробивалось сквозь его радость, как ледяная сосулька. — Ванессой Ридж? — переспросил он, и его голос стал осторожным. — И что... что он делал? — Что делал? — Драко издал короткий, безрадостный, хриплый звук, похожий на лай. — Что обычно делают мужчина с женщиной, которые не могут дождаться, чтобы добраться до постели? Целовались, Гарри. Вернее, он её практически сжирал. Со всей страстью, на которую только способен. С той самой, которой у тебя ко мне нет и никогда не было! Лицо Гарри стало каменным. В его глазах, только что сиявших, вспыхнул холодный, опасный огонь. — И ты сразу, без тени сомнения, подумал, что это я? — его голос зазвучал тихо, сдавленно, и в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. — Увидел какую-то... картинку, и сразу вынес приговор? Не подумал, что это мог быть он, что он это специально подстроил? — Я ЗНАЮ, что это был Он. А есть разница? — Драко заходил по комнате, его нервная энергия искала выхода, превращаясь в ядовитую, уничтожающую ярость. — Он же часть тебя! Твоя тень! Твоё второе «я»! Он не делает ничего такого, чего бы ты в глубине души, в самых потаённых уголках своего сознания, не хотел! Он — твоя подавленная ярость, твоё невысказанное желание, твоя... похоть, которую ты в себе душишь, потому что должен быть «хорошим», «правильным» Гарри Поттером! Значит, ты хотел этого! Хотел вот так, грубо, прижать её к стеллажу, вцепиться в неё, забыть обо всём на свете! Хотел её! — Заткнись! — Гарри взорвался. Его собственные демоны, с которыми он только что начал бороться, с которыми он пытался справиться ради них, вырвались на свободу с удвоенной силой. Его гнев был слепым, яростным и отчаянным. — Ты вообще слышишь себя? Ты веришь этому... этому сброду, этому исчадию, которое пытается нас уничтожить, разорвать, поссорить, а не мне? После всего, что было между нами? — А что было, Гарри? — Драко кричал теперь тоже, слёзы гнева, боли и унижения текли по его щекам, но он не обращал на них внимания. — Тайные встречи по вторникам, где мы делились своими болями, как два инвалида с оторванными конечностями? Секс, когда у тебя хватает на это сил и ты не падаешь от усталости? А в остальное время — что? Стена! Усталость! И вечное, чёртово «я не могу»! «Мне нужно быть одному»! «Мне тяжело»! Может, он и правда лучше? Он хотя бы живой! Это было жестоко. Ниже пояса. Несправедливо до мозга костей. И самое ужасное, что в этом была горькая, вывороченная наизнанку правда, уколы которой Драко ощущал на себе каждый день. Гарри отступил на шаг, будто от физического удара. Боль, потрясение и абсолютное предательство в его глазах сменились ледяной, всепоглощающей яростью. Вся его радость, всё облегчение, вся надежда — испарились, оставив после себя лишь выжженную пустыню. — Хорошо, — прошипел он, и его голос стал тихим, острым и смертельно опасным, как лезвие бритвы. — Если я такой сломанный, унылый, неспособный на чувства и ужасный, то, конечно, я не буду тебе мешать своей «неспособностью». Ищи своего «живого», «страстного» и «совершенного». Наслаждайся общением. Я искренне желаю тебе счастья с ним. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что стеклянная фигурка совы на книжной полке задребезжала, качнулась и упала вниз, разбившись о пол на тысячу мелких, острых осколков. Драко остался стоять один посреди гостиной, в оглушительной, давящей тишине, раздавленный тяжестью собственных слов, с вкусом крови на губах от того, что он кусал их, чтобы не закричать вслед, чтобы не броситься за ним.

***

Прошёл, наверное, час. Может, два. Время потеряло смысл. Драко сидел на полу, прислонившись к дивану, и не двигался. Он не плакал. Он просто смотрел в пустоту, чувствуя, как внутри него медленно, неумолимо вырастает огромная, чёрная дыра. В квартире было темно и холодно, будто её покинула сама жизнь. Воздух перед ним содрогнулся, и появился Он. Не весёлый и обаятельный, каким был в аптеке, и не страстный, животный, каким был в архиве. Он был тихим, почти нежным, воплощённым пониманием. Он присел на корточки перед Драко, его глаза в полумраке были всего лишь тёмными блестящими точками, отражающими тусклый свет фонарей с улицы. — Он не ценит тебя, — произнёс Двойник, и его голос был удивительно мягким, лишённым привычных язвительных ноток. — Он видит только своих собственных демонов, свою боль. Он эгоист. А я... я вижу тебя. Твою силу. Твою преданность. Твою готовность терпеть всё это. Я бы никогда не ушёл. Не заставил бы тебя чувствовать себя так. Никогда. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, как яду. — Я бы остался. Драко молчал, уставившись в пустоту где-то за его плечом. Казалось, он даже не слышит. — Скажи мне, чего ты хочешь, — голос Двойника звучал почти искренне, с ноткой неподдельного, человеческого любопытства и лёгкой растерянности. — Я могу дать тебе всё, что ты пожелаешь. Всё, что он не может или не хочет. Скажи, чтобы я остался. Или... чтобы я ушёл и больше никогда не приходил? Я... — он впервые запнулся, — я впервые не понимаю. Я читаю в тебе боль, гнев, тоску... но не могу разобрать сигнал. Чего ты хочешь на самом деле? Драко медленно, будто через невероятную силу, поднял на него глаза. Глаза, полные бездонной усталости, опустошения и такой щемящей боли, что даже у существа, созданного из тьмы, могло ёкнуть что-то похожее на сердце. — Я хочу, — его голос сорвался на шёпот, хриплый, надломленный, едва слышный, — чтобы здесь был настоящий Гарри. Выражение лица Двойника исказилось. На секунду в его глазах мелькнула неподдельная, почти детская обида и досада, будто его самого жестоко обманули, поиграли им и отбросили. Затем это сменяется чем-то холодным, нечеловеческим. Он не сказал больше ни слова. Он просто растворился в воздухе, исчезнув так же бесшумно, как и появился. Оставив Драко в полной, давящей тишине, теперь окончательной и беспросветной.

***

На следующее утро Гарри, закованный в ледяной панцирь собственного достоинства и обиды, встретился с Кингсли и Боунс в её кабинете. Церемония была короткой, деловой и безрадостной. Обвинения сняли официальным росчерком пера. Браслет — уничтожили публично, с помощью одного точного движения палочки Кингсли, превратив его в горстку пепла. Гарри смотрел на это с каменным лицом, не выражая ни облегчения, ни радости. Но мундира аврора ему не вернули. Вместо этого Кингсли вручил ему плотный пергамент с тяжёлой восковой печатью Министерства — мандат «Специального консультанта Министерства по аномальным артефактам и пара-сущностям». Ему и его «команде» — Рону, Гермионе, Пэнси, Тео и Драко — предоставлялся полный, ничем не ограниченный доступ ко всем архивам, комнате для улик и любым материалам, связанным с делом «Зеркального Эха». Боунс не смотрела на него. Она делала вид, что изучает бумаги на своём столе. Её молчание было красноречивее любых слов. Покинув кабинет, Гарри направился за артефактами. Его сразу же, словно шмель на цветок, атаковала Кайлен Стоун. Молодая архивариус вся светилась от возбуждения, её волосы выбивались из беспорядочного пучка, а на щеках горел румянец. — Мистер Поттер! Я, кажется, совершила прорыв! — она, не дыша, схватила его за рукав и потащила к дальнему столу, заваленному странными металлическими устройствами из шотландской коллекции. — Я всегда думала, это часть каких-то алхимических дистилляторов, но я просчитала энергетические схемы, сравнила с чертежами из манускриптов, что мы нашли! — Она ткнула пальцем в испещрённый сложными формулами и схемами пергамент. — Это резонаторы! Антенны! Они не создают Эхо. Они настраиваются на его частоту, как камертон, и удерживают его в нашем мире, не давая энергии рассеяться! Коллекционер не был творцом. Он не создавал двойников — он ловил их по всему миру, как бабочек, и запирал в этих зеркалах! Если мы найдём источник этого сигнала, первоисточник... мы сможем не сражаться с ним врукопашную, а просто... выключить передатчик! Это была гениальная, ошеломляющая догадка. Она меняла всё. Война из области смутной психики и подавленных травм переносилась в область магической физики, в область, которую можно было изучить, просчитать и победить. Впервые за долгое время Гарри почувствовал проблеск не абстрактной надежды, а конкретного, реального плана.

***

Вечером того же дня все, кроме Драко, собрались в уютной, немного безалаберной гостиной дома Рона и Гермионы. Пахло домашним яблочным пирогом, который испекла Гермиона, и крепким чаем. Рон разливал всем эль. Гарри, вопреки своему настроению и тяжёлой обиде, старался держаться. Он поддакивал Рону, рассказывающему залихватскую историю о задержании контрабандистов с помощью напуганного хулигана, кивал Гермионе, увлечённо объяснявшей теорию резонансных магических полей, был оживлённым и острым на язык. Таким, каким его не видели очень давно — той самой «Живой Легендой», в которого все так хотели верить. — Мерлин, Гарри, да тебя будто подменили, — с ухмылкой заметил Рон, подливая ему эля. — Браслет сняли — и сразу ожил, похорошел. Аж посвежел. Видно, свобода тебе идёт. Гарри лишь улыбнулся загадочно, поднимая свой бокал. Улыбка не дошла до глаз. — Просто наконец-то появился чёткий план. И враг, которого можно по-настоящему понять, а не просто бояться его. В этот момент дверь из прихожей открылась, и на пороге появился Драко. Он выглядел бледным, почти прозрачным, и страшно потерянным, будто не спал всю ночь. Его взгляд, острый и отточенный болью, сразу же, безошибочно, как стрела, упал на Гарри. И всё его тело, каждый мускул, напряглось, как у охотничьей собаки, учуявшей дичь. В комнате на секунду воцарилась неловкая пауза. Все обернулись на него. — Ты, — произнёс Драко тихо, но так, что его ледяной, абсолютно уверенный голос был слышен каждому. В нём не было ни злости, ни страха — лишь чистое, безраздельное отвращение. — Ты не он. Убирайся. Сейчас же. Весёлый гул, только что заполнявший комнату, разом смолк, будто его перерезали ножом. Все замерли, застигнутые врасплох. «Гарри» медленно, очень медленно повернулся к нему. Его улыбка не исчезла, но стала холодной, оскаленной, неестественной, как маска. В его глазах плескалась не ярость, а какая-то странная, почти что человеческая обида и глубочайшее разочарование. — Какая досада, — произнёс он с лёгкой, театральной грустью, разводя руками. — А мне так нравилась эта беседа. Было так... по-домашнему. И, бросив на Драко последний взгляд, полный немой, леденящей кровь ненависти, он растворился в воздухе. Не с хлопком, не со вспышкой — просто перестал существовать, не оставив после себя ни клочка дыма, ни намёка на своё присутствие. В комнате повисла оглушительная, давящая тишина, тяжёлая, как свинец. Рон застыл с бутылкой эля в руке, его рот был приоткрыт. Гермиона смотрела на пустое место, где только что сидел «Гарри», с ужасом и полным непониманием, её пальцы бессознательно сжали край свитера. Пэнси и Тео переглянулись, на их лицах читался шок. Все взгляды медленно, почти механически, перевели на Драко, который стоял, сжав кулаки, его собственное лицо было искажено глубокой, всепоглощающей болью.

***

Настоящий Гарри так и не появился. Когда собрание, пройдя на нервах и в тяжёлом, гнетущем молчании, наконец распалось, Пэнси задержалась у вешалки, якобы поправляя пряжку на своём плаще. В тот момент, когда Драко проходил мимо, чтобы уйти первым, она сунула ему в руку маленький, туго свёрнутый в трубочку клочок пергамента. Их взгляды встретились всего на мгновение — её глаза были тёмными, серьёзными, полными неподдельной, глубокой тревоги. — Прочти. Один, — едва слышно прошептала она, её губы едва шевельнулись. — То, что я обнаружила в шотландских манускриптах... это не для всех ушей. Особенно не для него. Драко сжал записку в кулаке так сильно, что края пергамента впились ему в ладонь. Он кивнул, почти не замечая этого, и вышел в холодную лондонскую ночь. Никто больше не мог различить Гарри и его двойника, даже друзья. Игра вступила в новую, смертельно опасную фазу. И ставки, как он уже понял, были гораздо выше, чем он мог себе представить.

***