Teacher Teacher Teach Me Love

День не задался с самого утра. Джон проснулся с тяжёлой, ноющей болью в коленях, будто кто-то всыпал в суставы битое стекло. Каждый шаг отзывался ноющей болью, заставляя морщиться, но Леннон привык к этому, ибо таблетки не особо помогали, а глушить боль наркотиками — слишком дорогостоящее удовольствие. Он привык к тому, что тело с годами становится не союзником, а капризным врагом, который то и дело напоминает о себе. Завтракать он не стал. Никогда не завтракал. Вместо этого — чашка чёрного кофе и кусочек горького шоколада. Странное сочетание, однако горечь кофе, переплетаясь с шоколадом, давала не энергию, а скорее лёгкое оцепенение, за которым шло пробуждение. Почему-то всё утро из головы не вылезал мальчишка, которого вчера учитель подвозил. Ну а за окном мир был серым, нерешительным, будто и сам не знал, стоит ли ему сегодня разгораться красками. Дождь капал лениво, иногда останавливаясь буквально на несколько минут, а после вновь начинал капать. Это было проблемой для машины Джона, которую он любил содержать в чистоте и красоте, что сегодня будет вдвойне сложнее, потому что мужчина не был готов ползать с тряпкой на своих негнущихся ногах. К тому же ему придётся таскаться с тростью, которую он не любил только из-за медленного передвижения, зато образ она подчёркивала на ура. Белоснежная рубашка с воротником, галстук — узкий, из шёлка, с приглушённым узором. Поверх — приталенный жилет, облегающий плечи с элегантной строгостью. А снизу — брюки-клёш, мягко ниспадающие к лакированным ботинкам, придающие походке лёгкую, почти театральную аутентичность. Завершала образ шубка — пушистая и приятного глазу цвета, так сочетающегося с оттенком его волос. До университета мужчина доехал с лёгкостью — наверное, из-за того, что тот находился не так далеко. Вылезал из машины он осторожно, хватая с заднего сиденья своего сегодняшнего помощника. Дверь автомобиля мягко хлопнула, и Джон, не без тяжёлого выдоха, поковылял к входу. Здесь, среди шумящих университетских коридоров, он двигался увереннее. Знал каждую ступеньку, каждый поворот. Трость мягко постукивала по деревянному полу, приглушённо, будто всё равно стесняясь нарушать тишину лекционных залов. В аудиторию он зашёл, скидывая с себя верхнюю одежду и вешая её на свой стул. Трость была поставлена рядом. Руки потянулись поправить воротник рубашки, а после — снять очки, чтобы протереть их от капель дождя. Мутный взгляд наткнулся на уже знакомый силуэт, который вчера сидел с ним бок о бок. Длинные пальцы быстро вытерли стёкла специальным платочком, а после Джон нацепил оправу обратно, опираясь на стол. Взгляд прошёлся по помещению, осматривая пришедших. — Что ж, разгильдяи, сегодня мы хороним Гамлета, которого вы уже должны были убить дома… — голос его резанул тишину, а вместо приветствия было, как обычно, что-то строго-смешное. — А завтра будем целоваться с Титанией. Шекспир — как этот дурацкий шоколад с перцем: сначала обжигает, а потом дурманит. Настолько заезженный, но всё ещё завораживающий. Могу посоветовать окунуться в мир Кристофера Марло или Томаса Кида, если Шекспир вам понравится так же сильно, как присутствовать тут. Он не сел за учительский стол, а подхватил свою трость и сделал шаг к студентам. Джон выпрямился и медленно зашагал между партами, откашливаясь. — Гамлет знает, что должен убить Клавдия. У него есть доказательства. У него есть возможность. Но он медлит. Почему? Не из-за трусости. А потому что он — первый в литературе герой, который понимает слишком много. Он видит последствия каждого шага. Убийство короля — это не просто месть. Это хаос, война, распад Дании. Шекспир показывает нам трагедию мыслящего человека в мире, где действие требует неразумности. Джон смотрел себе под ноги, размеренно шагая, иногда морщась от боли. Он сделал круг по аудитории. — Вот сцена с молящимся Клавдием. Гамлет мог заколоть его со спины, но останавливается. «Он в молитве — значит, попадёт в рай. Нет, пусть умрёт пьяным, в грехе». Это не расчёт, это попросту оправдание для бездействия. Гениальность Шекспира в том, что он заставляет нас сопереживать слабости. Мы злимся на Гамлета, но… а вы бы решились? Он оказался возле Маккартни. Тот сидел, слегка наклонившись над книгой; его волосы — мягкие, идеально уложенные, будто приглаженные чьей-то терпеливой рукой. Каждая прядь лежала послушно. Мужчине вдруг захотелось провести пальцами по этой шелковистой глади — небрежно, грубо, разрушить этот безупречный порядок, заставить их взъерошиться, ожить. Чтобы они больше не лежали, как в глянцевом журнале, а падали на лоб, цеплялись за ресницы. Он сжал ручку трости чуть крепче. Колени заныли от долгого нахождения на месте. Джон поправил очки и, повернувшись, сел на край парты. — Вы все думаете: «Быть или не быть» — главный вопрос, — Джон поднял взгляд на класс. Кто-то чиркал в тетради, кто-то лежал на парте, и только некоторые смотрели на профессора, стараясь вслушиваться в мысль. — Но настоящая трагедия в другом. Гамлет знает, что должен убить Клавдия. Он хочет этого. Но каждый раз, когда рука с кинжалом поднимается… он думает. А мысли — худшие из препятствий.