Маяк

      Детство — это фундамент, на котором вырастает наша личность. У кого-то оно было суровым, у кого-то — беззаботным и солнечным, а у кого-то, несмотря на трудности, всё же наполненным счастьем. Моё же детство — и детство моего старшего брата Джона Би — было именно таким: светлым, настоящим и теплым, как лето, которое никогда не кончается.       В нашей семье папа был единственным родителем. Он словно нес мир на своих плечах, но при этом умудрялся улыбаться так, будто всё под контролем. Мама уехала в Колорадо, когда мне исполнилось два года, и с тех пор её присутствие осталось только в одном тускнеющем снимке. Я не помню её голоса, не помню её прикосновений — слишком маленькой была. Единственное, что у меня есть, — фотография, где она стоит, прижавшись к отцу. Улыбается так, будто счастье ей принадлежит. Отец рядом — молодой, беспечный, слегка взъерошенный, и его рука нежно лежит на её плече.              Когда я смотрю на эту фотографию, в груди что-то тихо сжимается. Я пытаюсь угадать, какой она была, как звучал её смех, какой была наша жизнь раньше. Были ли мы когда-то полноценной семьёй? Было ли у нас то, чего мне так не хватает? Эти вопросы я задаю сама себе часто — слишком часто — но стараюсь не задерживаться на них подолгу, потому что ответы всё равно не приходят.       Папа всегда повторял, что мы — его главное сокровище. Что он сделает всё, чтобы мы были счастливы. И он правда старался: исчезал на работе, пропадал в своих делах, уставал до полусмерти — но всё равно находил время для нас. Позволял возиться рядом, задавать тысячу вопросов, мешать ему, что бы он ни делал. Он заменял нам и мать, и отца, и часто — целый мир. Я люблю его безмерно и благодарна за каждую попытку быть сильнее, чем он, возможно, мог. Но стоит мне снова взглянуть на ту фотографию — и сердце болезненно отзывается тоской по женщине, которую я почти не знаю. Или по самой идее о ней.       Наш дом был наполнен смехом, шумными играми и историями, которые мы сочиняли на ходу, будто жили в выдуманном мире. Мой брат — старше всего на год — был моим рыцарем, капитаном корабля, учителем и самым преданным другом. Он учил меня стоять на доске, когда волны подбрасывали нас, как бумажные лодочки; учил строить песчаные крепости, которые всегда смывал прилив, но мы всё равно начинали заново. А я слушала его выдуманные сказки о пиратах, драконах и сокровищах — и, по-детски серьезно, пыталась защищать его от всех опасностей, которые существовали только в наших головах.       Жили мы просто. Без лишних денег, без дорогих игрушек, без крутых поездок. Мы знали, что есть «акулы» — богатые жители побережья, которые могли позволить себе всё, что захотят. Но у нас было то, чего не купишь за деньги: наша любовь, наша семья, наше чувство «мы». И это было нашим главным сокровищем.       Мы с братом были неразлучны… пока в нашу жизнь не ворвался Джей Джей. Лохматый, шумный, смешной — он сразу стал частью нашей маленькой вселенной. А для меня он стал чем-то большим, чем просто друг. Первое детское чувство, робкое, сладкое и тайное, как маленький огонёк, который хочется спрятать ладонями.       Мы втроём были как маленькая команда. Джей Джей приходил к нам так часто, будто жил у соседней двери — у него дома творилось что-то тяжёлое, но он редко об этом говорил. С ними двумя я чувствовала себя маленькой принцессой. Они защищали меня от любых бед — даже от «акул», которые вечно цеплялись к нам. Если я грустила или запиралась в комнате, они тут же врывались, щекотали меня, заставляли смеяться, тянули на улицу. И я чувствовала себя… нужной. Особенной. Любимой.       Но счастье, как это часто бывает, оказалось хрупким. В нашу компанию пришли Киара и Поуп.       С Поупом я сразу нашла язык — он был спокойнее, рассудительнее, совсем не похож на моего брата или Джей Джея. А вот Киара… Киара мне не понравилась мгновенно. Почему? Я тогда не могла объяснить. Сейчас понимаю: ревность. Простая, колючая, детская ревность. Мне не нравилось, что рядом появилась ещё одна девочка — яркая, смелая, уверенная. Я больше не была единственной. Не была центром. А когда я узнала, что Киара из богатой семьи — моей злости только стало больше.             Я пыталась подружиться, правда. Иногда даже казалось, что у нас получается. Но стоило мне остаться дома, а им — уйти куда-то вчетвером, смеясь и громко болтая… будто меня и не существует… всё внутри сжигало обидой.       Однажды я случайно услышала, как отец тихо говорил с Джон Би на кухне:       — Не забывайте про Эбби. Ты же знаешь, что кроме вас у неё никого нет.       Эти слова ударили сильнее, чем я ожидала.       В тот вечер брат тихо вошёл ко мне в комнату. Я делала вид, что сплю, но пальцы всё ещё сжимали рисунок: четверо детей с мороженым — Джон Би, Джей Джей, Поуп… и я. Но не Киара.       Он сел рядом, будто всё понял, вздохнул и сказал мягко:       — Эббс, мы не забыли о тебе. Просто… всё меняется. Ки — классная. С ней весело. Но ты всё равно важна. Ты — часть нас.       Он был честен. Он всегда честен. Но моя обида была острой, как стеклышко. Я отвернулась, уткнувшись в подушку.       — Легко тебе говорить… ты не чувствуешь себя лишним.       Он тихо провёл ладонью по моему плечу.       — Прости. Мы не хотели, чтобы ты думала так. Мы любим тебя. Пойдёшь с нами завтра? На пляж. Будет весело, обещаю.       Я долго колебалась. Одна часть меня тянулась к ним, как цветок к солнцу. Другая — принимала боль и шептала: не делай этого снова, вдруг станет хуже? Но в голове звенели слова отца: кроме вас у неё никого нет.       — Хорошо…       Джон Би улыбнулся и вышел, осторожно прикрыв дверь. А я осталась лежать, глядя в потолок, чувствуя, как внутри переплетаются надежда и страх.       Завтрашний день казался одновременно новым началом и испытанием. И я понятия не имела, готова ли к тому, что впереди меня ждёт новая реальность — где я больше не центр их вселенной.

***

      Как прошёл этот день? Если честно — гораздо лучше, чем я ожидала. Даже странно признавать это самой себе, но всё действительно получилось почти… хорошо.       Пляж был залит золотым солнцем, волны лениво катились к берегу, а ветер путал волосы так, будто хотел развлечь нас всех одновременно. И в этой почти идеальной картинке я впервые позволила себе по-настоящему присмотреться к Киаре. Она оказалась… хорошей. По-настоящему хорошей. Не жеманной, не надменной, как я себе представляла. Открытой. Лёгкой. С искренней улыбкой, которая вспыхивала у неё на лице так быстро, будто ее сердце умело радоваться каждой мелочи. И я видела, как ребята отвечают ей тем же — как рассмеялся Джей Джей, когда она брызнула в него водой; как Поуп смутился, когда она похвалила его находчивость; как Джон Би слушал её внимательно, чуть прищурившись от солнца.       И всё бы ничего… если бы внутри меня не шевелилось что-то тёмное, липкое — глухая злоба, которую я ненавидела в себе, но не могла выгнать. Она клубилась где-то в глубине, как плотный туман, который не рассеивается, как бы я ни старалась. Почему так? Почему я не могу просто радоваться вместе с ними? Ведь всё складывается правильно. Всё идёт своей дорогой. Никто меня не бросил, никто не забыл… и всё же эта червоточина сомнений и ревности настойчиво грызёт меня изнутри, лишая покоя.       Я смотрела на Киару — на её добрые глаза, улыбку без фальши — и понимала: она не виновата. Ни в чём. Просто появилась в нашей жизни в тот момент, когда я, возможно, была не готова расширить наш маленький мир. Она не выталкивает меня… просто заняла место рядом. Такое же, какое было у меня.       И разве от этого становится легче? Нет. Совсем нет.       Но я старалась. Смеялась вместе с ними. Кивала, отвечала, играла в песке, сёрфила рядом с Джей Джеем, слушала истории Поупа и рассказы Киары. И, может быть, впервые за долгое время чувствовала, как мои страхи слегка отступают. Но не уходят.       И вот — нас официально стало пятеро. Пятеро… и я всё ещё ищу своё новое место среди них.