Роза францисканца

17** год, Париж Эта знаменательная история о развращении юноши имела свое начало в неком мужском францисканском монастыре. Пусть же вас не удивляет вольность её содержания вкупе с местом действия, ведь нравы ещё никогда не были столь вольны, как сегодня, и я ставлю целью лишь поведать читателям о происходящем вокруг для развлечения и приятного времяпрепровождения. Вы свободны осуждать и поносить меня на все лады, но прежде этого я советую вам задуматься, не доставляют ли и вам удовольствия подобные происшествия, и не в надежде ли именно на них вы приступили к чтению данной историйки, ведь никто вас к этому не побуждал. Взамен этого вы ведь могли прочитать нравственный роман, кои сейчас пишут с ещё большим рвением, если так любите скуку и зевоту, но вы этого не сделали. Приступим же к нашему приятному повествованию. Один юноша именем Жан с раннего детства отличался строгостью и благочестием, отчего родители решили пустить его по стезе монашества, к коему ощущали в нем истинное призвание, не подозревая о том, что миловидный сын их вскоре пойдёт по рукам, ведь нигде сегодня человек от этого не может быть сбережен. Нежность и красота этого монашка сразу очаровали аббата Тьерри, но все его умоляющие взгляды, ухаживания и записочки брат Жан оставлял без внимания, хотя и понимал умом, какое пламя сжигает сердце пожилого мужелюба при виде его юного лица или тонких запястий. Монах не чувствовал опасности, беззаветно веря, что в стенах францисканского монастыря он будет защищен от откровенных домогательств старика, более того — гордыня временами охватывала сердце брата Жана от осознания того, что сам он не подвержен губительной страсти, снедающей настоятеля. Стрелы снисходительных взглядов и равнодушных слов юноши ранили душу аббата Тьерри, но вместе с тем еще больше распаляли его тёмную страсть, когда он замышлял будущее падение Жана, тем более унизительное, чем более гордый мальчишка был надменен к его чувствам сейчас. Итак, по прошествии года, отчаяние аббата Тьерри дошло до того, что он положил претворить свой коварный план по развращению нрава юноши в действительность, чему благоприятствовали и некоторые обстоятельства. Тогда он приказал брату Жану удалиться от него на время в один женский клариссинский монастырь в качестве духовника, так как старый духовник тех монахинь находился по делам в Ницце. Там настоятельницей была его подруга Селин, женщина много более развратная и беспринципная, чем сам Тьерри, о чем, однако, было известно лишь людям подобного склада. Её же подчинённые монахини были под стать матушке и не ведали христианского стыда, так что монастырь этот можно было бы с полным правом назвать гротом всяческих удовольствий или же островом Лесбос. Брат Жан принял эту новость с напускным смирением, прикрыв глаза веером черных ресниц, хотя сердце его и полнилось гордыней, ведь он думал, что обязан подобной чести своим внутренним качествам и воспринимал названное путешествие как ступень на своей карьерной лестнице. Аббат Тьерри же заранее ликовал, предвкушая плоды перемены, долженствующей произойти с неприступным монашком, и, прощаясь с братом Жаном, в мыслях прощался и с его невинностью, этой благоуханной розой, сорвать которую самому ему не удалось из-за слишком острых шипов. В день, когда брат Жан прибыл в клариссинский монастырь, небесные хляби разверзлись, а наученный возница остановил роскошную карету в некотором отдалении от сладостного лесбиянского притона, так что предупреждённая о плане аббата Селин встретила прекраснолицего монашка промокшим до нитки и несколько растерянным. Стоит упомянуть, что все умилительные и приятные нам вещи сочетают в себе моменты утери контроля и трансформации, каковы, например, неконтролируемая трансформация некогда строгого лика в сборище похоти и сладостной мольбы или превращение внушающей почтение монашеской рясы в ничтожное мокрое полотно, годное только на то, чтобы скорее от него избавиться. По этой причине жалкий внешний вид юного духовника доставил монахиням весьма утонченное наслаждение, но развратные эти женщины покамест не посмели напрямую сообщить Жану, сколь сильно было их желание осушить это нежное лицо своими губами, однако обработка сего алмаза целомудрия уже началась, ведь матушка Селин лично помогла монашку разоблачиться и надеть женскую рясу, пока его не просохнет у огня, прикрываясь правилами куртуазного обхождения. Названное происшествие и властный, но обходительный нрав Селин, женщины в самом соку, сильно смутили брата Жана, мечтавшего с первой минуты установить свой авторитет среди монахинь, но он положил себе поскорее забыть об этом. В продолжение нескольких следующих недель монахини искусно подготавливали брата Жана ко дню, когда розе его целомудрия суждено будет быть сорваной, одаривая похотливыми взглядами (которые, пребывая в таком количестве, провоцировали у монашка уже не гордыню, а тревогу) и чувственно исповедуясь ему в своих действительных и вымышленных грехах плоти и греховных фантазиях, многочисленность, разнообразие и причудливость коих приводили юного неопытного духовника в ужас и великое смущение. Вожделенные, с каждым разом всё более бесстыдные и откровенные слова женщин наносили его душе сладчайшие раны, кровь приливала к гладким щекам, а голос трепетал, но суть речей оставалась такой же строгой, хотя воля, незаметно для него самого, подтачивалась. Решив, что этого достаточно, матушка Селин изъявила желание поговорить с братом Жаном наедине в её просторной келье за чашечкой шоколада с молоком, на что тот согласился, так как это уже случалось без каких-либо подвохов со стороны настоятельницы. — Вы желали лично побеседовать со мной, дочь моя? — Спросил монах, усаживаясь в кресло и разглаживая складки рясы на коленях. — Да, отче, — Смиренно ответила настоятельница, — Меня уже давно терзает одно сомнение, и я вижу, что Вы — тот человек, который один может разрешить его. Оно связано с процедурой раскаяния. Вы знаете, что святой Томас Аквинат... Лицо брата Жана при этих словах исказилось, ведь он обладал не очень гибким умом и, наслушавшись в своём монастыре всяческой протухшей болтовни о зловредности доминиканцев, верил ей без остатка. — Только не говорите мне, что Вы один из тех педантов, кто отвергает божественную мудрость из-за сомнительности ее источника! — Возмутилась умная женщина, — Я была о Вас лучшего мнения. Даже дикие индейцы демонстрировали природную осведомленность о божественных таинствах, так что нам говорить о человеке, выросшем среди добрых христиан, несмотря на свою собачью природу. Итак, я хотела сказать, что святой Томас Аквинат рассматривал совесть как применение знания к деятельности сообразно с адекватностью и любовью к Богу. И с некоторых пор я стала замечать, что... Тут матушка Селин замолчала, сделав глоточек шоколада и томно посмотрев на брата Жана. — Моя совесть остаётся чистой после того, как меня охватывают сладострастные мысли, и я справляюсь с ними образом, свойственным всем людям, то бишь удовлетворяя себя руками или специальными приблудами с намерением угасить сей пламень, или же сообщаясь с кем-нибудь из подруг. Брат Жан побледнел от негодования, услышав такие слова. — Как! Вы были единственной из всех проживающих здесь монахинь, включая маленьких послушниц и древних старух, кто ни разу не исповедался мне в этом грехе! Как могли Вы так долго скрывать его от меня, сестра! — Зачем же Вы так взъярились, отче? Известно ли Вашему разуму, что исповедь в нераскаянном грехе сама по себе греховна? Этому ведь учат, наверное, в первый день семинарии. Но я пригласила Вас сюда для того, чтобы вместе поразмышлять о другом. Действительно ли греховно такое удовольствие, я Вас спрашиваю, раз оно адекватно ситуации, то есть никому не причиняет неудобства и даже идёт на пользу организму, а вместе с этим укрепляет нашу любовь к Богу, ведь мы, предаваясь сему совершенно естественному наслаждению, благодарим Создателя за то, что заключил Он в нас столькие удовольствия и приятности? — Молчите, сестра! Молчите! — Закричал брат Жан, — Неужели Вы смеете утверждать, что все естественное суть благо? Почему же тогда мы не резвимся в грязных лужах, подобно свиньям? — Потому что мы люди, а не свиньи, отче, и что естественно для одних видов, будет совершенно неестественно для прочих. Это ли не очевидно? — Ах, достойная сожаления сестра моя во Христе, Селин, как же изворотлив Ваш бедный разум! Мы ведь не просто какие-то люди, а христиане, и самое для нас естественное состояние это страх перед грехом! Ничего не ответив на это, матушка Селин потянула ворот своей рясы, оголив пару роскошных, сочных грудей, слегка провисших под своим весом, и оставила их в таком состоянии. Брат Жан вздрогнул от неожиданности, вскочил со стула и молча ретировался к стене, прикрыв глаза ладонью, но развратная монахиня медленно приближалась к юноше; в глазах её не мелькнуло и тени стыда. — Что же так смутило Вас, отче, если Вы утверждаете, что для доброго христианина естественно опасаться греха? Разве эти белые, нетроганные, — (Соврала Селин), — трепетные женские грудки греховны сами по себе? Своим инстинктивным страхом Вы лишь демонстрируете, что вид обнаженного тела для Вас неразрывно связан с желанием. Вы так сильно хотите коснуться их, что, желая обезопасить меня от насилия, забились в угол? Вы так сильно хотите вкусить моих прелестей, отче? Селин обхватила дрожащую от волнения руку брата Жана и положила на свою большую теплую грудь, как иногда делала и будучи в рясе, изображая прилив умиления, и испустила при этом негромкий томный вздох. Подобные невесомые касания уже не доставляли Селин большого удовольствия, так как эта женщина предавалась разврату многие годы, но она сделала так, что грудь её затрепетала, чтобы доставить удовольствие брату Жану. Монах же трепетал по-настоящему, и будто магнит не давал его ладони отлепиться от роскошных персей женщины. Он боязливо приоткрыл глаза и восхитился представшей пред ними прелестной картиной, но не решился действовать дальше, хотя и сбежать не мог, боясь, что Селин поступит как жена царедворца Потифара и опорочит его перед монашками, которые, в действительности, мечтали только о том, чтобы поскорее оказаться рядом с нашими голубками. Видя бездействие Жана, Селин переместила его руку на свой сосок и заставила посильнее сжать грудь, строя при этом самые сладостные выражения лица. Податливость зрелого тела Селин и её полуодетый внешний вид возбуждали член Жана, а внутри него бушевало пламя — душа монаха разрывлась между гордыней и пробудившейся похотью, но соблазнительная женщина, заметив в его глазах нарастающее сомнение, прильнула ещё ближе к монаху, и их груди соприкоснулись. — Вы можете трогать мои груди сколько пожелаете, отче, ведь если кто-то сюда войдёт, он не узнает со спины, что я оголилась для Вас... Эти греховные слова так возбудили брата Жана, что он непроизвольно ахнул и схватил руками обе груди настоятельницы, нервно играясь с ними, на что та отвечала тихими сладкими постанываниями, покамест делая вид, что никто не должен их застать за столь куртуазным занятием. Юноша все более распалялся и злился на то, что почитал тогда за неудачу, лаская Селин и ощущая природную любовь к женским грудям, но не далеко было то время, когда он на собственном опыте познает приятность подобных игр. Настоятельница, тем временем, незаметно задрала подол своей рясы и, отступив несколько шагов назад, продемонстрировала брату Жану любвеобильный чёрный треугольник, украшающий вход во влагалище, как тенистый лес украшает грот в скале. Невиданное это зрелище так поразило брата Жана, что рот его приоткрылся от удивления и он, потрясенный, шагнул навстречу Селин, но тут сознание вернулось к нему, и монах все же предпринял решительную попытку бежать, поручив себя Господу, как тут столкнулся в дверях с миловидной сестрой Аделин, маленькие упругие грудки которой были выпущены на свободу таким же образом, как у настоятельницы. Брат Жан ахнул от изумления и растерянно осмотрелся по сторонам, не разумея, сон это или явь, как тут две похотливые женщины оттеснили его обратно в центр комнаты и нежно обняли с двух сторон, лаская через ткань одеяния, после чего смазливка Аделин покрыла лицо и шею монашка сладкими поцелуями, усаживая того в кресло, и забралась ему на колени. Брат Жан понял, что это была западня, и что птичка уже поймана. Фарфорово белые груди девушки с твёрдыми, но нежными сосочками, будто бы умоляющими о поцелуях, очутились перед его лицом. Матушка Селин, выступившая для молодых как знаменитая гишпанская сводня Селестина, в то время удалилась от них, похохатывая, для подготовки некоторой приблуды, которая понадобится им в скором времени. Аделин стала осыпать брата Жана разнообразными милыми словами и тереться о его рот своими грудками, пока тот не додумался приласкать её сосок своим языком, отчего молодая монашенка застонала в свое удовольствие. Руки юноши заскользили по её талии и маленьким упругим ягодицам, достоинство затвердевало, и он уже не хотел ничего так сильно, как избавиться от одеяния, но Аделин принялась пока тереть его член через ткань своей белоснежной ручкой, специально надавливая пальчиком на головку и водя им покругу. Через несколько времени сестра Аделин позволила брату Жану встать и стянула с него рясу, чему тот не сильно препятствовал. Его напряженный член, восстающий из прекрасной поросли, был длинен и весьма красив на вид, так что монашенка ахнула от радости созерцать такую красоту и сразу же погладила его от основания к головке. Дыхание Жана стало сбивчивым от такого удовольствия, но и у прекрасной Аделин глаза сияли подобно двум звездам на ночном небе от вида столь совершенного стройного тела, сочетающего в себе единовременно и мужественность, и мальчишескую невинность. Монашенка приблизилась и покрыла нежными поцелуями грудь Жана, продолжая ласкать рукой его член и подготавливая к более пикантному наслаждению, пока тот сжимал попку Аделин. Матушка Селин подвинула к ним табурет, накрытый мягким полотном, и приказала обнаженному духовнику взойти на него и встать на колени для пущего удобства. Разум юноши помутился от похоти, и он проделал это уже с благодарностью, ожидая новых удовольствий от этих развратниц. Тогда Аделин крепко обняла Жана за его прекрасную стройную талию, поглаживая животик, в то же время позволив и ему обнять себя и потискать за грудку, и зачала лизать и покусывать сосок юноши, который был теперь возле её лица, сжимая твёрдый член возле головки двумя пальчиками, сложенными кольцом. Монах обомлел от удовольствия, и трепет прошёл по всему его телу, ведь он никогда в своей жизни не ощущал ничего подобного (впрочем, как и многие мужчины, находящие подобные игры унизительными для себя), и монахини не могли скрыть своего умиления от столь сладостного вида и звучания. Крупная матушка Селин же приобняла монаха со спины, как тут он ощутил, что в его зад упирается нечто приятно горячее и упругое, чем был искусственный фаллос из кожи, наполненный горячим молоком, отчего ощущался он как настоящий, создавая иллюзию, будто бы сзади, действительно, находится возбужденный мужчина. Брат Жан затрясся от желания и от стыда, когда настоятельница смазала густым оливковым маслом его анальное отверстие и начала то играючи тереться о его ягодицы, то осторожно проникать внутрь, раздвигая приблудой тугие стеночки, но по-началу не заходила глубоко, беря во внимание неискушенность монашка и не желая причинить ему ничего, кроме удовольствия. Аделин покрыла поцелуями и плечо брата Жана, после чего ласково убрала его руку за голову и стала водить язычком по его подмышке, иногда покусывая волосы на ней, что тоже оказалось ему весьма приятно, о чем сообщал он одними лишь постанываниями. Тут в комнату вошла аппетитная сестра Инес, груди которой обнажены были таким же образом, как у остальных дам, и, бросив перед табуретом красную шёлковую подушку для моления, опустилась на колени, принявшись лизать головку члена юноши и играться рукой с его мошонкой. Сестра Аделин возрадовалась её приходу, так как они были сопостельницами, и задрала подол рясы, позволяя Инес также щекотать её лилейные ляжки и набухший клитор, что сделало её ещё более ласковой в обхождении с монахом. Сама Инес, немного поиграв с яичками Жана, откинула подол и стала гладить пальчиком и свою волосистую промежность. Через несколько минут сей приятной экзекуции Селин стала входить глубже, доставая фаллоимитатором до секретной мужской точки, ответственной за анальное удовольствие, и теплая кожаная мошонка уже шлепалась о привлекательные холмики монаха. С губ брата Жана жемчужной россыпью сыпались наисладчайшие стоны, все осознали, что скоро он дойдёт до пика наслаждения. — Признайте, милый Жан, что для Вас многим приятнее и естественнее быть нашей нежной маленькой шлюшкой, чем строгим букой, каковым Вы ранее пытались себя показать... — Сказала Селин, войдя в него полностью и склонившись над ушком, — Скажи нам, кто ты, Жан. Если сможешь вымолвить хоть слово сквозь свои блядские стоны... — Я ваша шлюшка! А-ах!.. Я отрекаюсь от всего, что знал о грехах! Я ваша развратная девка, мне так это нравится! Ах! Ммь!.. Инес, молю, дай мне свой рот, я сейчас закончу! Сестра Инес, направив взгляд томных карих глаз на Жана, медленно склонила лицо к его члену и разомкнула горячие уста, не отнимая рук ни от своей промежности, ни от промежности подруги. Аделин же стала ещё более старательно ласкать ртом его сосок, но отняла при этом белоснежный бутон своей ручки от монахова члена за мгновение до того, как тот собирался эякулировать. Но возбуждение его было к тому времени так сильно, что животворная струя брызнула сама по себе на лицо и рот Инес, пока Жан со стонами и ахами выгибался в руках монахинь. В то же время Селин открыла искусственный пенис и горячее молоко плеснуло из его головки сначала в анус, а потом и на бархатистые ягодицы тонзурного красавчика, имитируя обильные потоки чужого семени. Монашек хотел, чтобы это длилось вечно! После этого они все вместе занежили монаха, повалив его на роскошную постель Селин и покрыв его разгоряченное тело поцелуями, и, поскольку член его не обмяк, возбужденная сестра Аделин забралась на Жана, но не оседлала его инструмент, боясь понести, а лишь заключила сей цветущий ствол в объятия мокрых складочек своей вагины и принялась скользить по нему вверх и вниз, чем доставила монаху и сестрам особенно изысканное удовольствие. Тем временем в келью пригласили ещё двух прекраснолицых нимф в рясах, которые все это время подглядывали за происходящим, и сладострастники развлекались вшестером до утра. Подобным образом прошла ещё пара недель, в которые брат Жан познал все виды удовольствий плоти и сделался зависимым от них (не раз при этом надевая женскую рясу и становясь Жанеттой уже по собственному желанию). Он стал искренне почитать себя за шлюшку и даже находил особое удовольствие в том, что был сброшен в сию грязную лужу порока с высот своей гордыни. Когда же прежний духовник клариссинок вернулся из Ниццы, брат Жан был выслан обратно в свой монастырь, но аббат Тьерри в очень скором времени пожалел о своём коварном предприятии. — Ах, Жан, мальчик мой, дружочек мой желанный! Почему же ты столь жесток ко мне? Доколе я буду вынужден терпеть все твои гнусности? — Так причитал безмозглый старик, когда Жан в очередной раз подставлял свою попку кому-нибудь из других монахов или даже крестьян, работавших в монастыре. Но брат Жан отвечал Тьерри, что он любит его, особливо за то, что тот отправлял его духовником к клариссинкам, но не может хранить верность такой старой и непродвинутой в искусстве разврата развалине, ибо по природе своей весьма любвеобилен.

КОНЕЦ