baptism of blood

      Дело в том, что естественный порядок вещей был таков: Артур никогда не думал о Мерлине как о ком-то, представляющем опасность, — ни для него, ни для кого бы то ни было еще.       Мерлин был полон сюрпризов и странностей. Он был добродушным идиотом, проницательным другом, человеком редкого благородства, шутом, болтуном и завсегдатаем таверн. Он был загадкой для беспокойного разума Артура на протяжении многих лет. Он был лучшим, что случалось с ним за всю его жизнь. Он был многим и многим другим.       Но никогда, ни разу за все эти годы Артур не посмотрел в сторону Мерлина, чтобы задаться вопросом — на что еще способны эти руки, каждый день лениво взбивающие его подушки и препаршиво стирающие его носки.       Затем пришла их общая шестая весна, и ему пришлось.       

✥✥✥

      Впоследствии он винил во всем неразбавленное вино и Мерлина, чья нерадивость сделала для Артура привычной мысль о соседстве с отвратительными вредителями в собственных покоях.       К тому времени, когда Артур почувствовал себя утомленным и начал понемногу скучать по мягкости своей постели, пир в честь Остары длился уже более половины ночи. Он выждал для приличия еще полчаса, а затем извинился перед сэром Борсом, с которым лениво обсуждал предстоящий турнир, и встал, чтобы поискать взглядом Мерлина.       Тот — разумеется, нагло оставив свои обязанности — о чем-то бурно рассуждал, сидя, едва помещаясь, между Гавейном и Ланселотом. Гавейн хохотал, не потрудившись прожевать то, что было у него во рту, и без остановки кивал головой, подгоняя Мерлина продолжать. Ланселот, конечно, вел себя значительно приличнее. Затем Мерлин сказал что-то, что заставило его рассмеяться, он пустил вино носом, закашлялся, и его безукоризненный образ несколько потускнел. Артур закатил глаза.       — Я иду спать, Мерлин, — сказал он, проходя мимо троицы.       — Конечно, сир. Ваше право. Доброй ночи, сир, — бодро отозвался Мерлин, не потрудившись даже повернуться в его сторону, и вернулся к своему, несомненно, глупому рассказу.       Артур схватил его за шкирку и потащил за собой.       — Может, ты плохо меня расслышал, Мерлин? Я иду спать, а ты идешь со мной, потому что у тебя есть долг перед твоим королем — угождать каждой его потребности. По первому его слову. Нет. Еще до того, как он заговорит.       Мерлин вывернулся из его рук, чтобы махнуть Гавейну и Ланселоту. Стоя в дверях, он сделал несколько, без сомнения, оскорбительных жестов в сторону Артура. Артур, этим вечером чувствуя себя милосерднейшим из монархов, снисходительно сделал вид, что не заметил.       — Скажи честно, у тебя аллергия на всех людей, которые хорошо проводят время, или только на меня?       Артур честно — потому что что-то меньшее, было бы ниже его достоинства — сказал:       — Только на тебя, Мерлин. Не задавай глупых вопросов.       — Я бы предположил, что королевская власть довольно быстро развратила тебя, но ты всегда был деспотичным придурком, так что, полагаю, ничего не изменилось.       Старый лорд Уилсон, идущий им навстречу, споткнулся и ошарашенно уставился на Артура, явно хорошо расслышав каждое слово, брошенное Мерлином с его обычной беспечной дерзостью. Артур вежливо улыбнулся ему и прошел мимо. Формулировка настоятельных возражений против все новых и новых инициатив двора повесить Мерлина за оскорбление короны или хотя бы отправить его на качественную порку потихоньку становилась частью его еженедельной рутины.       — Здесь я остроумно говорю то же самое о твоем непреходящем идиотизме и оскорбляю тебя, как всегда, самым остроумным образом, но я слишком устал, чтобы сформулировать эту мысль, так что, сделай одолжение, сам вообрази, насколько ты унижен и раздавлен.       — Конечно, милорд. Непременно. Вы уже сформулировали целых две мысли за сегодня, это, должно быть, здорово вас утомило. Не перенапрягайтесь так в следующий раз. Было бы прискорбно для всего королевства потерять вас в самом расцвете сил.       — Заткнись, Мерлин. Это все равно как минимум на две мысли больше, чем ты обычно формулируешь за день.       Мерлин сверкнул глазами и открыл рот, чтобы наболтать себе еще на два повешенья и одно обезглавливание.       Они не заметили, как добрались до королевского крыла.

✥✥✥

      Артур вошел в комнату и сразу же направился к растопленному камину. Начало весны было суровым, промозглым временем, и следить за отапливаемостью покоев приходилось ежечасно. Слава богу, это была одна из немногих обязанностей Мерлина, которые давались ему без видимых усилий, иначе Артур, наверняка, давно бы умер от обморожения.       Он стянул с себя плащ, набросив его на спинку кресла, и протянул озябшие руки к огню. Ему захотелось сказать что-нибудь — не важно что, — просто чтобы продолжать слушать голоса их обоих, всегда звучащие по-особенному в гулкой тишине каменных стен в этот час. Мерлин его опередил:       — Ты слышал это? — спросил он.       Артур оглянулся.       Мерлин, стоял посреди комнаты. Он, казалось, остановился в середине шага, так и не наступив полностью на левую ступню, отчего выглядел — о чудо из чудес — даже более нелепо, чем обычно.       — О да, — охотно подтвердил Артур, хотя он не слышал ничего, кроме треска дров в камине. — Конечно, я слышал. Это крыса, снова поселившаяся за моим гардеробом. Она уже четвертый день возится в углу и грызет мою обувь, пока мой бесполезный слуга хлопает ушами и строит глазки горничным в коридорах, вместо того, чтобы заниматься своими обязанностями.       Он не собирался упоминать об этой служанке с курчавыми, рыжими, как у скоттов, волосами, которую ему только сегодня удалось разглядеть как следует. Она и Мерлин провели половину вечера, сплетничая в углу, как старые девы. Не было особенной причины говорить об этом - Мерлин был болтливым, как сорока, и постоянно болтал с кем-то из слуг, но, может быть, Артур был пьянее, чем думал.       — Нет, Артур, — сказал Мерлин с нажимом. — Под кроватью. Ты слышал что-нибудь?       Часть его разума, которая принадлежала охотнику и воину и в которой было больше животного, чем человеческого, не услышала, но успела почувствовать это. Успела распознать, как мгновение уютного, великолепно праздного ничего превратилось во что-то более зловещее. В ту самую единственную, тихую секунду, после которой обязательно, обязательно из высокой травы выпрыгивал таящийся в ней зверь или из-за угла со свистом летела стрела, нацеленная ему в затылок, или, или…       Волосы шевельнулись у него на загривке.       Он успел осознать, что они в опасности, но это было все, что он успел. Его тело, медлительное и неповоротливое от усталости и вина, сумело только повернуться в сторону угрозы, прежде чем все это просто случилось на его глазах.       Из-под кровати выскочил человек и метнулся в сторону Артура. Вернее, его целью явно был Артур, но перед ним стоял Мерлин. Беззащитный, застывший в глупой позе Мерлин, знающий о самообороне только то, что, завидев опасность, следует бежать от нее в противоположном направлении. Но даже если бы он побежал в это же мгновение, кинжал убийцы несомненно настиг бы его сзади.       Все, что произошло в следующую минуту, как Артур обнаружит позже, запечатлелось в его разуме чередой лихорадочно смутных образов. Мерлину, казалось, даже не надо было оглядываться по сторонам, чтобы заметить лежащий на письменном столе нож, который Артур использовал для вскрытия конвертов. Он схватил его почти наощупь, словно это была счастливая догадка, что он был там, затем пригнулся и замахнулся, и сдавленный стон наполнил комнату.       Локоть Мерлина дернулся еще три или четыре раза, прежде чем убийца пошатнулся и рухнул на колени. Его рука, держащая кинжал, все еще была занесена для удара, который так и не последовал. С гулким звуком его спина встретилась с полом, и все затихло.       Никто не шевелился и, возможно даже, не дышал в течение какого-то времени. Затем древесина в камине громко хлопнула, и оцепенение, сковавшее конечности Артура, схлынуло, как волна. Он обнаружил себя с вытянутой вперед рукой и приоткрытым ртом. Он собирался окрикнуть Мерлина, но все случилось слишком быстро. Так быстро, что пульс Артура продолжал учащаться, несмотря на то, что все уже закончилось.       Артур попытался найти в своей голове какие-нибудь слова, кроме одного единственного, но не смог.       — Мерлин, — выдохнул он слабо.       Мерлин, стоявший спиной к Артуру и смотрящий на распростертое у своих ног тело, не откликнулся. Вместо этого он медленно и осторожно опустился на корточки. Его голова практически скрылась за поверхностью письменного стола, и его тихий голос произнес:       — Сердцебиение есть, но он умрет в течение нескольких секунд.       Затем он встал, все еще держа в руке нож для писем, и медленно повернулся, весь покрытый кровью, словно прошел через какое-то варварское крещение. Его лицо было окроплено красным и мрачно блестело в тусклом свете огня, будто кровавая маска, под которой невозможно было точно разобрать выражение лица. Только широко распахнутые, отчаянно синие глаза смотрели на Артура с чем-то вроде замешательства.       Они одновременно сделали несколько шагов друг к другу. Мерлин протянул к нему руку, но одернул ее прежде, чем окровавленные пальцы успели коснуться белой туники Артура. Он сжал ладонь в кулак и быстро убрал ее за спину, словно в порыве какого-то странного, бессмысленного стыда.       — Ты не пострадал, Артур? — спросил Мерлин.       — Нет, нет, — быстро ответил Артур, пока его разум все еще догонял произошедшее. Его тело, дрожавшее от не выплеснутого адреналина, с опозданием реагировало на команды его разума. — А ты? Ты ранен?       — Я цел, — Мерлин опустил взгляд на свою грудь и осознал, в каком состоянии находится его одежда. С края его шейного платка едва не капало, темно-синяя туника побурела и тяжело свисала с его худого тела. Кожаные носы сапог были безнадежно испорчены. Он выглядел так, будто побывал на забое быка и лично резал ему глотку. Мерлин скривился и, явно с трудом снова обретая голос, констатировал: — Это не моя.       — Ты уверен? — переспросил Артур, беспокойно осматривая Мерлина на наличие видимых травм и не находя их. Он хотел прикоснуться к нему, чтобы удостовериться, но то, как Мерлин все еще почти звенел от напряжения в каждой мышце, словно был готов использовать нож снова в любое мгновение, заставляло его держать руки при себе. Некоторые люди были опасны в таком состоянии не столько для окружающих, сколько для самих себя. — Его кинжал мог быть отравлен. Хватит даже царапины, чтобы ты умер. Не относись к этому легкомысленно.       На лице Мерлина сверкнула улыбка. Он издал короткий смешок, а затем неожиданно еще один, словно неохотно находя слова Артура остроумными. Его зубы казались ослепительно белыми на фоне щек, покрытых кровью, тонкие, острые черты лица выглядели еще острее, чем обычно.       — О, разумеется, он был отравлен. Эти ребята никогда не ограничиваются полумерами, Артур. Но он не задел меня, я бы это заметил, — он рассеяно посмотрел на свой кулак, все еще сжимающий рукоятку ножа, и выронил его, словно тот внезапно обжег его. А затем выругался и вдруг забормотал, как идиот: — Черт возьми, только посмотри на это. Это моя последняя выходная рубашка. Элизабет сказала, что больше не станет выводить странные пятна с моей одежды. Как я покажусь ей на глаза завтра утром? Она повесит меня на моей же простыне.       Люди в состоянии шока иногда беспокоятся о самых незначительных вещах на свете, и, если бы это был кто-то, кроме Мерлина, Артур, вероятно, принял бы эту болтовню за бред спутанного сознания. Но это был Мерлин — с его языком без костей и более чем сомнительным набором приоритетов, и его голос нисколько не дрожал.       Черт возьми. Артур не преставал удивляться тому, какими крепкими были нервы у этого тупицы.       — Мы должны тебя осмотреть, — раздраженно перебил его Артур. — Просто, чтобы быть уверенными, что ты не скончаешься во сне к завтрашнему утру.       Мерлин даже не поднял на него взгляд.       — Я ученик врача, помнишь? — сказал он, оттягивая полы рубашки, чтобы как следует ее разглядеть. — Я знаю, когда со мной что-то не в порядке. Сейчас я в порядке. Физически. В остальном, честно говоря, я чертовски напуган. Это было близко. Не так близко, как в позапрошлом месяце, но достаточно близко. Я бы сказал, твердое четвертое место, если первое — это инцидент с Мэри Коллинз. Может быть даже третье, если хорошенько подумать.       Абсурдно, насколько Мерлин мог быть раздражающим, независимо от обстоятельств. Артур схватил его за плечи, потянул на себя в смутной попытке встряхнуть и просто закрыл его рот ладонью.       — Мерлин.       Мерлин посмотрел на него.       — Заткнись, ради бога, ты, невыносимый болван, — сказал Артур, твердо заглядывая ему в глаза. — Когда мы закончим, ты отправишься к Гаюсу и позволишь ему осмотреть тебя. Ты понял? Это приказ, и сейчас я хочу услышать один-единственный правильный ответ.       Мерлин моргнул и нехотя кивнул. Это все еще было не желаемое: «Слушаюсь и повинуюсь, мой господин», но, к сожалению, с Мерлином Артур привык довольствоваться малым. Он отнял руку и отстранился.       — Нужно обыскать комнату, — сказал он, отводя глаза от лица Мерлина, на котором сейчас было так сложно различать эмоции. — Может, этот тип оставил после себя какой-нибудь неприятный сюрприз.       И пока Мерлин был занят тем, что опустился на колени и без лишних слов принялся обыскивать труп, Артур выглянул в коридор, чтобы отдать приказ страже. В нынешних обстоятельствах он не мог доверять своей личной охране, поэтому просто приказал привести к нему Леона. Вернувшись внутрь, он плотно закрыл за собой дверь.       — Пусто, — пробормотал Мерлин, закончив рыться в карманах. — Даже слишком.       Никто из них не был удивлен.       Артур присел на корточки напротив Мерлина, и без особой надежды попытался нащупать пульс на шее убийцы. По неестественной неподвижности, свойственной трупам, он уже видел, что этот человек совершенно мертв. Но ничего не говорило об этом откровеннее, чем одинокое отверстие в его горле одним дюймом ниже неподвижной точки пульса, которое оставил после себя нож для писем. Артур знал, что должны быть и другие раны, но они были не так уж очевидны из-за тяжелых, липких слоев потемневшей от крови одежды.       Как и предсказал Мерлин, этот человек умер прежде, чем до него успела добраться дворцовая стража, не говоря уже о суде.       — Его кинжал тоже не выглядит каким-то особенным, — сказал Артур, разглядывая неприметную рукоять и форму лезвия. — Такой могут изготовить в любой кузнице.       Мерлин, задумчивый и тихий после того, как Артур заставил его замолчать, согласно промычал. Он кивнул на бородатое лицо мертвеца и спросил странным голосом:       — Довольно запоминающаяся внешность. Узнаешь его?       Артур задумался и покачал головой. По правде говоря, внешность убийцы совсем не казалась ему хоть чем-нибудь примечательной.       — Нет. Не припоминаю никого похожего. Он одет как слуга, но он не кажется мне знакомым. Думаю, он не отсюда. По крайней мере, он живет не в цитадели.       Мерлин насмешливо фыркнул, но в этом звуке не было обычной искры.       — Иногда вы не можете вспомнить, как выглядит ваша собственная задница, милорд, — сказал он без пыла. — Куда вам помнить всех слуг в замке?       Артур так же, без пыла, парировал:       — Можно подумать, ты знаешь здесь всех и каждого, Мерлин.       — Может, не всех, но этого я узнаю. Он не из цитадели, ты прав. Это Тим, помощник кузнеца из Северного Уоркшира. Он подковал твою лошадь около двух с половиной недель назад, когда она потеряла подкову недалеко от замка Эйвбери. Теперь припоминаешь?       Артур удивленно поднял брови и начал, момент за моментом, вспоминать поездку к приграничной деревне, в которой ходили слухи о троллях, похищающих детей. Они не нашли там никаких троллей — только пару оголодавших после зимы волков-людоедов, которых там же и застрелили из арбалетов. Праздновать было нечего, но местные все равно провожали их, как героев.       — Он взял за свои услуги вдвое меньше. В благодарность за всю эту историю с троллями. Я настоял, чтобы заплатить ему хотя бы полцены, — сказал Артур, пытаясь воспроизвести памяти лицо мертвеца, стучавшего молотком по копыту его лошади. Усилие было тщетным, он не мог вспомнить ни внешность, ни голос, как ни пытался.       — Да, — мрачно сказал Мерлин, — этот Тим.       Так же смутно Артур внезапно припомнил, что Мерлин был странно навязчив в течение того часа, который они провели, дожидаясь, пока Тим закончит работу. Артур не придал этому значение тогда, но, оглядываясь назад, он задумался, не пытался ли Мерлин держать дистанцию между Артуром и этим помощником кузнеца, постоянно крутясь поблизости и занимая пространство между ними.       — Черт возьми, — пробормотал Мерлин себе под нос и, забывшись, устало потер лицо, превратив его из омерзительной картины в тошнотворную. — Я знал, что с ним что-то не так. Я, черт возьми, знал это.       Он сказал это, и было похоже, что он скорее говорит сам с собой, чем с Артуром. Словно Артур был лишь случайным свидетелем покушения на свою собственную жизнь, а Мерлин…       Артур вскинул на него взгляд и ощутил знакомое покалывание тревоги, периодически возникающее у него в обществе Мерлина. Это невыносимое чувство беспокойства и неназванных сомнений, глубокий, подкожный зуд неясности, одолевавший его всякий раз, когда в одно мгновение Мерлин ухмылялся ему самым привычным образом, а в следующее вместо него перед Артуром сидел незнакомец, о котором невозможно было сказать с уверенностью ни одной чертовой вещи.       Артур ненавидел это чувство всем сердцем, он хотел, но не мог не прислушиваться к нему, когда оно снова и снова находило дорогу в его разум.       — Что ты мог знать, Мерлин? — спросил он резко, растягивая звуки в имени Мерлина, чтобы заставить его звучать как оскорбление. — Как хоть кто-то может знать, что творится на уме у случайного незнакомца? Не пытайся казаться умнее, чем ты есть. Ты только выглядишь глупее, чем обычно.       Он затаил дыхание в ожидании привычной, хлесткой колкости в ответ, но незнакомец, занявший место Мерлина, не ответил ему. Он только молча смотрел на Артура из-под длинных, слипшихся ресниц, с интенсивностью внезапно онемевшего человека, которому есть, что сказать, но он больше не знает, как это делается, и, на самом деле, не очень-то хочет вспоминать.       Без всякой видимой причины Артур вдруг вспомнил их разговор в доме Хунит, много лет назад. Вспомнил, что Мерлин, который очаровывал людей, будучи не более, чем обаятельным идиотом с большим сердцем, когда-то оставил родную мать в холодном крестьянском доме, без лишних рук, которые могли бы помогать ей переживать зимы - потому что считал себя чужим в собственной деревне, среди людей, растивших его и знавших с детства.       Мерлин сидел всего лишь на расстоянии вытянутой руки, но, казалось, до него было не дотянуться. Умытый кровью, с трупом, лежащим перед ним, он был похож на видение чьего-то воспаленного разума. На какого-то языческого духа, бродящего в чащобе под звездами и сбивающего случайных путников с дороги голосами, которые только подражают человеческим.       Мерлин медленно моргнул, словно один вид Артура был загадочен и утомителен для него, и линия его рта дрогнула. В момент странного смятения Артур наполовину ожидал, что с ним заговорит что-то нездешнее и потустороннее, но Мерлин просто сказал:       — По крайней мере, мы знаем, откуда начать.       Так и было.       Артур кивнул и встал. Он с хрустом размял шею и, цедя по слову за раз, выдавил:       — Тебе надо помыться. Честно говоря, ты выглядишь отвратительно.       — Во всяком случае, лучше, чем пахну, — согласился Мерлин, явно пребывая в полном неведении относительно того, как он на самом деле выглядит. Он тоже поднялся с колен и с внезапной любезностью спросил: — Есть ли что-то, что я могу для вас сделать, милорд?       Да, можешь, хотел сказать Артур. Перестань выглядеть, как незнакомец, и верни мне безобидного идиота, которого я по какой-то причине считаю своим лучшим другом.       Да, черт возьми, почти сказал он. Никогда больше не кради его у меня, кем бы ты ни был.       — Нет, — вместо этого сказал он. — Не стоит разгуливать по замку в таком виде. Можешь идти к себе, Мерлин. Поверь мне, лучше иметь дело с кровью, пока она не успела высохнуть. Приведи себя в порядок и ложись спать. И позови сюда Гаюса. Пусть он осмотрит труп. Может, найдет что-нибудь полезное. Но не раньше, чем он осмотрит тебя, понял?       — Будь осторожен, Артур, — только и сказал Мерлин.       — Ты тоже, — отозвался Артур, и остался один.       

✥✥✥

      Леон остановился в дверях, осознал раскинувшуюся перед ним картину и мгновенно протрезвел. Артур, не в силах противостоять этой особой, гипнотической силе трагедии, бездумно проследил его взгляд и снова осмотрел место своего несостоявшегося убийства.       — Это выглядит драматичнее, чем есть на самом деле, — сказал он с обычной веселой бравадой солдата, в очередной раз проскользнувшего под носом у Смерти. Леон молча посмотрел на него, бледный, как полотно, и Артур не слишком убедительно добавил: — По крайней мере, никто не пострадал.       Затем меньше, чем за минуту, он по существу пересказал все, что произошло.       Леон сжал рукоять меча, на которой все это время лежала его ладонь, и глухо, как эхо, сказал:       — Мне жаль, что меня не было рядом, сир.       Артур сурово хлопнул его по плечу и подмигнул.       — Тогда хорошо, что со мной был кое-кто другой, правда?       Леон, напряженный и деловитый, определенно не разделяющий его иронии, просто серьезно кивнул.       — Клянусь, сир, Мерлин — ваш талисман удачи. Слава богам, он был там. Я знаю, что вы можете себя защитить, но-       — Но я был безоружен и выпил, по меньшей мере, шесть кубков. Я сам знаю, что итог мог бы быть более плачевным, Леон.       Он был безмятежно пьян, расслаблен и одет только в кожу и лен. Он был чудесно уязвимой целью, и все это — все, кроме присутствия Мерлина с его острым слухом — несомненно, было учтено убийцей. Может, в конце концов, Артур и смог бы пережить это нападение, но, видят звезды, все этим вечером складывалось в пользу его безвременной кончины.       Артур улыбнулся, припоминая некоторые другие случаи нелепого везения, которые преследовали его с того, момента, как Мерлин вторгся в его жизнь и застрял в ней, как заноза. Всем известно, что бог любит дураков, и какое счастье, что Артур знал самого большого из них.       — Возьми с собой Элиана, опросите стражу. Если это не просто попустительство, то кто-то замешан напрямую. Возможно, мы имеем дело со сговором против короны.       Леон поклонился. У него все еще был встревоженный, глубоко обеспокоенный вид человека, беспомощно переживающего то, что уже было пережито и нисколько не зависело от любого количества усилий, которые он мог бы предложить. Иногда это было почти мучительно для Артура — осознавать, как много людей, готовых безропотно бросить свою жизнь к его ногам, окружало его.       — Будет сделано, сир, — сказал Леон, и Артур отпустил его. Ему еще надо было закончить с обыском комнаты.       

✥✥✥

      После Леона почти сразу прибыл Гаюс. Он был уже полностью проинформирован Мерлином и уверил, что тот совершенно здоров. Они обменялись несколькими вопросами, касательно произошедшего, и принялись каждый за свою работу: Артур за переворачивание комнаты вверх дном, а Гаюс за возню с трупом.       В конце концов, усилия их обоих не оказались особо полезными.       — Нашел что-нибудь, Гаюс? — с надеждой спросил Артур, во второй раз обшаривая матрас. — Может, какие-нибудь татуировки или шрамы, по которым его можно опознать? Родимые пятна? Уродливые родинки?       — К сожалению, ничего примечательного, сир, — ответил Гаюс, низко склонив голову над телом и разглядывая что-то через увеличительное стекло. — Если вы будете вести допросы вдали от Камелота, боюсь, придется руководствоваться лишь описанием лица.       Артур не ждал ничего особенно полезного, но отсутствие новостей все равно разочаровало.       — Завтра я приглашу художника, чтобы он набросал портрет.       Артур помедлил и снова бросил долгий взгляд в сторону трупа. Никто не потрудился опустить ему веки, остекленевшие глаза продолжали таращиться в потолок с той мистической задумчивостью, которая бывает свойственна людям, умершим быстрее, чем они готовы были это осознать.       — Скажи, Гаюс, — пробормотал Артур, — этот человек как-то связан с магией?       Гаюс потянулся к мокрой тряпке, чтобы вытереть руки, и, щелкая старыми суставами, с трудом поднялся с колен.       — Не могу знать наверняка, сир. У нас не так много зацепок, чтобы делать большие выводы, не говоря уже о чем-то столь неуловимом, как магия. Насколько я могу судить, этот мужчина был обычным человеком. По крайней мере, при нем нет ничего, что носило бы следы магии. Боюсь, в нынешних обстоятельствах я не могу предполагать чего-то большего.       — Да, — сказал Артур, угрюмо вытряхивая подушку из наволочки, — я так и думал.       

✥✥✥

      После того, как Гаюс удалился, осталась лишь одна первостепенная необходимость — вынести тело и привести покои в порядок. Артур вызвал прислугу и некоторое время просто наблюдал за их суетой, делая вид, что изучает отчет об инвентаризации арсенала. Он был слишком утомлен событиями неспешно ускользающей ночи, чтобы использовать это время для чего-то по-настоящему полезного. Но затем хромоногая, говорливая служанка плеснула на пол воды из ведра, и тогда с любыми попытками выглядеть занятым было покончено. С отвращением глядя, как мутная красная пена подбирается к носкам его сапог, Артур решил, что лучше подождет снаружи.       Он подумал о том, чтобы поискать Леона и Элиана, которые, без сомнения, все еще были заняты его поручением, но где-то на полпути к казармам он сдался и перестал себя обманывать. Было другое место, где он хотел сейчас быть.       Артур бросил раздраженный взгляд на звезды, все еще ярко мерцавшие на понемногу линяющем ночном небе, развернулся и направился в северную башню.       Ему просто надо было самому убедиться, что они оба целы, вот и все.       

✥✥✥

      Он нашел Мерлина сидящим на корточках перед лоханью с водой. Тот был бос, одет в одни только брюки и, слава богу, на этот раз был чистым, как римская весталка. Его волосы были еще мокрыми, отчего лениво, едва заметно завивались. За ухом медленно таял клочок мыльной пены.       Теперь это снова был Мерлин. Просто Мерлин.       Всего лишь Мерлин.       Скрип двери заставил его повернуться. Он встряхнул головой, как собака, разбрызгивая капли воды во все стороны, и, ухмыльнувшись, сказал:       — Вот это ночка, а?       На вкус Артура, это был слишком лаконичный способ выразиться, но да, ночь была примечательной во всех отношениях. Он знал, что пройдет еще много времени, прежде чем он снова станет доверять уединению своих покоев. Черт возьми, может, он до конца жизни будет проверять каждый темный угол своей спальни перед сном, чтобы точно знать, что он один.       Артур облокотился плечом о дверной косяк и насмешливо фыркнул.       — Похоже, Моргана не лгала, когда в детстве пыталась запугать меня монстрами под кроватью.       Каким бы ни было настроение Мерлина, слова Артура омрачили его. Он нахмурился и коротко спросил:       — Что-нибудь нашли?       — Ничего существенного. Я поручил Леону занять расследованием среди стражи и персонала замка. Вряд ли этот Тим одиночка, но, честно говоря, не думаю, что мы многого добьемся.       Мерлин ничего не ответил на это. Он все еще был способен довести до отчаяния своей болтовней хоть самого дьявола, — кому, как не Артуру было судить — но все сильнее с каждым годом, казалось, был склонен оставлять некоторые мысли при себе.        Мерлин взял с пола ком ткани, в котором Артур узнал его испорченную рубашку, и макнул в воду, чтобы выполоскать кровь. Одинокая свеча, стоящая в оловянном блюдце неподалеку, взволнованно затрепетала и быстро успокоилась, снова погрузив фигуру Мерлина в маленький круг своего ровного мерцания. Артур поймал себя на том, что его взгляд задерживается, и, устыдившись, отвел его. Затем, разозлившись на себя, посмотрел снова, бесстрастно и нарочито небрежно: на круглую кость позвоночника в основании шеи, на спину, матово белую и гладкую, на резко очерченные тенями выступы лопаток и плавный изгиб поясницы.       Нагота всегда заставляла Мерлина выглядеть обманчиво кротким и невинным. И это было совершенно ложное, ужасно подлое впечатление, которому мог поддаться только тот, кто ни разу не имел с Мерлином никаких дел. Не было человека более далекого от кротости, чем Мерлин. И были дни, когда Артур не мог понять, почему Мерлин не нашел предлог, чтобы сбежать со своей службы в первую же неделю, почему предпочел черную работу любой другой, которую легко смог бы найти для себя в их краях странно грамотный крестьянин, очевидно способный на большее, чем мести полы и стирать одежду, королевскую или нет.       — Мерлин, — сказал Артур, потому что, выбирая между болтовней Мерлина и его молчанием, он всегда особенно не любил второе, — я должен поблагодарить тебя. Думаю, сегодня ты спас мою жизнь.       Мерлин скрутил мокрую рубашку и отжал ее над лоханью. Бледно-бурые струи воды побежали по его обнаженным предплечьям.       — Кажется, я припоминаю, что это был не первый раз, — сказал он со своим обычным, тонким лукавством, которое в юные годы нередко выводило Артура из себя. К сожалению, он упустил тот момент, когда все, что раньше раздражало его в Мерлине, превратилось в то, без чего Артур не мыслил свой день.       — Возможно, я тоже припоминаю что-то подобное. Раз или два, точно не скажу. Боюсь, вся моя память занята всеми этими бесчисленными случаями, когда это я спасал твою жизнь.       Мерлин промычал что-то неопределенно-насмешливое и снова опустил рубашку в воду.       — Я просто хочу сказать, что ценю это, — тихо закончил Артур, чувствуя себя неловко из-за того, что ему приходилось облекать в слова то, что они привыкли выражать друг с другом долгими взглядами и мимолетными прикосновениями. — Спасибо.       Мерлин, однако, не разделял его смущения. Он оглянулся и расплылся в беззаботной, абсолютно нахальной улыбке. И Артур сказал себе, что ему наверняка только показалось, что эта улыбка так и не коснулась его глаз.       — Нет проблем, сир, — сказал Мерлин, энергично полоща свою рубашку. — Вы можете отблагодарить меня, скажем, выходным днем или парочкой. Если, конечно, вы чувствуете себя достаточно признательным за то, что вы все еще дышите и в состоянии нагрузить меня работой сверх всякой меры на всю следующую неделю.       Артур не был настолько уж мелочен, чтобы, учитывая все обстоятельства, отказывать в просьбе о выходном — даже такой непочтительной — но ему также не нравилась идея оставлять Мерлина одного, наедине с мыслями. Он по собственному опыту знал, как беспокойно ощущают себя молодые рыцари, вчерашние сквайры, впервые занеся меч над кем-то с намерением убить и убив. Как сильно потрясает осознание, что кусок железа в твоей руке способен лишить жизни разумное существо, как чутко, всем телом ощущается тошнотворная легкость, с которой лезвие рассекает человеческое мясо. И как долго еще потом терзает это странно личное, смутно трагическое чувство потери, эта вероломная вина живого перед мертвым. Как днями напролет может болеть эта меланхоличная мысль — словно что-то в мире убыло, и ты к этому причастен.       Истина была проста и непогрешима: никто не должен быть один после того, как всадил в кого-то нож. И Артур хорошо помнил, что лучше всего в такие моменты помогала суета обязанностей и отвлекающее присутствие других людей рядом.       — Знаешь что, Мерлин? Так и быть. Я позволю тебе выйти завтра на работу лишь после обеда. Воспользуйся своим свободным временем с пользой, а не как обычно — сидя в таверне и играя в кости.       Мерлин закатил глаза и выпрямился, чтобы повесить мокрую рубашку на изголовье кровати.       — Ваша щедрость прославит вас в веках, мой король, — сказал он почти покровительственно, словно делал Артуру одолжение, принимая его милость. И что-то внутри Артура просто дрогнуло и вспыхнуло в ответ на это — как всегда вспыхивало, когда Мерлин вел себя как особенно бесстыжий, непочтительный засранец. Он ощутил одно из этих нелепых, диких, сентиментальных побуждений, которые он обычно со всем достоинством игнорировал, — протянуть руку и схватить — грубо и без единого слова, как будто на грани гнева. Схватить. Притянуть к себе. Сжать. И надеяться, что, может быть, этот универсальный язык человеческой близости, на котором Артур сам едва ли умел изъясняться, что-то скажет за него. Потому что, видит бог, Артур уже устал притворяться, что он говорит на языке Мерлина.       Один шаг вперед отделял его от этого порыва, и Артур едва не поддался ему, но лунная, почти светящаяся бледность обнаженных плеч Мерлина, в конце концов, оставила его нерешительным и неподвижным.       Он опустил взгляд на носки своих сапог, в пронизанную сквозняками серость редеющих теней, и сказал, строго и ровно:       — Доброй ночи, Мерлин. Жду тебя завтра после полудня.       И ушел.       

✥✥✥

      К тому моменту, как Артур вернулся в свои покои, тело уже вынесли, а кровь на полу замыли. Нос щекотал свежий, едва ощутимый запах щелока, смешанный с тяжелой вонью крови и холодной сыростью мокрого камня. Однако больше ничего, ни одна мелочь, не намекала на то, что некоторое время назад спальня Артура была местом, где кого-то зарезали.       Он подумал, не выпить ли ему еще вина, чтобы просто немного расслабиться, но передумал. Он снял сапоги и лег в постель, не переодеваясь в ночную рубашку. Его сон всегда был более чутким и поверхностным, когда он засыпал в нескольких слоях одежды или в доспехах. Не было нужды в комфорте, Артур знал, что при любом раскладе не сомкнет глаз этой ночью.       Он беспокойно ворочался, прислушиваясь к трепету пламени в очаге и звукам подкрадывающегося утра, и не мог не думать, что Мерлин, лежа на своей узкой кровати в седеющем полумраке северной башни, наверняка, тоже не может спать.

✥✥✥

      Утро следующего дня выдалось унылым и сумрачным. Солнечный свет едва просачивался сквозь густой войлок облаков, затянувших небо до самого горизонта. Воздух, сырой и плотно сбитый, кололся от холода. Земля местами оголилась и в самые теплые часы дня начинала потихоньку оттаивать, но все еще была твердой под ногами, как камень. Зима неохотно разжимала свою хватку и, как это всегда бывало в марте, время от времени мстительно напоминала о своих недавних зверствах клочьями мокрого снега, сыплющего по ночам, только чтобы превратиться в ледяную крошку к обеду следующего дня.       Артур не стал дожидаться, когда кто-нибудь придет будить его — после бессонной ночи ему не терпелось начать день. Он был на улице с первыми лучами рассвета и без особого энтузиазма упражнялся в меткости, стреляя по мишеням из лука и арбалета попеременно. С тех пор, как он был коронован, он стал намного реже выезжать на охоту и возглавлять патрули, и начинал опасаться, что его глаз мог притупиться.       Он также редко теперь просто бывал один. Положение дел не так уж сильно отличалось от того времени, когда он был принцем, но теперь люди искали его слова или взгляда каждую минуту каждого дня. Так что, несмотря на скверную погоду и столь же скверное настроение, Артур наслаждался своим уединением, чувствуя спиной лишь взгляды безучастной стражи, и слушая, как в тридцати ярдах, под кряжистым дубом старый псарь сонно муштрует щенков из нового помета его любимой, недавно ощенившейся суки.       Час спустя он больше не был один. Рыцари стали являться на поле один за другим, с помятыми лицами и похмельной ленцой в поступи. Они кланялись ему и, проходя мимо, бросали на него вопросительные, встревоженные взгляды, явно думая, что его присутствие на тренировочной площадке в такую рань что-то означает. Затем Борс угрюмо рявкнул команду на построение, и стало ясно, кому Леон поручил руководить тренировкой вместо себя. Он повернулся и взглянул на Артура, чтобы передать ему командование, но Артур просто махнул рукой, поощряя его продолжать, не обращая внимания на его присутствие.       В эту минуту ему ничего не хотелось так сильно, как присоединиться к ним и провести оставшееся до обеда время, бездумно растворившись в знакомой атлетической рутине, среди звона стали и скрежета доспехов, зарабатывая себе синяки и мозоли. Но он не мог себе этого позволить — теперь были места, где в его присутствии нуждались гораздо больше. Он стоял на краю поля, обещая себе, что каждая следующая минута промедления станет последней, и, скрестив руки, просто наблюдал за своими людьми, чувствуя, как озноб забирается ему под воротник теперь, когда он больше не ходил туда-сюда, между мишенью и позицией для стрельбы, подбирая стрелы.       Все было проще, когда он был принцем. Тогда ему, конечно, так не казалось. Но в те дни он нес груз ожиданий только перед своим отцом, а не перед всем королевством — лордами и их сыновьями, крестьянами, голодающими и болеющими оспой, лишенцами и погорельцами, перед детьми без родителей и родителями без детей. Да, он ужасно скучал по тем, другим дням; возможно сильнее, чем они того заслуживали.       — Ну, — сказал вдруг голос позади него, — не могу сказать, что не догадываюсь о причине, по которой твое лицо приняло это ужасно глупое выражение возвышенного страдания, но ты ведь не забыл, что объявил собрание совета в десять? Старые зануды и так уверены, что ты им за что-то мстишь своей бурной политической деятельностью, незачем дразнить их опозданиями.       — В течении всех этих лет куда бы я ни опаздывал, это всегда происходит по твоей и только по твоей вине, Мерлин. Так что у меня есть все основания полагать, что это ты мне за что-то мстишь, пытаясь выставить своего короля в невыгодном свете перед его же двором.       — Наверное, было бы глупо кому-то на моем месте подтверждать столь серьезные подозрения. Я слыхал, за такое могут лишить головы. От опровержений также, пожалуй, воздержусь.       Артур, не поворачиваясь, покачал головой — так недовольно, как только смог.       — Что ты здесь делаешь, Мерлин? — спросил он, наблюдая за тем, как Пеллинор кружит вокруг Кея, пытаясь достать его с вечно открытой правой стороны. — Ты должен был давно признаться мне, что не понимаешь концепцию времени, я бы попросил Гаюса объяснить тебе, как отличить один час от другого.       — Это мое жалкое подобие выходного, не так ли? Я волен проводить его там, где считаю нужным.       Артур недоверчиво фыркнул. Только Мерлин смел так непринужденно пренебрегать королевской милостью. Странный-странный Мерлин, без предупреждения исчезающий на целые недели и появляющийся, когда никто его не ждет, но когда он особенно нужен; жалующийся на свой график и все равно одинаково охотно следующий за Артуром под мирным небом дня, от одного рутинного дела к другому, и в самые проклятые, гиблые места, из которых ни один из них не надеется вернуться живым. Постоянный, как тень, Мерлин. Как тень же просачивающийся сквозь пальцы, стоит попытаться его схватить и удержать.       — И ты решил сделать его ничем не отличающимся от других дней, разгуливая повсюду и раздражая людей.       — Только тебя, вообще-то. Я предпочитаю вкладываться в качество проделанной работы, а не в количество.       — Тогда у тебя явно есть какая-то другая работа, на которой ты оставляешь все свои силы, потому что, бог свидетель, я не вижу от тебя ни того, ни другого.       — Может быть, ты бы и увидел что-нибудь дальше своего носа, если бы твое эго не заслоняло весь обзор.       — Измена.       — Протестую.       — Отклонено.       — У меня есть смягчающие обстоятельства.       — Какие, например?       — Работа на тебя.       — Дважды измена, — Артур поскреб подбородок, рассеяно подметив, что забыл побриться. — Виновен без выяснения обстоятельств. Наказание придумаю к ужину.       Борс гаркнул новую команду, приказывая обменяться спарринг-партнерами. Он неплохо справлялся, Леон сделал хороший выбор.       — Осторожнее, милорд, — любезно сказал Мерлин, — мы оба знаем, что у вас нет фантазии для таких долгих и упорных размышлений. Постарайтесь не навредить себе.       Иногда Артур подозревал, что ему крупно повезло, что Мерлин родился без титула и земли. Он не был уверен, как бы он справлялся с этим несносным ублюдком, будь у того парочка провинций в кармане и голос при дворе.       — Раз уж ты все равно здесь, — резко сказал Артур, против воли развеселившись от их глупой перепалки и прилагая все возможные старания, чтобы скрыть это, — сперва я хочу позавтракать. У меня еще есть на это время.       Солнце стояло высоко, но все еще глубоко на востоке. Мерлин оперся локтями на ограждение, оставаясь за границей тренировочного поля, и его черноволосая голова появилась в поле зрения Артура.       — О, — сказал он так глубокомысленно и невинно, что стало очевидно — дальше последует абсолютная, бесстыжая ерунда. — Знаешь, я видел тебя из окна, там, у мишеней. Ты был так увлечен, играя со своими острыми игрушками. Совершенно на своей волне, понимаешь? Так что я решил, что сегодня завтрак тебе не понадобится. Не волнуйся, несмотря на свой выходной, я позаботился о том, чтобы еда не пропала зря. Камелот не может позволить себе быть расточительным, не так ли?       Артур закрыл глаза и крепко потер веки. Где-то он слышал, что Господь посылает человеку только те испытания, которые тот способен выдержать, но примерно несколько раз в неделю он ловил себя на мысли, что Мерлин — это испытание за пределами его возможностей.       — Знаешь, Мерлин, — сказал он с болезненной задумчивостью, — я все еще не понимаю, почему терплю тебя столько времени. Иногда я действительно, действительно уверен, что ты свел меня с ума еще несколько лет назад, а я просто не заметил.       Мерлин посмотрел на него почти с жалостью и цокнул языком.       — Артур, — сказал он, — чтобы свести человека с ума, у него должен быть ум.       Надо отдать ему должное, Мерлин бежал быстро. Но никто во всех пяти королевствах не был быстрее Артура.       

✥✥✥

      И вот в чем дело: Артур собирался забыть о покушении в ночь празднования Остары так же, как со временем он забывал о прочих. Преступник был мертв, детали нападения было поручено расследовать доверенным людям. Артуру не о чем было больше беспокоиться. У него было полно других дел, требующих его личного участия. Он пережил достаточно нападений еще будучи ребенком, чтобы зацикливаться на этой ночи, мало чем примечательной в ряду подобных ей. Так что он почти отпустил мысли о произошедшем, пока особенно веселый Гавейн вечером следующего дня не сжал проходящего мимо Мерлина в сокрушительных объятиях и не принялся, по своему обыкновению, болтать.       — Поверить не могу, что я узнаю все от незнакомцев, Мерлин, друг мой! Да остановись же ты на секунду! Я слышал, ты герой последних сплетен, бродящих по Камелоту. Говорят, после этого Король обязан был на том же месте немедленно посвятить тебя в рыцари.       — Я думал, смысл в том, чтобы наградить меня, а не наказать, — проворчал Мерлин, выпутываясь из медвежьих объятий Гавейна и отмахиваясь от руки Элиана, взъерошивающей его волосы. — Не делайте из этого большое дело. Тот парень был дилетантом. Артур размазал бы его по полу, если бы стоял на его пути вместо меня.       — Ну-ну, не скромничай, приятель. Лучше расскажи мне все, как было, я заслужил услышать подробности из первых уст. Нет, знаешь что? Мы с тобой идем в «Восходящее солнце», сегодня же. Выпивка за мой счет, остальное вытянем из какого-нибудь простака, которого ты обдуришь в кости. А? Как звучит?       Почуяв сладкий запах сплетен, другие рыцари — хотя их никто не приглашал — тут же согласно закивали головами. Но Мерлин, как обычно идущий со всеми остальными слегка не в ногу, остался равнодушен к своей минуте славы.       — Вообще-то, я должен помочь Артуру с… ну, с множеством всего, на самом деле. Завтра он выступает перед торговой гильдией, а ты знаешь, каким требовательным, капризным придурком он становится накануне важных событий.       Это, конечно, мало убедило Гавейна.       — Друг мой, — начал он, проникновенно заглядывая Мерлину в лицо, — уверен, Принцесса отлично справится без тебя один вечер, это будет даже полезно для него. Вы оба скоро срастетесь по рукам и ногам, как особенно уродливая, очень озабоченная делами государственной важности химера. Нет, послушай своего старого приятеля Гавейна, Мерлин. Тебе нужно почаще проводить время с кем-то, с кем явно веселее. И, на твое счастье, я знаком с одним очень подходящим, очень веселым парнем.       И Гавейн подмигнул, как будто Мерлин был одной из тех ветреных и явно умственно неполноценных красоток, которые по какой-то непонятной для Артура причине так охотно велись на его шутовской шарм.       У Мерлина, надо сказать, не всегда был иммунитет к тлетворному обаянию Гавейна (за что Артур справедливо подозревал его если не в ветрености, то в умственной неполноценности), но на это раз он явно оказался в ладах со здравым смыслом, потому что вместо того, чтобы махнуть рукой и принять приглашение, как сделал бы любой человек, склонный вечерами пропадать в тавернах, он посмотрел на Артура с этим жалким, ужасно очевидным выражением: «Спаси меня», практически написанным у него на лбу, и неубедительно пробормотал:       — Ладно, я приду. Конечно, если Его Величество не возражает.       У Артура было искушение из вредности бросить Мерлина на растерзание Гавейну, но ему действительно нужно было еще раз пробежаться по речи для завтрашней встречи, и мнение Мерлина, всегда высказываемое, конечно, нагло, но с полезной для дела откровенностью, было ценнее многих других в таких случаях. К тому же, лорд Корвелл вчера преподнес Артуру бутылку первоклассного вина из дикого корнуолльского винограда. А как было известно, вино лучше всего раскрывалось, когда была компания.       — В другой раз устроите попойку, Гавейн, — лениво бросил Артур, перебирая свитки. — Мерлин сказал тебе правду, у него сегодня полно работы. Вопрос не подлежит обсуждению.       Гавейн поднял брови, явно находя слова Артура одной большой, великой чушью. В такие моменты он был хуже Мерлина. Он вел себя так, словно они вдвоем играли в какую-то игру, правила которой постоянно ускользали от Артура, а вся роль Гавейна заключалась в том, чтобы находить все это в высшей степени уморительным и быть засранцем.       — Ладно, Принцесса, — сказал он, поднимая руки, словно Артур нацелил на него оружие, — как скажешь. Просто делись с нами Мерлином хотя бы иногда, мы по нему скучаем, знаешь ли.       Артур закатил глаза.       — С удовольствием. Как только он начнет выполнять свою работу так быстро и качественно, как обязан — он весь твой, Гавейн.       Мерлин, неблагодарный ублюдок, закатил глаза и одними губами, беззвучно и очень отчетливо выговорил: «Придурок». На этом все закончилось. Разочарованные рыцари затихли и приняли вид сосредоточенного ожидания.       Только сэр Гарет, который до сих пор смотрел на Мерлина со всей его дерзостью и острым языком как на страдающего психическими недугами — и потому достойного всяческого снисхождения — ужасно потешного чудака, толкнул локтем сидящего рядом Персиваля и прошептал:       — Нет, и все же, Перси, кто бы мог подумать, что наш Мерлин способен так быстро соображать, а? Кажись, не все потеряно с этим бедолагой.       Тогда Артур пропустил мимо ушей каждое из этих слов. Во-первых, ему надо было открывать собрание Круглого Стола, и его мысли были заняты вопросами, стоящими на повестке дня. Во-вторых, то, что Артур убежденно считал Мерлина человеком трагически подверженным загадочным приступам идиотизма, не означало, что Мерлин был идиотом. Бог свидетель, этот нахал написал для него достаточно личных писем и манифестов, и, несмотря на взыскательный вкус Артура, ему никогда не было стыдно их зачитывать. К тому же, как неохотно признавал Артур, иногда Мерлин был остроумным (если высмеивал кого-то, кто не был Артуром), а порой почти инфернально изобретательным (когда считал Артура придурком больше, чем обычно, и хотел его за это помучить). Принимая все это во внимание, слова Гарета действительно не имели особого смысла. Артур позволил им просто раствориться в воздухе и открыл собрание.       Их слабый отголосок пришел к нему снова, через несколько часов, когда Артур принимал ванну, а Мерлин сидел на краю его письменного стола и сосредоточенно изучал черновик нового указа. Он был из тех невыносимых негодяев, которые предпочитали просить прощение, а не разрешение, поэтому Артур нашел гораздо более разумным снисходительно махать рукой, позволяя Мерлину читать его бумаги, чем каждый раз ловить его на подглядывании и разражаться речами о неприкосновенности государственных секретов.       Артур потянулся за губкой и вдруг припомнил суровую дугу бровей Перси и громкий, насмешливый шепот Гарета. Без всякой видимой причины воображение нарисовало перед ним образ чахлой, согбенной годами Мэри Коллинз, которую Мерлин недавно мимоходом упомянул, находясь в приступе эйфорической болтовни оттого, что никто из них не умер. В тот день, лет шесть назад, на одно-единственное мгновение Артур был совершенно уверен, что вот-вот умрет — бесславно и глупо, праздно сидя за столом, ломящимся от еды и вина, а не с мечом в руке, защищая что-то — что угодно — что было бы достойно защиты. Но кинжал, летевший точно в его сердце, впился лишь в спинку кресла. Чудо, ошеломленно подумал он тогда, пока не взглянул на ошарашенно-недовольное лицо Мерлина, повалившего его на пол.       Он вспомнил и другие случаи, когда стрелявшие в Артура промахивались на волосок, потому что Мерлин был рядом, чтобы толкнуть его или дернуть за руку, за шиворот, пригнуть его голову к земле или утащить за угол. Мерлин всегда быстро реагировал в минуту опасности, Артур замечал это и раньше, но никогда не думал об этом слишком долго. Это была лишь одна из многочисленных причуд Мерлина, и притом на редкость полезная. Но что-то было в словах Гарета. Что-то в них просто заставляло разум Артура застревать в одной точке и беспокойно зудеть.       Мерлин отложил пергамент и улыбнулся ему, как всегда — со своим дурацким прищуром, преображающим все его лицо, и странным, тонким весельем, таящимся на дне глаз, словно он всегда находился в центре какой-то только ему известной шутки. И тогда мысли Артура, гоняющиеся друг за другом по кругу, словно собака за своим хвостом, остановились.       Что-то смущало его во всей этой истории с покушением. Что-то не давало ему покоя и беспокоило, и теперь он осознал: этим чем-то был Мерлин. Артур понял, почему бестолковая, едва ли стоившая внимания шутка Гарета так и не покинула его разум. И ему это не понравилось.

✥✥✥

      Три следующих дня Артур постоянно ловил себя на том, что пытается вспомнить разрозненные детали покушения, не уверенный, действительно ли запомнил ту ночь так нечетко, или его разум начал выдумывать новое и путать старое.       Он позволил себе дрейфовать в этом омуте еще один день, пока, наконец, не решил, что так продолжаться не может. Ему нужна была ясность, и больше ничего. Он убедил себя в этом, дождался вечера и отправился в лазарет.       — Здравствуй, Гаюс, — сказал он, когда дверь перед ним отворилась. — Мерлин здесь?       Гаюс удивленно взглянул на него и жестом пригласил внутрь.       — Нет, сир. Он совершает вечерний обход, — он помедлил и добавил: — Как всегда в этот час.       Артур сделал вид, что не заметил выразительно поднятой брови Гаюса. Он неторопливо осмотрелся, невольно задержав взгляд на двери, ведущей в комнату Мерлина, и прислонился бедром к верстаку, заваленному склянками с настойками, книгами и алхимическими принадлежностями. Рядом лежал кусок пергамента, сплошь исписанный почерком Мерлина, убористо и мелко, словно каждый дюйм пространства был на счету. Артур отвел от него взгляд и как можно более небрежно солгал:       — Верно. Совсем вылетело из головы. Впрочем, это неважно. На самом деле, ты, Гаюс — именно тот, с кем я хотел поговорить.       — Я, сир?       — Ничего важного, уверяю тебя. У меня есть несколько вопросов, касающихся недавнего покушения, только и всего.       — Внимательно слушаю вас, милорд, — сказал Гаюс с безупречным выражением вежливого любопытства, и Артур в который раз задался вопросом, почему помимо медицинского образования Мерлин не перенял у своего наставника еще и хорошие манеры. Вместо этого он предпочел освоить эту раздражающую способность говорить очень много очень обидных вещей одним движением брови.       Артур провел ладонью по волосам и вздохнул.       — Когда ты осматривал тело, — начал он издалека, но почти сразу остановил себя. Он не собирался играть в семантические игры с одним из своих самых доверенных людей. Прямота была лучшей политикой Артура, когда дело касалось друзей и союзников. Артур скрестил руки на груди и без обиняков спросил: — Скажи, Гаюс, от чего именно умер тот человек?       Гаюс не промедлил с ответом:       — Несколько жизненно важных артерий в его теле были повреждены. Ни один доктор не успел бы спасти этого человека, но, я полагаю, вы и так это знаете, сир. Что закономерно заставляет меня задаваться вопросом, почему вы спрашиваете меня об этом.       Артур потянулся к голенищу сапога, где рядом с его любимым кинжалом было спрятано еще кое-что. Он вытащил это и положил на верстак.       — Помнишь эту вещь?       Гаюс взглянул единожды и, сунув сморщенные ладони в длинные рукава мантии, снова перевел взгляд на Артура, словно это он и только он был тем, что заслуживало его внимания.       — Мерлин был вынужден защищаться этим ножом той ночью, когда на вас было совершено покушение, — ровно констатировал он.       Артур кивнул. За последние четыре дня он держал в руках этот нож чаще, чем за все время, с тех пор, как лорд Хьюэтт преподнес ему его в качестве подарка на Йоль четыре года назад. Теперь не было нужды даже делать умственные усилия, чтобы воспроизвести в уме форму и длину его лезвия, толщину латунной рукояти и блеск большого круглого сапфира, венчающего навершие.       — Едва ли это внушительное оружие, не так ли? Я пользовался им почти каждый день на протяжении нескольких лет, края уже давно не были по-настоящему острыми. Не говоря уже о том, что само лезвие шириной в палец. Не так уж просто превратить такую безобидную вещь во что-то смертоносное.       Гаюс задумчиво наклонил голову, и его извечно вздернутая бровь медленно сползла вниз. Он сосредоточенно нахмурился, словно изо всех сил пытаясь поспеть за словами Артура.       — Вероятно, так и есть, но, должен признаться, я не понимаю, к чему вы клоните, сир.       Что-то было в выцветших серо-голубых глазах Гаюса. Какая-то особенная настороженность — как у человека, который предполагает, что ему есть, что скрывать, но он пока не знает, с какой стороны ждать удар. Он был мудрым человеком, но мудрость, какой бы славной добродетелью она ни была, чаще всего шла рука об руку с хитростью.       — Послушай, Гаюс, я мало что смыслю в науке и медицине. Положи передо мной на стол сердце человека и свиньи, я вряд ли отличу одно от другого. Но не секрет, что я неплохо обращаюсь с оружием, не так ли?       — Я склонен доверять вашему мнению в этом вопросе, но все еще не совсем по-       — Видишь ли, — перебил Артур, беспокойно барабаня пальцами по краю верстака, — я хорошо знаю, что люди, не имеющие привычки пользоваться оружием, размахивают им как попало, если все-таки оказываются вынуждены обороняться. Они инстинктивно пытаются создать дистанцию между собой и противником, и если их удары чудом находят свою цель, они в лучшем случае поверхностны и едва преодолевают жировую прослойку. Люди могут умирать от таких ран днями, — Артур помедлил. Он снова ощутил укол этого опасного чувства, преследующего его уже несколько дней, неохотно, но неуклонно обретающего форму чего-то похожего на подозрение. Он хотел избавиться от него, предать забвению саму память о нем, но так и не смог. Что-то во всем этом было не так. Было что-то, чего он не видел, и теперь, когда он был в этом уверен, он не мог отмахнуться от своих вопросов. — И вот я смотрю на это затупленное, узкое лезвие, которое едва справляется с пергаментом, и не могу взять в толк, как кто-то настолько неловкий, как Мерлин, с трудом усвоивший, с какой стороны надо держаться за меч, чтобы не пораниться, мог убить им человека. Разве это не странно? Я знаю, что мы говорим о Мерлине — то, что происходит вокруг него, редко имеет смысл — но разве человек бывает настолько — до абсурда — удачливым? Я встречал очень мало людей, способных на нечто подобное. Все они опытные воины, которых учили обращаться с оружием с юных лет, и когда я вспоминаю ту ночь… Я просто… — Артур запнулся, вопреки здравому смыслу уверенный больше, чем когда либо, что наткнулся на что-то. — Ничего в этом не было случайным, Гаюс. Мерлин знал, что в комнате кто-то есть, знал, что у него под рукой окажется этот чертов нож, знал, куда ему следует целиться, и…! И…       Артур словно со стороны услышал, как его голос становится все громче и громче, и остановил себя. Он перевел дыхание и ровно закончил:       — И сейчас все, о чем я могу думать: увидел ли я что-то новое? Разве Мерлин не проворачивает что-то подобное с тех пор, как оказался здесь?       Гаюс слушал его очень внимательно и долго молчал. Наконец, тщательно выбирая каждое слово и явно пытаясь скрыть прохладу в своем голосе, он сказал:       — Сир, Мерлин — ученый человек. Такой же, как я. Он одинаково хорошо осведомлен о том, как исцелить человека и как ему навредить, но, если вы пришли сюда, надеясь найти хладнокровного убийцу, то, боюсь, вы постучали не в ту дверь.       И разве сам Артур не думал так же? Мерлин — витающий в облаках большую часть дня, бродящий по Камелоту упругой походкой переполненного волнением большого ребенка, и, как девчонка, вздыхающий над особо милыми детенышами зайцев, подстреленными на охоте, — был одним из самых мужественных и храбрых мужчин, которых Артуру только доводилось знать. У него была воля и дух, — глупо было бы утверждать обратное — но Мерлин не был рыцарем, не был воином и, конечно, он не мог быть хладнокровным убийцей.       — Я знаю это, Гаюс. Я просто… — Артур не знал, как закончить это предложение. Он знал только, что события той ночи все это время не давали ему покоя, что где-то там был ключ, отпирающий замок, который Артур еще не обнаружил. — Я не пришел сюда с намерением бросаться обвинениями или искать врагов. Я лишь хочу разобраться в том, что произошло. Ты знаешь, как это работает: чем больше деталей, тем яснее общая картина. Я ни в чем его не подозреваю. Даю тебе слово.       Взгляд Гаюса смягчился и немного потеплел. Он отвернулся и направился к одной из полок, чтобы вытянуть из рядов книг старый анатомический атлас в потертом кожаном переплете. Он немного полистал его и открыл на странице с рисунком человеческого силуэта, сплетенного из красных и синих линий.       — Вот, — сказал Гаюс, поочередно указывая пальцем на нарисованную шею, подмышку, живот и бедро, — в этих местах под кожей пролегают крупные артерии. Мерлин целился в них, а не в сердце или печень, как вы бы могли ожидать. Так же как и вы, он, несомненно, понял, что лезвие слишком мало, чтобы можно было позволить себе медлить. Всего четыре колотые раны, три из них смертельные. Он не смог задеть только полую вену над пупком, потому что она расположена слишком глубоко в теле.       Гаюс подтолкнул книгу ближе к Артуру и присел за стол, больше не напряженный, скорее глубоко утомленный и почти смиренный.       — Мы с Мерлином не обсуждали подробности, сир, но у меня есть все основания полагать, что он попросту не был уверен, попадет ли в нужное место хотя бы один раз, поэтому действовал наверняка. Даже если бы только один из ударов оказался удачным, этот мужчина все равно истек бы кровью почти мгновенно, не успев причинить вам вред, — Гаюс поджал рот и бесстрашно посмотрел Артур в глаза. — Как бы это ни выглядело со стороны, он не жестокий мальчик, сир. Он просто из тех, кто достаточно умен, чтобы обдумать свои шансы.       «К счастью для вас обоих», — не сказал Гаюс, но горькая линия его рта сказала все, что осталось не высказанным.       Артур укусил внутреннюю часть щеки.       Не жестокий, повторил он про себя и не смог не согласиться. Конечно, нет. Не Мерлин.       И все же, разглядывая красно-синий силуэт на странице книги, Артур не опознал ничего, кроме зловещей, гулкой пустоты там, где ожидал почувствовать удовлетворение. Он был не в силах отделаться от чувства, что, пока он слишком долго смотрел в одну сторону, что-то, что стояло вне его поля зрения, в один ничем не примечательный день сдвинулось и надломилось, и не издало при этом ни звука.

✥✥✥

      Свободное время было тем единственным видом роскоши, которым Артур не мог позволить себе обладать. Каждый его день был полон забот и тревог, число которых не уменьшалось, сколько бы он ни работал. Бандитские набеги на провинции, размытые дороги, неурожаи, болезни и пересыхающие колодцы — всегда находилось что-то, готовое испытать пределы человеческий рода на прочность. И все же бесчисленные проблемы, с которыми бедняки приходили ко двору, значили, что Камелот жаждет жить, что люди в королевстве впервые за несколько последних лет теперь снова рождались быстрее, чем умирали, и что все охотнее они доверяли Артуру заботу об их благополучии.       Двор Утера никогда не принимал столько просителей за месяц, сколько Артур принимал за неделю. Большую часть времени он не был уверен, что справляется с каждой из этих просьб наилучшим образом — или так же хорошо, как справился бы его отец — но какие бы сомнения ни посещали его в ночные часы, когда он лежал в постели без сна, он не переставал пытаться. Обыкновенное, заурядное усердие больше, чем когда-либо, заменяло ему решительность и мудрость, которых, как он знал, ему недоставало.       Временами он чувствовал себя каплей воды, повисшей на дрожащей паутине, в то время, как под ним зияла пропасть. Ничто не ощущалось твердым, определенным и постоянным, кроме долга. Долга и верности, на которую присягнули две дюжины мужчин, сидящих с ним за Круглым столом. Остальной мир, люди и животные, волшебные твари и небесные тела — все они продолжали существовать по своим собственным законам, когда Артура всю жизнь учили, что они должны жить по его.       И даже Мерлин — особенно Мерлин — казался как никогда далеким и отвратительно независимым. Он постоянно куда-то спешил или отвлекающе отсутствовал. В некоторые дни, когда Артур видел его только за завтраком или только перед сном, он готов был назвать его почти отчужденным. И разве это было не странно, учитывая как Мерлин, казалось, иногда сверхприсутсвовал в моменте, уделяя внимание не столько Артуру, сколько людям в комнате, будь они слугами, членами совета или заезжими гостями?       Раньше, когда их дружба была молода и стыдилась называться таковой, Артур снисходительно отмечал, как свойственно было глазам Мерлина блуждать. Он дразнил его деревенщиной и в порыве азартной, высокомерной глупости, которая часто овладевала им, когда дело касалось Мерлина и всех способов, которыми тот бросал ему вызов, пытался превратить рассеянность Мерлина во что-то, что отдаленно напоминало если не поведение образцового слуги, то хотя бы придворные манеры. Достаточно было того, что он обладал этим странным чувством присутствия, которое заставляло взгляды — возмущенные, недоверчивые, озадаченные, заинтригованные — обращаться к нему снова и снова.        Не счесть неловких случаев, когда вместо того, чтобы опустить глаза в пол и раствориться среди других слуг, Мерлин смотрел дворянам в глаза и бормотал дерзости, вынуждая Артура, сцепив зубы, просить за него прощение и оправдывать его поведение прискорбным приступом умопомешательства.       Теперь Артур не мог связать блуждающие взгляды Мерлина с праздностью или неспособностью сосредоточиться, потому что иногда его глаза смотрели даже слишком пристально. Они задерживались на вещах и проходились по незнакомцам въедливо и оценивающе, как абразивная бумага, скользящая по куску шершавой древесины. И все чаще и чаще вместо того, чтобы как обычно напоминать о своем присутствии непрошенными комментариями, нелепыми жестами и суетой, Мерлин предпочитал надолго затыкаться и стоять за спиной Артура, на несколько шагов позади, слившись с тенями.       Грохот опрокинутого подноса заставил Артур вздрогнуть; затем закатить глаза. Он не мог поверить, что проводил столько времени, думая о человеке, который занимал свои дни тем, что создавал для него проблемы и устраивал вокруг так много чертового хаоса.       — Ты, конечно, понимаешь, Мерлин, что теперь тебе придется съесть это самому? В Камелоте разразится голод, если мы позволим скармливать еду собакам каждый раз, когда ты роняешь ее на пол.       Поморщившись, Мерлин взглянул на устроенный им беспорядок, почесал в затылке и нехотя, словно делал одолжение им обоим, принялся убирать.       — О, что за изощренная пытка, милорд, имейте же сердце, — запричитал он невнятно, поскольку был исключительно неотесанным болваном и уже жевал кусок сыра. — Не представляю, как я справлюсь с такой непосильной ношей. Мне крупно повезет, если я когда-нибудь оправлюсь от этого унижения.       — Не сомневаюсь, что ты переживешь это, — сказал Артур, хотя он каждый божий день сомневался во всем, что касалось Мерлина. Он все еще не мог с уверенностью сказать, был ли у этого человека хотя бы намек на здравый смысл или совесть, и наблюдая, как он ест с пола, не мог не начать размышлять в том же ключе о его гордости.       Артур в последний раз выглянул из окна — там, на городской площади, вид на которую открывался из его покоев, бродячий театр в лучах вечернего солнца развлекал толпу горожан плясками и кукольными представлениями. Два противоположных чувства — безоговорочной принадлежности к этим шумящим и смеющимся людям и отстраненности от них же — заставляли его ощущать тяжесть и стеснение в груди. Он качнул головой, отошел от окна и как можно более равнодушно сказал:       — Принеси другой поднос. Этот можешь оставить здесь.       Он был принцем, а теперь королем. В его власти было отдавать людям приказы и ожидать от них в ответ не меньше, чем послушание, но до сих пор, спустя все эти годы, ему по-прежнему трудно было сказать Мерлину прямо, что он желает такой обыденной вещи как его компания за ужином или на прогулке, конечно же, тщательно замаскированной под охоту.       А Мерлин… Ну, он мог быть самым нелепым созданием, которое только порождал Альбион, но когда дело касалось Артура, тому иногда не нужно было даже открывать рот, чтобы Мерлин понял, что он хотел сказать. Или что еще хуже — о чем он говорить совершенно не хотел.       — Слушаюсь и повинуюсь, мой господин, — отчеканил Мерлин, подмигнул и исчез за дверью, как всегда избирательно покорный.       Артур закрыл глаза и потер лоб, где обруч короны оставил на его коже красные борозды. Поднос с едой, сваленной в беспорядочную кучу, стоял на середине стола. Начищенные края отбрасывали вокруг тусклые серебристые блики.       Может быть, он просто слишком много думал. Может быть, ему пора было просто остановиться.       

✥✥✥

      Минут двадцать спустя, когда на смену длинным, пронизывающим облака лучам заката начали приходить подслеповатые сумерки, Мерлин появился со вторым подносом и, войдя, ногой захлопнул за собой дверь. Артур едва успел убрать со стола бумаги, прежде чем блюдо с запеченной уткой забрызгало бы их соусом. Мерлин поставил кувшин с вином и, разлив его по кубкам, тяжело рухнул в кресло напротив — картина человека, изможденного честной работой, в правдивость которой Артур ни на секунду не поверил. Он не видел Мерлина в замке два последних полных дня, а когда справедливо спросил, где его носили черти, тот пробормотал что-то про пациентов в нижнем городе и унесся в сторону лазарета. С тех пор, как он освоил азы медицины, из завсегдатая таверн Мерлин превратился в ужасно занятого бродячего доктора, о местоположении которого по странным стечениям обстоятельств Гаюс почти никогда не был в курсе.       — Элоиз передала для тебя пирог с патокой, — сказал Мерлин, принимаясь терзать вилкой утиную шею. — Его выпекли для завтрашнего утра. Для меня загадка, чем ты заслужил эту любезность, правда. Наверно, все эти люди, которые так добры к тебе, просто не знают тебя так же хорошо, как я.       Если труд хотя бы отчасти и перевоспитал Мерлина, Артур даже отдаленно не был среди числа тех, кто пожинал плоды этого перевоспитания.       — Или они просто служат своему королю, — сказал он, вяло пробуя ужин. В последнее время, он все чаще расплачивался своим аппетитом за суету дней. — Так, как ты, конечно, никогда не будешь способен, Мерлин. Не то чтобы я упрекаю тебя в этом, заметь. Я давно смирился со своей незавидной земной долей.       — Есть разница между тем, чтобы не быть способным и не позволять тебе стать слишком избалованным. В любом случае, по пути я уронил и пирог тоже, так что теперь он полностью недостоин короля. Неуклюжий я, стыд и позор на мою голову, но что еще делать, верно?       Артур потянулся через стол, чтобы дать Мерлину подзатыльник. Мерлин увернулся с легкостью, какую мог подарить только опыт. Артур воспользовался этой возможностью, чтобы вернуть тарелку обратно.       — Ты мошенник, и тебе место в кандалах, — сказал он, отмахиваясь вилкой от вероломных пальцев Мерлина.       — А ты обжора, и скоро ты престанешь входить в двери.       — Ха. Ну, держу пари, леди Идда вряд ли согласится с тобой, — что касается леди Идды, сегодня она была особенно настойчива в своих попытках ненароком споткнуться и упасть Артуру в руки. Не то чтобы это было большой проблемой: дамы вокруг него имели привычку заниматься этим и другими похожими вещами с тех пор, как Артуру исполнилось четырнадцать. — Впрочем, как и любая другая леди в Камелоте. Я нравлюсь женщинам, и с этим фактом даже ты ничего не поделаешь, Мерлин. Ты должен просто смириться с тем, что я привлекателен.       Смирение было добродетелью, но Мерлин был Мерлином и, конечно, не собирался смиряться.       — У леди Идды близорукость. В прошлом месяце Гаюс выписал ей капли для глаз с экстрактом белладонны. Она, вероятно, не отличит тебя от достаточно большого пня, если набросить на него красное одеяло. Что же касается других леди — на свете существует множество недугов, нам остается только посочувствовать душевному и физическому здоровью этих бедных женщин.       Ну, это было смешно. Ни один пень на свете не имел такую стать, какая была у Артура. Может, не точно в таких выражениях, но об этом ему дала знать леди Хелен, супруга лорда Уоллокса, еще несколько лет тому назад. Она слыла честной леди и даже не имела на Артура никаких видов, кроме сугубо постельных, поэтому у него не было причин подозревать лесть ни в одном из ее довольно прямолинейных выражений.       — О, нет-нет, перестань, Мерлин, — сказал Артур, всецело наслаждаясь собой, — не стоит так открыто завидовать. Люди подумают, что ты можешь желать зла своему королю.       Мерлин хмыкнул и запихнул в рот кусок покрупнее.       — Я желаю своему королю, для его же блага — и я на этом настаиваю — иметь лишь немного менее раздутое самомнение, — сказал он. — Но, ах, возможно, я слишком строг к своему господину. Возможно, неспособность примирить свое мнение с окружающей действительностью — это просто прискорбное наследственное заболевание династии Пендрагон.       Он сказал это, и резко замолк, и по его лицу было видно, что он уже успел пожалеть, что его рот, как обычно, сработал быстрее мозга.       Артур посмотрел на него, пораженный. Эта рана в нем больше не кровоточила, но по-прежнему болела и иногда истязала его в самые случайные моменты дня. И стоило только подумать о том, чтобы прикоснуться к ней, швы, скрепляющие ее края, начинали трещать и лопаться. Мерлин застал его врасплох, когда так небрежно ткнул прямо в ее нутро.       Временами с ним это случалось: он был прост, как черенок от лопаты, до тех пор, пока вдруг не преставал, и тогда под всеми его мягкими слоями начинали проступать гребни и борозды чего-то твердого и колючего. Чего-то с острыми краями и зубами, чего-то, что — как подозревал Артур — в один день могло поранить даже его, если бы он не был как следует осторожен с этим.       Ошеломленные словами Мерлина, они оба некоторое время молчали, прислушиваясь к отрезвляющей, недружелюбной тишине, которая повисла между ними, привыкшими кричать и перебрасываться вещами, когда дело доходило до ссоры.       — Ты говоришь о моем отце, — наконец через силу сказал Артур. — О твоем почившем короле.       Не поднимая глаз, Мерлин кивнул.       — Я сказал лишнего.       Артур вздохнул и потер лицо.       — Да, именно это ты и сделал. Впредь я не хочу слышать от тебя ничего подобного, Мерлин. Не каждый, кто окажется на моем месте, будет так же снисходителен к тебе, как я, и-       Мерлин нетерпеливо прервал его:       — На самом деле, я не считаю, что вы похожи, — сказал он, встретившись с Артуром взглядом. В его глазах снова было это странное выражение, появлявшееся всякий раз, когда его вера в Артура облекалась в слова, которые звучали как пророчества, прочитанные им со звезд. Которые вооружали Артура перед битвами и успокаивали его совесть после них, когда он пересчитывал головы раненных и тела убитых. — Ты другой, Артур. Ты лучший человек и лучший король, чем он когда-либо был. Ни дня в своей жизни он не стоил тебя, ни как твой предшественник, ни как отец. Не позволяй никому говорить тебе обратное. Даже мне. Даже если ты сам в это не веришь. Мне жаль, если я заставил тебя думать-       Это было уже слишком. Артур ударил ладонью по столу.       — Нет, Мерлин, неправильно, — медленно, по слогам сказал он. — Ты ошибся, если подумал, что от тебя требуется что-то большее, чем взять свои слова назад и принести за них извинение. Так что просто заткнись и ешь свою чертову еду, пока не договорился до дня в колодках. Я не буду предупреждать дважды.       Моргана всегда была явственно мятежной, когда не соглашалась с Артуром. Мерлин когда-то тоже был таким. Словно в упрек Артуру, который тщательно выбирал свои битвы, если дело касалось споров отцом, Мерлин готов был терпеть наказания и лишения, если это означало остаться при своем мнении. Теперь, в моменты, когда он был меньше всего согласен с Артуром, он вдруг становился более, чем когда-либо покладистым.       — Конечно, — сказал он и сейчас, но не притронулся к еде. Он запрокинул голову и осушил половину кубка.       Белое утиное мясо на собственной тарелке Артура, обложенное овощами и дикими травами, едва тронутое, напоминало разоренное гнездо. Артур посмотрел на него, ничего не видя перед собой, и налил им обоим еще вина.       Он сказал, тихо:       — Если он не заслуживал твоего почтения при жизни, хотя бы уважай его после смерти. Для меня.       Мерлин не отреагировал. Артур подумал, что он и не отреагирует, но затем Мерлин вздохнул и снова уступил:       — Даю слово.       — Хорошо, — сказал Артур, — хорошо.       Он был маятником, раскачивающимся над пустотой. Он испытывал чувства, которые не могли ужиться друг с другом в его теле, и думал о вещах, о которых его учили думать иным образом или не думать вовсе. И, Мерлин, зная — конечно зная — насколько нетверд материал, из которого в тайне состояло нутро Артура, обладал над ним той же властью, которой когда-то обладала Моргана, и изо всех сил притворялся, что это не так.       Что это говорило об Артуре, если он притворялся тоже и ничего не пытался с этим сделать?       Ветер швырнул в окно пригоршню первого весеннего дождя. По карнизу капризно забарабанило, и с новой силой по полу потянул сквозняк. Запахло мокрой известкой, талым снегом и чем-то еще — неуловимо свежим и землистым. Сезоны медленно сменяли один-другой, пока они двое сидели в темнеющей комнате и, окутанные теплом огня, жарко пылающего в закопченной утробе камина, избегали смотреть друг другу в глаза.       Это было меньше, чем невыносимо, но больше, чем Артур был готов терпеть. Он отломил кусок от пирога с патокой и спросил, чтобы услышать что-нибудь, кроме тишины:       — Так как, говоришь, ее зовут? Эту девушку с кухни, что дала тебе пирог.       Мерлин посмотрел на него. Озадачено.       — М-м? Ты об Элоиз?       — Да, Мерлин, по всей видимости, я об Элоиз, — покровительственно сказал Артур. Он знал ее имя, но сделал вид, что это не так. — Та, что с рыжими волосами и этой нелепой привычкой постоянно поправлять пояс на платье?       — С каких пор ты начал утруждать себя тем, чтобы различать слуг? Разве мы для вас, дворян, не все на одно лицо?       — Не переживай, Мерлин, такого глупого лица, как у тебя, нет ни у кого во всем королевстве. Тебя всегда заметно издалека.       Мерлин дернул уголком рта. В отличии от Артура, он всегда узнавал оливковую ветвь, когда ему протягивали ее.       — Не думаю, что должен выслушивать подобное от человека, чей смех звучит, как рев осла, — сказал он почти с той же беззаботной наглостью, что и всегда. — И, просто чтоб ты знал, здешняя акустика вряд ли льстит тебе. Как и любая другая акустика, честно говоря.       — По крайней мере, мои уши нормального размера.       — Ты становишься ленивым.       — Нет, я придерживаюсь фактов. Твои уши действительно нелепы.       — То же самое могу сказать о твоей голове. Ты не замечал, что она как-то непропорционально велика для своего содержимого?       — Однажды наступит день, и тебя повесят прямо на твоем длинном языке, Мерлин. Просто хорошо запомни мои слова. Чтобы, когда я скажу тебе «я же говорил», ты сразу понял, о чем я, и мы не тратили время на детали.       — Я чертовски надеюсь, что этот день не за горами, — Мерлин откинулся спиной на кресло и посмотрел в потолок с выражением глубокого страдания. — Мысль о том, чтобы чистить твои сапоги до конца жизни, не делает мой сон спокойнее каждую ночь.       — Как и мой, Мерлин, поверь.       Мерлину вряд ли стоило верить Артуру на слово, но Артур был лжецом, а не идиотом, поэтому он, конечно, не собирался его в этом переубеждать. Он тоже оперся спиной о спинку кресла, усаживаясь поудобнее, и отщипнул от пирога еще кусок.       Пирог был хорош — с коричневой от запеченного сахара коркой и мягкой, чуть влажной серединой. Над ним уже не поднимался пар, но его мякоть все еще обдавала внутренности рта теплом. Пирог не пробудил аппетит Артура, но по крайней мере заинтересовал его желудок больше, чем мясо.       — Кажется, в последнее время я все чаще и чаще слышу от тебя об этой девушке.       Мерлин сделал сложное лицо. Он явно пытаясь понять, о ком речь. Болван. Артур снисходительно дал ему немного форы.       — О, — сказал Мерлин, когда проблеск мыслительного процесса на короткий миг осветил пустоту в его черепе. — Элоиз. Да. Она милая. Ты должен платить ей больше. Как и всем нам, потому что ты никого из нас не заслуживаешь. Ну, может быть, только Джорджа. Или только его шутки. Когда хорошо себя ведешь.       Артур изобразил на лице ухмылку.       — Не думал, что такое возможно, но разве ты сегодня не болтливее, чем обычно, Мерлин? Если бы я не был уверен, что ты неспособен как-либо заинтересовать женщину, я бы подумал, что ты скрываешь от меня какую-то неловкую романтическую историю.       На секунду Мерлин выглядел так, будто действительно задумался.       — Может быть, я бы и рассмотрел эту идею, если бы уже не был женат на твоих вонючих носках.       — Выходит, я оказываю миру услугу, заставляя тебя работать с утра до ночи? Ваши дети были бы похожи на маленьких, — фейри, мелькнула у него нелепая мысль, — уродливых гремлинов. И у каждого из них, без сомнения, был бы твой характер. Честно говоря, Мерлин, я содрогаюсь об одной мысли об этом.       — И, вероятно, зря, — сказал Мерлин, — потому что на свете все равно никогда не будет ребенка капризнее и уродливее вас, Ваше Величество.       — В последний раз говорю, я совсем не уродлив! Любой мужчина, женщина, старик или дитя в этом королевстве скажет тебе, что все ровно наоборот.       — И тщеславнее, конечно, тоже. Спасибо, что напомнил.       — Мерлин, — сказал Артур резко, потому что иначе ему пришлось бы сказать это робко. — Ты ведь рассказал бы мне, если бы в твоей жизни появилась женщина?       Мерлин озадачено моргнул, затем снова, и вдруг расплылся в улыбке. В изгибе его рта, в уголках прищуренных глаз затаился намек на развязное лукавство.       — Разве у Его Величества есть время слушать истории, предназначенные для таверн?       Артур обнаружил, что не верит ему ни на мгновение. Мерлин был болтлив и создавал впечатление человека, у которого все мысли написаны на лице, но шли годы, а Артур знал о нем немногим больше, чем в тот день, когда встретил его. Он не был уверен, в чем тут дело: в том, каким человеком был Мерлин, или в том, каким другом был он сам.       — Не для таверн. Просто истории, — сказал Артур, потому что, несмотря на то, чем Мерлин пытался казаться, Артур знал, чем он точно не является. Мерлин не был одним из тех неотесанных болванов, которым нравится обсуждать то, что у женщин под юбками, и хвастать, как именно они этим распоряжаются и сколько раз за ночь.       Улыбка сползла с лица Мерлина. Он покачал головой.       — Я серьезно, Артур, у меня нет времени бегать на свидания. Ты умрешь через пять минут после того, как я покину замок, утонув в своей ванне или подавившись оливкой. Я нечасто провожу время с другими людьми.       Артур закатил глаза. Честно говоря, иногда Мерлин принимался драматизировать, хуже старого ипохондрика.       — Неужели у тебя никогда не было встречи с девушкой под луной? Ни одна прачка не посмотрела на тебя из-под ресниц, случайно перепутав тебя в сумерках с кем-то привлекательным? Никто никогда не прыгал с тобой через костер на Белтейн в Элдоре? Ну же, Мерлин. Расскажи мне что-нибудь о себе. Что угодно. Обещаю, что никто и никогда не услышит от меня о твоих постыдных попытках приударить за служанками. Что бы ты ни сказал, это останется между нами. Слово чести.       — Ладно, — сказал Мерлин, как-то нехорошо прищурившись. — Ты от меня не отстанешь, я понял. Я расскажу тебе. При одном условии.       — У тебя нет права торговаться со своим королем, Мерлин. Это незаконно.       — Я уверен, что такого закона не существует.       — Я уже работаю над ним.       — Тогда не удивляйся, когда народ сам начнет выбирать себе королей, потому что, без обид, но вы, ребята, слишком часто путаете королевскую власть со своими капризами.       — Хорошо, Мерлин. Вижу, ты снова решил притвориться интересным. Будь по твоему, я тебе подыграю. Что же это за условие, без которого ты не способен вести один-единственный жалкий светский разговор?       — О, ничего такого. История в обмен на историю, только и всего. Я расскажу тебе что-нибудь, если ты расскажешь мне о том, что происходит между тобой и Гвен.       Артур взялся за кубок. Он пил из него, цедя вино сквозь щели в зубах, так медленно, что чувствовал, как оно кусает его за язык.       Не то чтобы он совсем этого не ожидал. Мерлин уже какое-то время ходил вокруг него на цыпочках, задавая не такие уж тонкие вопросы, пока Артур раз за разом от них уклонялся. Он просто надеялся, что сможет избегать этого разговора еще хотя бы неделю.       — Ну? — сказал Мерлин нетерпеливо.       Артур вдруг почувствовал волну жгучего, тошнотворного раздражения. Он еще помнил, как годы назад был уверен, что эти двое, Мерлин и Гвиневра, влюблены друг в друга. Помнил, как его забавляла одна лишь мысль о перспективах их смехотворного романа, а затем как однажды, когда он меньше всего этого ожидал, Гвиневра невзначай сказала:       — Знаешь, это напомнило мне о Мерлине.       — О Мерлине? — спросил он недоверчиво. Она держала его руку и целовала в лоб, пока лихорадка, вызванная боевой раной, третий день подряд безжалостно глодала его кости. Он купался в собственном поту, и выглядел самым жалким образом, но Гвиневра, нисколько не обращая внимание на то, как сильно он был смущен своей слабостью, была с ним рядом все эти дни. — Приятно знать, что моя леди думает о другом мужчине, пока она со мной.       — О, нет! — сказала Гвиневра, ужасно смутившись. — Я не имела в виду- Это… это ничего не значило. То есть, когда-то значило, но ни к чему не привело. Не бери в голову, Артур, все в прошлом, и-       — Что именно между вами было? — спросил он, перебив ее. Неуверенность подняла в нем свою уродливую голову и заскреблась в глубине груди, как маленькое пугливое животное, роющее себе убежище в лесной подстилке.       Гвиневра настороженно посмотрела на него и закусила губу.       — Ничего. Совсем ничего. Я даже не знаю, почему вдруг вспомнила об этом. Просто вы оба, ты и он, вы такие… Я имею в виду, Мерлин тогда тоже был болен. Помнишь? Если бы не цветок, который ты принес, он бы не пережил ту ночь. Он был наощупь, как раскалённая печь, и… и его волосы завивались от пота, как у тебя, и я… Я не должна была этого говорить, прости меня, Артур. Если когда-то у меня и были к нему чувства, их давно нет, поверь мне.       Артур опустился на подушки и долго, без единой мысли смотрел на полог кровати. Болезнь сделала его медлительным и флегматичным, он даже не мог как следует затаить обиду или разозлиться. Ревность увяла в нем так же быстро, как вспыхнула. Мерлин никогда ничего не говорил ему о себе и Гвиневре и, по-видимому, никогда не собирался.       Артур лежал на своей большой кровати, изнемогая от инфекции, слушал тихое пение Гвиневры, занятой вышивкой у его постели, и чувствовал себя так, словно его кожа была слишком велика для его нутра. Чувствовал себя глупо незначительным и отверженным, и находил все причины, по которым ему следовало себя так чувствовать.       — А что? — спросил Артур. — Почему тебя это так интересует, Мерлин? Боюсь, ты давно упустил свой шанс. Сомневаюсь, что он когда-то у тебя был, но не помешает лишний раз убедиться, что ты не питаешь каких-нибудь глупых иллюзий и ждешь-не дождешься, как бы выставить себя дураком перед Гвиневрой, не так ли?       Мерлин фыркнул.       — Придурок, — отозвался он беззлобно. — У меня нет никаких иллюзий. Мне интересно, почему лучшая женщина, которую тебе доводилось встречать и которая была достаточно добра, чтобы ответить взаимностью такому болвану, как ты, внезапно стала тебя избегать. И ты, похоже, стал избегать ее. Так как именно ты облажался, Артур? Я спрашиваю, потому что это, очевидно, твоя вина, а не Гвен. И я не верю, что Гвен может таить обиду столько времени, даже на такого тупицу, как ты. Она лучше этого, она бы не стала так тебя мучить.       — Я не облажался, и мы не поссорились, — сказал Артур, угрюмо. — Я-       Я обнаружил, что не могу быть счастлив, даже если у меня есть больше, чем я надеялся иметь.       Я изобрел еще один способ, которым мог бы разочаровать своего отца, если бы он прожил достаточно, чтобы узнать об этом.       Я мало знаю о любви, но почти уверен, что она не должна ощущаться как компромисс.       Артур с силой потер лицо.        — Я долго пытался, но больше не могу закрыть глаза на то, что у Гвиневры все еще есть чувства к Ланселоту, — было мучительно говорить об этом вслух, когда он только недавно осмелился признаться себе в этом шепотом. — Я знаю, что она думает о нем, Мерлин. Я знаю это. Иногда она отводит свой взгляд от меня, чтобы просто найти его в толпе. Вряд ли она сама понимает, что делает это, но я понимаю. И Ланселот, очевидно, по-прежнему влюблен в нее. Я не сержусь на него. Кто может понять его лучше, чем я? Но что бы между ними не происходило, я не могу стоять у этого на пути. Я решил, что будет лучше для всех нас, если я ненадолго отойду в сторону, и мы просто посмотрим, что… случится.       — Артур, — сказал Мерлин слабо.       Артур сжал зубы и сделал вид, что не делал этого. Тревога и жалость, с которой на него смотрел Мерлин, вонзились в него, как спицы. Он почувствовал себя голым и глупым. Он все еще сомневался, что поступил правильно. Что не упустил из рук что-то бесценное и неповторимое, что больше никогда-никогда не произойдет — не с ним.       — Предложение исходило от меня, но это было наше общее решение, — сказал он, надеясь, что Мерлин прочтет в этом твердость, которую он хотел вложить, но не ощущал. — Оно не далось нам легко, но никто не остался в обиде. Это было… достойно. Я позаботился о том, чтобы Гвиневра не чувствовала себя отвергнутой или использованной.       — Артур, — позвал Мерлин, настойчиво пытаясь поймать взгляд Артура. Артур неохотно позволил ему. Мерлин посмотрел ему прямо в глаза и с тихой интенсивностью сказал: — Тебе необязательно быть благородным во всем, ты, большой болван. Ты имеешь право быть счастливым, даже если это сделает кого-то несчастным. Ланселот не станет держать на тебя зла, ты ведь знаешь это.       — Она полюбила его первым, Мерлин. Я был тем, кто оказался рядом, пока он был далеко. А она… она такая добрая и… Я не могу навязывать ей себя, когда ее сердце отдано другому, даже если часть его отдана мне.       Мерлин наклонился вперед и оперся ладонями в край стола.       — Артур, — сказал он снова, с напором, — ты ведь не думаешь, что она слишком хороша для тебя, не так ли? Потому что это не так. Это абсолютная чушь, и ты полный идиот, если так считаешь.       Бывало — неохотно и исключительно в уединении своего разума — Артур думал о проницательности Мерлина как о чем-то заслуживающие признания. Думал о ней, как о полезном и причудливом инструменте, который был всегда под рукой, если собственного ума Артура было недостаточно, чтобы разобраться с проблемой. Думал о ней, как о необъяснимой особенности загадочного разума Мерлина, который часто чуял опасность задолго до того, как та являла себя. Но иногда, в такие моменты, как этот, Артур ненавидел эту проницательность всей душой.       Ему захотелось взять Мерлина за плечи, грубо встряхнуть его и сказать ему, глядя в лицо: «Да. Да! Может быть, именно так я и думаю». Невыносимо и страстно, ему захотелось бросить вызов этим высоким ожиданиям, с которыми Мерлин на него всегда смотрел и сказать: «Может быть, я недостоин ее ни в одном из смыслов. Может быть, на месте Гвиневры могла оказаться любая другая женщина, и я все равно был бы вынужден отказаться от ее любви. Может быть, в душе я принадлежу к тому племени язычников и дикарей, которых мой отец всю жизнь так презирал. Может быть во мне больше от варвара, чем от рыцаря, потому что меня влечет к вещам, от которых бог отворачивает свой взор. Может быть, меня влекло к ним дольше, чем я помню. Может быть, еще прошлой ночью и ночью, что была до нее, я лежал в своей постели, и- и-»       — Не надумывай себе, Мерлин, — сказал Артур, холодно. — Я лишь сделал то, что посчитал нужным, и Гвиневра согласилась, что так будет лучше для всех. Я не могу вынуждать ее отдать мне свое сердце в обмен на ту жизнь, которая ее ожидает в качестве королевы. Брак со мной — это испытание и труд больше чем что-либо другое. Ланселот сможет сделать ее счастливее, чем я когда-либо смог бы надеяться. Я собираюсь пожаловать ему титул дворянина и подарить поместье в Стафорде, как только саксы престанут быть проблемой и Камелот вздохнет спокойно. Она ни в чем не будет нуждаться, поверь мне, и получит жизнь, которую заслуживает. И рядом с ней будет человек, в чьих добрых намерениях я уверен.       — Но это будешь не ты! — сказал Мерлин, будто на свете не было ничего важнее.       На секунду от его слов у Артура резануло в глазах. Он перевел дыхание, чтобы голос не подвел его, и твердо сказал:       — Что бы ты себе там ни думал, Мерлин, это не было импульсивным решением, я шел к нему месяцами. У тебя нет права судить меня за легкомысленность.       Мерлин медленно осел в своем кресле. Он выглядел так, словно Артур сотряс основы его мира, а затем сжег то, что от них осталось. Словно что-то важное и хрупкое рассыпалось в его руках, хотя оно рассыпалось в руках Артура.       — Ты действительно все решил, — глухо сказал он.       — Да, Мерлин, — сказал Артур, стараясь звучать равнодушно и насмешливо, но не питая надежд, что кого-нибудь этим обманет. — Очень наблюдательно с твоей стороны. Я действительно все решил, и это окончательно. Не пытайся меня теперь отговорить. Все, что нужно было сказать и сделать, уже было сказано и сделано.       — Но я не понимаю… Почему ты не сказал мне раньше?       Черт возьми, последнее, что ему было нужно — чтобы Мерлин вносил смуту в его и так полный смятения разум. У него едва хватило решимости на то, чтобы заговорить об этом с Гвиневрой. Он бы никогда не осмелился, если бы Мерлин укоризненно смотрел на него своими глупыми всезнающими глазами и пытался бы его отговорить.       — О, прошу прощения, — съязвил Артур. — Не знал, что должен отчитываться перед тобой, принимая решения, касающийся моей личной жизни. В следующий раз я так не оступлюсь, Ваше Величество.       — Нет, нет. Ты не понимаешь, Артур, — сказал Мерлин, качая головой. Он смотрел на Артура стеклянными глазами, словно не узнавая его. — Вы должны были быть друг для друга… Ну. Всем. Навсегда. Я просто не могу в это поверить, так не должно быть.       Артур усмехнулся и поднял кубок, салютуя Мерлину и каждой из его причуд. Мерлину и его советам, которым Артур изо всех сил пытался не следовать, чтобы потом в тайне жалеть об этом. Мерлину и его сбивающей с толку мудрости. Мерлину и его неиссякаемому простодушию. Ха. Как будто жизнь Артура хоть раз делала усилие, чтобы соответствовала его желаниям.       — Я понимаю, что у тебя, как у крестьянина, весьма наивные представления об отношениях между мужчиной и женщиной, Мерлин, но не всякая история заканчивается тем, что «и жили они долго и счастливо». О, нет, не смотри на меня этими глазами, я не умираю. Я забочусь о счастье женщины, которая мне дорога.       — Но, Артур, что насчет тебя? Ты в порядке?       — Нет, — сказал он с усталой честностью. — Но я буду, со временем.       — Я должен поговорить об этом с… — Мерлин запнулся. Он тряхнул головой, и его лицо приняло более осмысленное выражение. — Я должен поговорить об этом с Гвен. Да. Надо узнать, как у нее дела. Что она… думает обо всем этом.       Артур безрадостно кивнул. У Мерлина было много талантов, но лучше всего он умел быть другом.       — Ей сейчас нужна твоя поддержка. Проследи, чтобы она не была одна.       — Да. Конечно. Я прослежу, — сказал Мерлин. — Обязательно.       Он остервенело надавил на уголки глаз, словно его вдруг одолела мучительная головная боль, и долго ничего не говорил. Он выглядел таким же потерянным, каким чувствовал себя Артур, но в отличие от него едва ли пытался это скрыть. Наблюдая за ним, Артур почувствовал абсурдное желание утешить его, и со стуком откинул голову на спинку кресла, чтобы не попытаться сделать ничего подобного. Эта странная пуповина, которой они, казалось, были связаны и которая действовала Артуру на нервы всегда, когда он не цеплялся за нее в моменты слабости, сейчас душила его. Он чувствовал, что природа того, что находится на другом ее конце, ускользает от него больше, чем когда бы то ни было. В эту минуту, ему ничего не хотелось сильнее, чем распахнуть череп Мерлина, как шкатулку, взглянуть в лицо тому, что скрывается внутри, и понять действительно ли они то друг для друга, чем Артур их считает. Действительно ли они так связаны, как он думал все это время. Действительно ли он не один.       Вместо этого он сжал подлокотник кресла и ровно спросил:       — Что насчет тебя, Мерлин? Найдется в этой пустой голове парочка историй о разбитом сердце, чтобы сделать вечер еще более незабываемым?       Мерлин отнял руки от лица и рассеяно посмотрел на него.       — Что? — спросил он тупо.       Артур поднял бровь.       — Уговор, Мерлин. Ты заставил меня следовать твоим глупым условиям.       — О. Да, условие. Верно.       Очевидно, он напрочь забыл об их сделке и не был расположен ей следовать. Артур сардонически ухмыльнулся в свой кубок. Конечно.       Но он не собирался уступать. Не собирался и на этот раз быть единственным, кто выворачивает свою душу наизнанку и выставляет себя дураком. Сегодня он не был готов довольствоваться чем-то меньшим, чем равноценный обмен. Он поскреб по дну своего сердца и обнаружил там несколько унций фальшивой мальчишеской спеси:       — Знаешь, — сказал он с напускной бравадой, — кто-то однажды сказал мне, что несчастная любовь закаляет характер. Каждый мужчина обязан пройти через нее. Даже самые хилые из нас. Это как… ветряная оспа. Однажды перенеся ее, ты больше никогда не заболеешь. Незачем слишком сильно лелеять эту рану, понимаешь, Мерлин?       Мерлин смерил его недоверчивым взглядом.       — Официально, Артур: это одна из самых глупых вещей, что я слышал от тебя. А за эти годы я наслушался немало. Готов спорить, у тебя глаза были на мокром месте, когда ты собрал в кучу все свое идиотское, сияющее благородство и пришел к Гвен, чтобы мужественно умолять ее расстаться с тобой.       — Какая чушь. Конечно, это было не так, — уверено солгал Артур. — Но смелее, Мерлин. Не стесняйся рассказывать о своих слезах. Обещаю, что не буду над тобой смеяться. По крайней мере, не так уж громко.       — Ты полный придурок, ты знаешь об этом?       — Ты трудишься каждый день, чтобы я оставался в курсе, хотя и далек от истины, насколько это возможно.       Мерлин вздохнул. Его взгляд был все еще далеким и расфокусированным, но острая тревога в нем начинала сменяться растерянной усталостью. Нехотя, он сказал:       — Не знаю, почему это вообще должно быть тебе интересно, но… ладно. Уговор есть уговор.       — Превосходно, — сказал Артур. — И постарайся не упустить ни одной детали, я люблю подробные рассказы.       Мерлин опустил взгляд на свои руки. Его беспокойные бледные пальцы проследили всю длину трещины в рассохшемся дереве столешницы и замерли.       — Боюсь, сохранилось не так уж много деталей. На самом деле, это довольно короткая история.       — Короткие истории лучше длинных, поверь мне, — мрачно сказал Артур.       Мерлин рассеяно кивнул, но в этом жесте было мало жизни.       — Как ее звали?       — Я не могу сказать.       Артур задумался, могла бы это быть дворянка. Он бы не удивился, если бы Мерлин таким образом защищал ее честь.       — Ты любил ее?       — Да. Или думал, что любил. Наверное, у меня было не так много времени, чтобы разобраться, — бледное подобие улыбки тронуло рот Мерлина и пропало. Он слабо махнул рукой, словно ему вдруг перестало хватать слов, которые всегда имелись у него в избытке. — Она была… особенной. Даже более особенной, чем- чем кто бы то ни был, на самом деле. И по крайней мере, я знаю, что любил в ней это. Мы были похожи с ней и были совсем молоды, и мы собирались уехать из Камелота, чтобы найти место, где она смогла бы почувствовать себя лучше.       Мерлин старательно не смотрел Артуру в глаза. Артур почувствовал, как сдавило его горло, и тупо моргнул.       Он изо всех сил пытался осмыслить слова Мерлина, но в его голове просто не было места, куда они могли бы уместиться. Отстраненно, словно его тело не принадлежало ему, он ощутил, как учащенно забилось сердце в груди, словно он находился в середине поединка, и спросил себя, почему люди, которые были ему дороги, не переставали пытаться покинуть его.       Он представил себе это. Представил день, в который Мерлин подошел бы к нему, чтобы попрощаться и сказать, что он уходит из Камелота так же, как однажды ушел из Элдора, — в поисках нового места, где бы он смог вписаться. Уходит, потому что встретил женщину и хочет быть с ней. Ее волосы рыжие. Или светлые. Нет-нет, русые, как у большинства крестьянок. У нее звонкий смех и тихий голос, она скромна и вся состоит из мягких черт — или все совсем наоборот, и она вся под стать Мерлину: скроенная из контрастов и прямых линий, с темными волосами и острым языком — и Мерлин уходит с ней, потому его место там, где она. Уходит потому, что работа слуги ему так же к лицу, как плохо сшитый костюм. Потому что он слишком сообразителен для судьбы фермера, конюха или портного и слишком наглый и нелепый для придворной жизни. Потому что он нечто совершено иное. Нечто странной формы, с неудобными стыками и невозможными углами. Существо на грани миров, родом из ниоткуда. Идеально помещающееся в место рядом с Артуром, на которое никто и никогда не был способен претендовать.       Что-то жгучее и едкое крутилось у Артура на языке, потому что что-то безжалостное и холодное сжимало его сердце.       — И все же ты здесь, Мерлин, — сказал он, наконец, гордясь тем, как размерено прозвучал его голос. — Что же заставило тебя остаться?             — Она умерла.       Артур был слишком сосредоточен на своем жалко кровоточащем сердце, потому что он совершенно не предвидел ответа. Он посмотрел на купающийся в дрожащем свете профиль Мерлина, на сжатый рот и опущенные плечи, и сразу все понял. Он знал это выражение лица, он знал, какой род сожалений мужчины оплакивают, когда выглядят так.       — Как это произошло? — все равно спросил он.       Он был наполовину уверен, что зашел слишком далеко. Что, ведомый праздным любопытством, он забрел в те места, в которые Мерлин не захочет впустить его. Он сам бы не пустил кого-то вроде себя.       Но Мерлин только прикрыл глаза — сухие и потускневшие — и без всякой жалости к себе сказал:       — Я допустил ошибку. А затем еще одну, еще и еще. Я был невнимателен и медлил, потому что никак не мог смириться с мыслью, что ухожу. Медлил до тех пор, пока не настал момент, когда я не смог ее защитить. Она погибала на моих глазах, а я ничего не мог сделать, потому что иначе я потерял бы все, а не только ее.        Постоянное присутствие Мерлина в жизни Артура было похоже на закон природы. Ночь приходила на смену дню, урожай поспевал к осени, а Мерлин, язвительный или сдержанный, разочарованный или довольный, был рядом, что бы ни происходило. Даже такая прозаическая вещь, как завтрак Артура, редко обходилась без него. Но неужели на другом конце все было иначе? Горе Мерлина прошло для Артура беззвучным и незамеченным. Он бы никогда не догадался, что где-то на полпути к этому моменту Мерлин кого-то оплакивал или даже нес траур, если бы не спросил.       Было поздно подставлять дружеское плечо, он это знал. Боль утраты успела притупиться, рядом с виной нашлось место смирению, но Артур все равно должен был это Мерлину. Он протянул ладонь и сжал его руку ниже запястья.       — Я знаю тебя, Мерлин. В чем бы ни было дело, я уверен, что ты сделал все, что от тебя зависело.       Мерлин посмотрел на Артура, не принимая его скромных соболезнований и не отвергая их. Он усмехнулся, словно удивляясь тому, что нашел их добрыми.       — Иногда я думаю, что неважно, что я делаю, — сказал он, словно это вырвалось из него против воли. — Что имеет значение лишь то, зачем я это делаю, и… и в такие дни я себе совсем не нравлюсь. Но иногда это просто то, что остается, верно? Потому что мы встречаем людей, стоящих того, чтобы пожертвовать ради них всем, даже своим сердцем. Благодаря этим людям мы можем сказать себе, что ничего из того, что мы сделали, не было зря. Ничего из этого не было зря.       Артур чувствовал себя эмоциональным калекой, беспомощный перед лицом несчастья Мерлина. Он ничего не знал о его природе и даже не пытался обмануть себя, что имел представление, где оно начиналось и где заканчивалось. Но если на свете и существовала вещь, которую Артур Пендрагон мог понять, этой вещью было бремя и все способы, которыми его можно было нести.       — Мерлин, — сказал он уверенно, боля от своей искренности всем телом, — ты ведь знаешь, что можешь поделиться со мной чем угодно, да? Существует очень мало вещей, находящихся за пределами моих возможностей. Я имею в виду, если... если тебе нужна помощь, тебе стоит только попросить о ней.       Несколько мгновений Мерлин просто смотрел на него, словно спустя столько лет все еще остались вещи, которые он не успел рассмотреть в Артуре. Затем он наклонил голову и не без теплоты сказал:       — Знаешь, было бы куда проще, будь ты все еще тем капустоголовым болваном, которого я встретил в тот день на рынке. Иногда я скучаю по нему, — он фыркнул и качнул головой. — Нет, забудь, что я сказал, это абсолютная ложь. Я нисколько по нему не скучаю, он был полным тупицей, и я хотел сбросить его с вершины замка. Сейчас ты мне нравишься гораздо больше.       — Я совершенно не понимаю, чего ты пытаешься добиться, Мерлин - оскорбить меня или похвалить. Как бы то ни было, ты одинаково плохо справляешься и с первым, и со вторым.       — Извини, Артур, — ухмыльнувшись, сказал Мерлин. — Я не весёлый пьяница. Я становлюсь занудой, как только выпью. Тебе надо было найти себе компанию получше.       Артур заглянул внутрь своего кубка. Вино было разбавленным, а кувшин едва ли пустым. Он не нашел в себе сил, чтобы удивиться этому или возразить.       Мерлин встал. Он посмотрел на Артура сверху-вниз, а затем неожиданно нагнулся и обнял его. Артур почувствовал, как ладонь Мерлина обхватила его шею сзади, длинные пальцы скользнули в волосы у него на затылке, вызвав сонм мурашек, и странное, смущающее содрогание прокатилось под его кожей вдоль позвоночника и разошлось по всему телу концентрическими кругами, словно по поверхности воды, в которую бросили камень. Все его чувства вдруг обострились, и он глупо подумал, что никто и никогда — даже Гвен — не касался его там намеренно. Лоб Мерлина уткнулся Артуру в плечо, а потом, прежде, чем он смог что-нибудь сказать или сделать, все закончилось. Мерлин отстранился — поспешно, не ожидая ничего взамен, но и не давая Артуру шанса себя оттолкнуть, — и улыбнулся ему, без огня, но как всегда, нахально.       — Ну, теперь я точно сказал и сделал слишком много. Спокойной ночи, Ваше Величество. И спасибо за вино. Оказывается, оно не так уж мне и нравится, никогда не пойму вас, дворян.       И он ушел, не дожидаясь, когда Артур отпустит его.       А Артур... Артур смотрел на закрывшуюся за ним дверь, и не мог не думать, что, может быть, не только на нем за эти годы появились трещины и зазубрины. Гаюс, мягкосердечный и никогда не имевший собственных детей, все еще по привычке называл Мерлина мальчиком, несмотря на то, что прошло уже много времени с тех пор, как Мерлин по-настоящему им был. Может быть, Артур был подвержен тому же недугу — считать вещи тем, чем они давно не являлись. Может быть, он застал только эхо метаморфоз, которые уже когда-то произошли, и теперь разговаривал с послеобразом того, что когда-то знал. Или только думал, что знал.       Той ночью Артур долго лежал без сна и чувствовал, как в нем росла уверенность, что эта дверь хотела быть открытой. Что ее петли заржавели, ключ был потерян, а замочная скважина наглухо заколочена — но то, что обитало с другой стороны, хотело быть свободным, и Артур слышал его зов. В конце концов, сам не зная того, он так долго ждал у порога этой двери. С тех самых пор, когда незнакомый долговязый парень ухмыльнулся ему на городской площади и, точно зная, что ему за это будет, с превеликим удовольствием назвал его королевским ослом.       Артур повернулся на бок и закрыл глаза. Если бы он постарался, он бы еще смог воспроизвести в памяти ощущение от руки Мерлина на своей шее.       Любовь являла себя человеку во множестве форм. Ему просто хотелось знать, существовала ли на свете та, с которой он мог бы справиться.