Стокгольмский синдром

"Между любовью и ужасом есть тонкая грань, на которой так легко оступиться."

***

На кухне ароматно пахло мясом и розмарином. Сэм растекся по барной стойке, положив голову на сложенные на столешнице руки. Его щеки немного горели от выпитого вина, а в теле ощущалась приятная тяжесть. Он наблюдал за Габриэлем, прищурив один глаз. Тот свободно перемещался по кухне, смазывал маслом мясо, одновременно резал салат и помешивал брусничный соус в сотейнике. После того как они негласно перевели отношения на следующий уровень, Сэм отпустил все тормоза. Он не знал, как это объяснить или остановить, но вся потребность в любви и внимании, накопившаяся за несколько лет, дала о себе знать. Сейчас, в Габриэле, он нашёл всё то, чего ему так не хватало: спокойствие, заботу и уверенность. А ещё — тактильность. Теперь любое, даже случайное прикосновение Габриэля Сэм впитывал в себя как губка. Он уже и не помнил, когда кто-то в последний раз касался его так нежно и мягко. Сэм таял под лёгкими касаниями тёплых пальцев и в кольце крепких объятий. Млел от ощущения мягких губ — на шее, у виска или под подбородком. И каждый раз сердце будто проваливалось куда-то глубже, в ту самую бездну, из которой уже не хотелось выбираться. — Как насчёт кролика с соусом и пюре? — Габриэль потрепал Сэма по голове, проходя мимо к шкафчику с посудой. — Кролика? — переспросил Сэм, поднимая голову с барной стойки и недоверчиво морща лоб. — Да, — спокойно кивнул Габриэль, ставя перед ним тарелку. — Он бежал быстро. Но недостаточно. Сэм хрипло рассмеялся, наклонившись к нему ближе: — Ты невозможен. Доктор только усмехнулся, осторожно опуская вилку в его ладонь. Сэм взял её, но не отпустил пальцев Габриэля сразу. Он задержал их на секунду дольше, чем требовалось, и только потом, смущённо отводя взгляд, начал есть. Тёплый аромат мяса и соуса щекотал нос, но для Сэма главным было не это. Сейчас он чувствовал себя так, будто впервые за долгое время оказался дома. И от этого ощущения становилось даже страшно. Рациональность в голове Сэма твердила, что ему не стоит так безоговорочно погружаться в новые чувства. Всё это слишком быстро, слишком хрупко. Но каждый взгляд Габриэля, каждое мимолётное касание будто размывало эти доводы. Его ладонь, ненароком скользнувшая по плечу Сэма, вызывала больше доверия, чем любые логические рассуждения. Его спокойствие убаюкивало, а насмешливая улыбка придавала уверенности. — Ты вообще умеешь готовить? — голос Габриэля вырвал Сэма из мыслей, и он поднял на него взгляд, отрываясь от тарелки. — Я? Ну… яйца, тосты, макароны. Иногда пиццу из коробки разогреваю. — Великолепный рацион, — хмыкнул доктор и сделал медленный глоток вина из своего бокала. — И ты ещё жив? Сэм фыркнул, облокотившись на столешницу. — Поэтому я часто питаюсь у тебя. — Значит, мне ещё и спасать тебя от гастрономического варварства, — усмехнулся Габриэль. Сэм покачал головой, но не удержался от улыбки. Такой разговор отвлекал и одновременно грел, потому что за лёгкой иронией чувствовалась забота. Они посмотрели друг на друга, и в этот момент Сэм почувствовал, как что-то внутри него мягко разогрелось. Сердце билось чаще, а тело будто тянулось ближе к Габриэлю, и каждый взгляд, каждое лёгкое касание пальцев на столе казались важнее любых слов.

***

К сожалению, из маленького мира, который он создал вместе с Габриэлем, иногда приходилось выходить и встречаться с неприятной реальностью. Сегодняшним утром эта реальность была особенно отвратительна. Позвонил Кастиэль и сообщил, что у них ещё один труп. Узкий проход между домами, заваленный снегом, стал местом нового убийства. Некогда чистый белый снег был заляпан тёмными каплями крови. Труп — очередной мужчина — лежал в той же позе, что и предыдущие жертвы, словно застыв в вечной агонии. Из его спины было вырезано подобие крыльев, тонкая кожа аккуратно прорезана, а по поверхности тянулись линии, испещрённые странными символами, будто кто-то тщательно выводил их на живом холсте. Линии изгибались и переплетались, создавая одновременно жуткий и гипнотизирующий узор. Грудина была аккуратно вскрыта и сшита обратно, но сердце отсутствовало, оставляя зияющую пустоту, пугающе контрастирующую с идеальной точностью других вмешательств. Лёгкие, напротив, были возвращены на место и пришиты так тщательно, что казалось — убийца словно пытался восстановить их естественную форму, несмотря на всю жестокость деяния. Казалось, что в этом зловещем ритуале была своя жуткая логика, сочетание уничтожения и восстановления одновременно. Во рту жертвы лежал аккуратно сложенный пополам фантик от конфеты — последний штрих, довершавший картину извращённого ритуала. Сэм записал в свой блокнот наблюдения и пометки, что необходимо проверить. Это была первая жертва, у которой орган был возвращён на место. И Винчестеру казалось, что это не случайно. Он поймал за руку одного из криминалистов и попросил тщательно осмотреть лёгкие. Здесь явно было что-то не так. В голове вспыхнула догадка, но Сэм не был готов её озвучить или позволить ей слишком долго задержаться. Через несколько минут криминалист подошёл к Сэму. — Лёгкие повреждены, — сказал он спокойно, но с заметным напряжением. — Похоже, наша жертва серьёзно болела, лёгкие с явными признаками опухоли. Сэм кивнул, записывая пометки. — Значит, он посмотрел и вернул обратно? — Да, — подтвердил криминалист. — Всё аккуратно. Как будто не хотел портить тело, просто отбросил то, что не подошло. Сэм нахмурился. Этот человек выбирал органы с точностью и тщательностью. Он не просто убивал ради ритуала или символики. Каждое действие было продумано. У себя в кабинете Сэм снова пытался собрать всю информацию и улики воедино. Новая жертва, Алекс Донован, мужчина 32 лет. Своей семьи нет. Жил с матерью. Ничего странного до его смерти не происходило, врагов явных не было. О болезни мать ничего не знала. Врача Алекс тоже не посещал. Сэм повертел в руках фантик. На нём, кроме ДНК жертвы, больше ничего не нашли. Эти фантики не продавались ни в одном магазине города, и пока не было даже догадок, откуда их достал убийца. Фантик был простым, ничем непримечательным, серебристого цвета с названием посередине, без маркировки, производителя или какой-либо другой информации. Он казался чужим, словно маленькая деталь чужой игры, оставленная здесь лишь для того, чтобы его заметили. Сэм всмотрелся в блестящую поверхность, и ощущение, что кто-то наблюдает за ним через этот фантик, заставило сердце биться быстрее. Дверь резко распахнулась, и в кабинет ворвался Кастиэль. Его волосы были взъерошены сильнее обычного, а плащ выглядел черезчур помятым. Его пальцы нервно подрагивали, когда он протягивал Сэму бумаги с енохианскими символами. В глазах читалась смесь возбуждения и тревоги. — Смотри, — проговорил он дрожащим голосом, — на жертвах вырезаны одни и те же знаки. Значит, это одно и то же послание. Сэм взял бумаги, внимательно изучая аккуратные линии и сложные узоры. Символы были ритуальны, почти словно языком ангелов кто-то пытался донести мысль или предупреждение. Линии, изгибающиеся и переплетающиеся, выглядели одновременно красивыми и жуткими, как если бы каждый изгиб имел своё значение. — Удалось расшифровать символы, — проговорил Кастиэль, и его глаза казались слишком большими, почти безумными. Он был настолько взволнован, что Сэм почувствовал, как его собственное сердце ускорило ритм. — И что они означают? — спросил Сэм, сдерживая напряжение. — Слово. Они обозначают слово «искупление».