Проснись и бей

             — И что он делает? — спрашивает Топаз.       Снаружи слышится удар. И ещё один.       — Предположительно, пытается сбежать. — Рацио смотрит, как на экране ноутбука гаснет изображение с ещё одной камеры. Во времена рабства Авантюрину не требовалось умение обращаться с техникой. К сожалению, теперь в технике он разбирается блестяще.       К сожалению для Рацио, запершегося в крошечном отсеке длительного хранения.       — Думаешь, это надолго?       Авантюрин проходит под глазком уцелевшей камеры. Он напружинен, в нём нет и капли привычной ленцы, он держится ближе к стене, и в руке у него самый большой нож из кухонного набора Рацио.       Что ж, он и в повседневной жизни не упускает шанса обзавестись оружием. «Привычка», — смеялся он, когда Рацио подшучивал, что Авантюрин прибирает к рукам всё блестящее, включая перочинные ножи. Любые мелочи, которые могут пригодиться в бою.       В бою на поражение, поправляется он.       — Я могу вызвать спасателей, — предлагает Топаз. — Но если ситуация выйдет из-под контроля, это нанесёт урон репутации КММ…       Рацио бесит Общество Гениев, бесят ленивые студенты, и корпоративная этика КММ тоже бесит. Сегодня — особенно.       — Что ты знаешь о его прошлом?       — М-м... — Она очевидно темнит. — Лучше спроси у Яшмы.       Короткие гудки.       Рацио снова смотрит в экран.       Авантюрин проходит по коридору между комнатами их отсека, прислушивается и, наконец, прислоняется к стене. Рацио думал, никогда не сможет смотреть на него без желания, но сейчас Авантюрин, всё ещё Авантюрин, обнажённый, полчаса назад спавший в его объятиях, вызывает только желание оказаться от него как можно дальше.       В смелых фантазиях романтик и оптимист Веритас Рацио сдвигает толстую стальную дверь, раскидывает руки и восклицает что-нибудь в духе «узнай меня, моя любовь, твои страдания давно в прошлом». В ответ Авантюрин, конечно же, должен отбросить нож и в броситься в его объятия.       Угрюмый реалист Веритас Рацио, сидящий на холодном полу и старающийся лишний раз не двигаться, не питает иллюзий. Авантюрин не позволит ему покинуть отсек. Авантюрин будет неслышным как тень и быстрым как отравленный дротик.       Рацио даже не успеет заметить, как умрёт.              Яшма перезванивает через десять минут, когда Авантюрин обезвреживает ещё одну камеру и скрывается в слепой зоне.       — Что было триггером? — спрашивает она.       Рацио хмурится, стараясь припомнить. Перебирает все слова, которыми они обменялись накануне. Ничего подозрительного.       — Ему снился кошмар. Обычно он просыпается быстро, но сегодня как будто... застрял. Пришлось потрясти его, чтобы разбудить.       ...потом Авантюрин медленно открыл глаза, и Рацио не узнал его взгляд.       — И ты до сих пор жив. — Яшма с улыбкой вскидывает бровь. — Ты действительно ему дорог.       — Он пытался задушить меня жгутом из простыни.       Рацио успел скатиться с кровати только потому что Авантюрин запутался в слишком большом одеяле. И по той же причине успел скрыться. Незамеченным... наверное.       Единственная камера в отсеке для хранения давно барахлила, не доходили руки заменить. Если Авантюрин притаился прямо за дверью, Рацио об этом не узнает. (Одной мысли достаточно, чтобы вдоль позвоночника проступил холодный пот.)       — Гуманно. Обычно он действует радикальнее.       — Я наслышан, — бурчит Рацио.       — О нет, доктор, — ядовито усмехается Яшма, — вы не представляете, с кем имеете дело.       — Допустим. — Нашла время интриговать. — Что я могу сделать?       — Ты — ничего. Я неподалёку. Продержись час. Не дай ему до тебя добраться. Не хочу, чтобы мой мальчик тебя убил. — Яшма с притворным вздохом рассматривает ногти. — Он расстроится, когда придёт в себя.       Из всей её речи только «когда» звучит обнадёживающе.       Рацио не помогают базовые знания о психических расстройствах. Углублённый курс о способах лечения ПТСР — тоже. Авантюрин никогда не был типичным случаем. Для тех, кто выбрал Путь, методик лечения ещё меньше. Рацио хотел бы внести вклад в эту область, но и раньше сомневался в своих силах, а теперь...       ...он не хочет бояться Авантюрина. Не хочет впустить в свою голову и тень мысли, что Авантюрин мог бы ему навредить.       Нюанс: тот, кто сейчас методично обходит все комнаты, не является Авантюрином. Ещё или уже.       Что он делает?       Рацио пытается приблизить изображение с камеры, но в коридоре слишком темно — Авантюрин везде выключил лампы. Он отлично ориентируется на слух, и ему не нужно много света. Камерам, в отличие от него, нужно. Рацио печально смотрит на потолок. Вентиляция в хранилище не рассчитана на долгое пребывание человека. Здесь нет отопления, освещение только дежурное, и не факт, что Авантюрин не взломает дверь. Например, чтобы проверить, куда она ведёт.       Если он сбегал, то куда? Что надеялся найти на свободе, если его планеты, его дома, его семьи больше не существовало? Рацио сломался бы, попав в рабство. И, вероятно, использовал бы шанс погибнуть. На что надеяться, если тебя некому спасать?       Авантюрин сам стал тем, кто спасает. Фантастическая сила воли.       Честно говоря, Веритас очень хочет, чтобы прямо сейчас Авантюрин его спас.              Яшма ступает в их отсек как властительница всего сущего, величественно оглядывает коридор, и Рацио немного её ненавидит. У неё в руке свёрнутый кольцами кнут, лицо закрыто вуалью, она одна и не чувствует страха; Рацио хотел бы чувствовать себя так же свободно, но не может — и знает, почему.       Если Авантюрина придётся покалечить или убить, Яшма не задумается ни на секунду.       И ещё — Рацио глупо ревнует. Авантюрин живёт, чтобы блистать, и это перформанс, которым Рацио научился наслаждаться вместе с ним; чьи бы взгляды ни притягивал Авантюрин, Рацио знает, что всегда остаётся особенным. У него здоровая самооценка, и он абсолютно не нуждается в постоянных уверениях, что по-прежнему нужен. Но сейчас Яшма знает, что делать, а он — нет. Он хотел бы знать. Хотел бы помочь, не отдавая Авантюрина в чужие руки. Хотел бы оставить ещё одну его тайну за закрытыми дверями, потому что Авантюрин ненавидит быть слабым.       Яшма одним своим присутствием вынуждает его принять факт собственного бессилия. Авантюрин не верит ему меньше, чем многим другим. Заслужил ли Рацио такого отношения, если...       — Раб! — Её слышно даже через дверь. — Сколько стоит твоя жизнь?       Рацио становится так... невыносимо. Он не может отменить рабство (но хотел бы), он живёт в одной вселенной с теми, кто продаёт и покупает людей (и это не худшее, что может случиться), он любит человека, который, вероятно, какое-то время провёл на цепи...       Они никогда не говорили об этом. Никогда. Рацио считал прошлое Авантюрина запретной территорией. Авантюрин ни разу не намекал на обратное.       Рацио смотрит на монитор, хотя и боится смотреть. В отсеке душно и холодно, глаза начинают слипаться, и даже тревога не в силах этому помешать. Яшма в квадратиках камер то появляется, то исчезает. Где Авантюрин? Затаился? Панически ищет лазейку для побега? Собирается напасть? У Рацио нет гипотез, и за это он тоже на себя зол.       Яшма останавливается на пороге спальни.       Спальни. Почему Авантюрин вернулся туда?       На полу скрученная простыня. Яшма презрительно отбрасывает её острым носком туфли, обходя комнату. Авантюрина нигде не видно, но вряд ли она решила прогуляться вокруг их кровати просто из любопытства...       — Выйди. — Звук с камеры тихий, Рацио он никогда не требовался. До этого дня. Приходится выкрутить громкость на максимум. — Ты знаешь, чем грозит каждая минута неподчинения.       Рацио нравятся светлые тона и большие пространства. На фоне его спальни Яшма в шляпе и тёмном платье выглядит устрашающе.       И становится ещё страшнее, когда распускает кнут.       — Выйди! — повторяет она. — Бежать некуда. Ты проиграл.       Рацио морально готов к тому, что Авантюрин бросится на неё с ножом (наверное, он даже не особенно пожалеет), к тому, что Яшма прикажет своей змее стиснуть его кольцами, к…              Он не готов.       В существе, которое выбирается из-под стола, нет ничего от привычного Рацио Авантюрина. Оно трясётся. Оно не решается подползти ближе. Оно...       Это не Авантюрин. Нет. Только не он. Не может быть он.              Это он становится на колени и прижимается лицом к полу. Он сдаётся; Рацио никогда не видел, чтобы Авантюрин сдавался. Но в его изломанной позе нет ничего от гордости или достоинства. Только стремление избежать бессмысленных страданий.       Рацио больно смотреть, но он должен, и он смотрит. Если Авантюрину снова придётся столкнуться со своим прошлым, Рацио должен знать, как помочь.       Яшма протягивает хвост кнута через кулак с таким наслаждением, будто ласкает волосы любимой женщины, и упирается каблуком Авантюрину в плечо (кажется, он дрожит).       Рацио видит короткий замах — и не может смотреть дальше. Оттолкнув ноутбук, он торопливо вводит код, открывает дверь. От резкого повышения процента кислорода в воздухе его шатает; приходится постоять, держась за стену.       Из спальни доносится свист и удар. И ещё один.       Рацио трясёт.       Кем бы Авантюрин ни считал себя сейчас, нельзя, чтобы он снова прошёл через пытки и унижения. Даже если он нападёт, Рацио придумает, как его остановить. Должен быть способ. Гуманный способ.       — Встань. — Властный голос Яшмы пробирает до костей. Рацио должен поспешить, но с таким головокружением ему самому понадобится Яшма, чтобы удержаться на ногах. — Назови себя.       Ответ неразличим.       — Хорошо. — Она снисходительно понижает голос. — Посмотри на меня.       Рацио прислоняется к стене напротив двери в спальню как раз вовремя, чтобы поймать взгляд Авантюрина. В его глазах только животный страх, плечи вздёрнуты, спина ссутулена, руки прикрывают пах, не от стеснения — для рабов его не существует, их тела собственность хозяев, — только чтобы смягчить возможный удар.       Если разрешат.       Яшма поддевает его подбородок рукоятью кнута.       — Твоя работа? — спрашивает она, и теперь её тон покровительственный, такой приторно-сладкий, что Рацио передёргивает от омерзения. Сколько раз Авантюрина касались против его воли? Сколько раз облекали яд насилия в лживое снисхождение?       — Слушаться.       Голос лишён интонаций. Лишён воли. Лишён самой жизни.       Рацио физически больно слушать этот разговор, но его боль не идёт в сравнение с тем, что пришлось пережить Авантюрину.       — Кому ты принадлежишь?       Она изгибает губы в улыбке, почти карикатурно сладострастной, и снимает вуаль.       Авантюрин называет сочетание звуков, которых Рацио никогда не слышал. Он не может определить язык.       — Раб, — шёпот Яшмы свистит страшнее кнута, — ты забыл, как я купила тебя на аукционе? Как вытащила тебя из грязной клетки, где ты молил не отрубать тебе руки?       Она взмахивает кнутом.       Авантюрин втягивает голову в плечи и заслоняет глаза.       «Хорошенькая мордашка открывает все двери, док. На остальном шрамы можно спрятать.»       Кнут бьёт по полу возле его ступней. Яшма не хочет навредить. Это успокаивает... насколько возможно.       — Открой лицо! — Она грубо толкает Авантюрина по запястьям. — Помнишь моё лицо? Помнишь, кто дал тебе свободу?       Свободу, — повторяет про себя Рацио.       Стал ли Авантюрин свободным?       — Скажи, как я велела к себе обращаться, Авантюрин?       Её голос становится... привычным. Чарующим, мягким, убедительным, с нежным привкусом яда.       — Яшма?..       Авантюрин щурится, глядя на неё между пальцев, опускает руки, растерянно оглядывает себя. Да, теперь это определённо он — Рацио видит это в его позе, во взгляде, в каждом жесте.       Насколько же он другой.       Так ещё больнее. К счастью, только самому Рацио. Наверное.       — Я... снова?       Его голос становится глухим.       — Ты снова, — соглашается Яшма и легко, почти ласково толкает его кнутом в плечо. Авантюрин хмыкает.       — Было плохо?       — Лучше, чем в прошлый раз.       — Я кого-нибудь...       Он не договаривает. Яшма качает головой.       — Нет. Прости. — Она хоть раз перед кем-нибудь извинялась? — Мне пора, дорогой. О тебе есть кому позаботиться.       Она подмигивает Рацио и — совершенно неуместно на его взгляд, — игриво улыбается.       — Сегодня твоя очередь быть хорошим мужем, доктор.       Когда она уходит, Авантюрин не оборачивается. Не смотрит на Рацио. Не двигается. Его ноздри раздуваются, кулаки сжаты, зубы стиснуты от гнева, но это всё.       Помешкав, Рацио стаскивает с кровати одеяло, укутывает его плечи, обнимает поверх. Вряд ли Авантюрину сейчас нужны прямые прикосновения.       — Что я сделал?       Кипящий от ярости, он похож на себя, и так легче.       — Ничего.       — Я всё равно узнаю, док.       Ему нужна только честность. Рацио не вправе отказывать.       — Выключил некоторые камеры. Ходил по комнатам.       — У меня было оружие?       — Только нож.       Авантюрин рвано вздыхает. Трёт лоб.       — Ты не пострадал? Где ты был?       — В хранилище.       — Выбрал самое надёжное место. Правильно. Я не помню пароль. — Он горько улыбается и поднимает взгляд, нерешительно, будто за такую дерзость Рацио тоже может его ударить. — Я тебя напугал.       Рацио задумывается, прежде чем ответить.       — Я понял, что у тебя приступ, но не знал, как тебя из него вывести. Я... больше испугался за тебя.       — Я мог тебя убить! — вскидывается Авантюрин.       — Ты меня пальцем не тронул. — Рацио вздыхает. Если проанализировать всё, что он видел... — Ты не пытался меня найти. Только готовился себя защищать.       — Я надеялся, при тебе этого не произойдёт.       Он снова пытается натянуть улыбку — но его плечи судорожно вздрагивают, и он закрывает лицо краем одеяла.       — Я не хотел, чтобы ты знал, — шепчет он, всхлипывает — и рыдание раздирает ему грудь, разламывает рёбра, выворачивает лёгкие. Он воет на одной ноте, безутешно, отчаянно, зло, как зверь, зажатый в капкане. Рацио притягивает его ближе, утыкает лицом в плечо.       — Я бы себе не простил, — выдавливает Авантюрин; каждое слово даётся ему через мучения, — никогда не простил, Веритас...       Рацио молча укачивает его в объятиях. В таком состоянии Авантюрин всё равно ничего не услышит, но монотонные движения должны сработать.       — Я пойму, если ты попросишь меня уйти, — первое, что Авантюрин говорит, когда его отпускает. И усмехается. — Если вытолкаешь в шею — пойму тем более.       Рацио отводит одеяло от его лица, прижимается носом к носу. Им обоим полюбился этот жест.       — Я хочу поцеловать тебя в шею, — шепчет Рацио.       — Рядом с тобой я почти перестал видеть кошмары, — быстро-быстро говорит Авантюрин. Он пытается оправдаться. Зачем, зачем, разве он в чём-то виноват? — Обычно я чувствую, когда мне становится хуже. Пережидаю где-нибудь в безопасном месте. Безопасном для других, — с кривой ухмылкой уточняет он.       — Я не хочу, чтобы ты пережидал. — Рацио просовывает руку под одеяло, чтобы его обнять. Авантюрин так доверчиво ему позволяет. — Не хочу, чтобы оставался с этим один на один.       — Я могу тебе навредить! — Авантюрин толкает его в грудь, но сразу прилипает обратно, ещё отчаяннее, трётся щекой о грудь Рацио, смазанно целует в ключицу. — Если ты не помнишь...       — Я знаю, как ты умеешь убивать.       — Почему это звучит как комплимент?       — Потому что меня это возбуждает, — признаётся Рацио.       — Эй! Что за фантазии, док? И ты не говорил?       — Мечтаю поцеловать тебя, когда ты в крови. Даже если это будет моя кровь. — Рацио вздыхает. Ему немного неловко озвучивать такие кинки, но сейчас самое время. — Особенно если моя.       — И после этого я селфхармер. — Авантюрин запускает пальцы ему в волосы, гладит по затылку, распускает хвостик. Рацио выдыхает, прикрывает глаза. Авантюрин снова с ним, в его объятиях, болтает, возится, шутит. За утро Рацио успел по всему этому соскучиться.       — Если кровь моя, значит, больше никто не пострадал. Особенно ты.       — Док, ты слишком собой жертвуешь, — фыркает Авантюрин, уткнувшись лбом ему под ухо, обнимает за шею. До него Рацио считал, что будет в паре тем, кто сильнее, но Авантюрин способен таскать его на руках и швырять в постель как мальчишку. Это... возбуждает по-новому. У Авантюрина так много способов его соблазнить.       Одеяло соскальзывает к их ногам, когда он гладит Авантюрина по талии, привлекает к себе — теперь кожа к коже. Ему нравится, когда Авантюрин обнажён, а сам он, как сейчас, в пижамных штанах. В том, чтобы тереться друг о друга через мягкую ткань, есть... элемент флирта, наверное.       — Послушай, — сипло говорит Авантюрин, — я никогда не мечтал, чтобы меня кто-то завернул в одеяло, обнял и говорил ласковые слова...       — Тебе не понравилось, — уточняет Рацио.       — Понравилось. — Авантюрин произносит это неохотно. — Но если такое случится ещё раз... Беги. Пожалуйста. Ради меня, если ради себя не позволяет... что там у тебя? Долг врача?       — Ты знаешь, что есть терапия, которая работает для таких состояний? Хорошо работает. И даже быстро.       — На авгинов плохо действует медицина. Мы слишком дикие.       — Такие дикие, что зализываете раны, — поддразнивает Рацио. Просто вдыхать аромат волос Авантюрина так приятно.       — Иногда. Чаще втираем в них траву.       — Пережёванную.       — Конечно! Так дольше держится.       Они смеются — наконец с облегчением, — и Авантюрин первым тянется поцеловать.              Они не занимаются сексом — просто лежат рядом, касаются, обмениваются ленивыми поцелуями. Наслаждаются близостью.       — Боишься, что это повторится? — тихо спрашивает Авантюрин, лёжа у Рацио на плече.       — Боюсь. За тебя. — Рацио не видит смысла лгать. Оглядываясь назад... он действовал как любой человек в экстремальной ситуации. Сбежал в безопасное место и позвал на помощь. — Ты разрушаешь себя. Не только в моменты приступов. Каждый день.       — Скажешь, что тебе меня жалко?       Он подбирается. Он ненавидит жалость, и Рацио тоже знает, почему.       — Скажу, что хотел бы прожить с тобой долгую жизнь.       — А если мы расстанемся?       — Хотел бы прожить долгую жизнь, зная, что ты живёшь свою. Счастливую. Насколько это возможно.       — С тобой она стала немного счастливее, — через силу признаётся Авантюрин после паузы.       Рацио гладит его по спине, обводит пальцами острые лопатки.       — Я польщён.       — Я польщён, что ты хочешь трахнуть меня в луже крови.       — Я говорил только про поцелуи!       — Давай поиграем с ножами.       — Я не готов тебя резать.       — Я могу сам.       — Тогда в чём игра?       — В том, чтобы трахнуть меня в луже крови, конечно!       — Чтобы ты ей истёк?       — У нас полно регенераторов, док! Не говоря уже о степлерах...       — Я не хочу, чтобы ты сшивал себе рану степлером.       — Мне не понадобится. В больших порезах нет никакой нужды. Так, царапины. Можно даже не обрабатывать. Если ты вылижешь.       Хуже всего то, что Рацио это... заводит. Немного. Не так сильно, как когда Авантюрин надевает чулки, или когда предлагает вытащить из себя анальные бусы, или когда утром перекатывает Рацио на живот и ложится сверху, чтобы медленно оттрахать его анальной пробкой с дистанционным управлением и оставить её внутри на полдня.       Раньше Рацио не привлекали такие вещи. Он не питал слабости к твинкам. Чулки на мужчинах оставляли его равнодушным (на женщинах, впрочем, тоже). Он не любил секс на публике. Он не представлял, как можно целоваться часами и говорить, держа друг друга в объятиях. Авантюрин изменил его. В лучшую сторону.       — Что, если я представлял, как ты режешь меня скальпелем?       — Даже не проси.       — Можешь просто поводить тупым.       — Они не бывают тупыми!       — Я могу затупить, чтобы ты его в меня засунул.       — Какие ещё у тебя есть грязные фантазии? Чтобы я надел белый халат?       — Это чистая фантазия!       Они смеются.       — Я подумаю, — смягчается Рацио.       — О чём из этого?       — Обо всём.       Авантюрин с длинным выдохом закидывает на него ногу.       — Поласкаешь меня?       После приступа у него ожидаемо нет эрекции. Рацио бережно сжимает мягкий член, играет с яйцами, медленно двигая основанием ладони по стволу. У него были женщины и мужчины, последних больше, ему нравилось дрочить тем и другим, но это... что-то между — и нежнее. Чувственнее. Никакой торопливой дрочки и фрикций пальцами, никакой грубости и чрезмерного давления. Авантюрин в такие моменты слишком уязвимый, слишком чувствительный, он цепляется за плечи Рацио, трётся лицом о его грудь и быстро начинает всхлипывать от удовольствия. Такого не случается, когда у него стоит. Отсутствие физического возбуждения — не лучший симптом, но Рацио любит такие моменты.       И Авантюрину с ним хорошо. Он сильнее толкается Рацио в ладонь, обнимает его за шею, судорожно сжимает волосы на затылке и макушке — а потом замирает, и под долгий дрожащий стон пальцы Рацио кропит сперма. Всего несколько капель.       — Не отпускай, — просит Авантюрин; сердце у него колотится, — полежим так?       Рацио целует его в кончик носа и в губы.       — Сколько захочешь.       Авантюрин так и засыпает, отчаянно к нему прижавшись, обласканный, расслабленный и довольный, и Рацио уверен, что в этот раз ему не приснится кошмар.       

18-19.08.2025