Никто тут тебя не запретит </3

Из колонок ебашит Dead Dynasty, исправно горят китайские LED-светодиоды, всё в дыму ментоловых сигарет. Кто-то кричит, перекрывая колонки — кажется, Влад — «ты мне весь офф-вайт заляпал, мудила!» Тусовка в самом разгаре. — Придёт Андрей? — спрашивает Федя в пол оборота, скашивая глаза на телефон в руках Серафима, и тот кивает. Они оба очень любят быть в компании Федоровича. И знают, что Андрей в их — тоже. Красивая, весёлая, умная и при этом не душная, загадочная и простая одновременно — Андрей удивителен. Лёгок на подъём, имеет собственное мнение и при этом способен поддержать, как никто. С ним хотелось общаться, упарываться, воровать чипсы в дикси, заниматься дурью и наоборот, доверять глубоко личные секреты. В конце концов, просто хотелось его. Так что Сима не был особо удивлён, когда выяснилось, что Андрей нравится им обоим. Скорее, подтвердил догадки. Потому что если Сима в компании Андрея становился только раскрепощеннее, продолжая творить беспредел с удвоенной силой и паясничать, всячески выпендриваясь напоказ, то Букер в последнее время что-то начал сдавать — тупился, затыкался, краснел по-идиотски и мгновенно забывал заумную хуйню, которую нёс последние пять минут, когда Андрей мог просто вежливо попросить его подать стакан мешанной водки. Решил, что не будет ссориться с лучшим другом; ещё и «из-за бабы». Ещё и — чужой. Гораздо больше Серафима смущал как раз-таки последний нюанс. Собрав всё зачатки хладнокровия и помножив их на хитровыебанность, которой было в избытке, Сидорин решил действовать по-своему. Он просто отобьёт Андрея, а Букер может вздыхать и дальше. Лично Сима дольше протянуть уже не сможет. Он возвращается к этим мыслям всё чаще за этот битый последний час. Вливает в себя уже хуй знает какой стакан — один хуй, скоро девчонки отправят за догоном. Народу просто куча, но Сима решает думать оптимистично и воспринимает это за плюс — будет проще отойти не замеченными. В раздумьях о том, поговорить ли как можно скорее или отложить на самый конец, приходится провести ещё пару часов, упорно накидываясь. В пьяном угаре не сразу заметил, что Пиро как-то слишком долго воркует с Букером и Максимом Мёрдой, и едва не сорвался. В кармане олимпоса надёжно покоилась зипка с парочкой витаминок; но с этим Сима решил не слишком борщить сегодня, оставить на крайний случай. А ещё там же лежала плитка белого шоколада, которую захватил, пока ходил с пацанами за догоном. Андрей вроде любит такое. Конечно, она ж со странностями. Сам Пиро уже в компании Юры Ангела и Влада Айкко дует мыльные пузыри, и задержавшись на его ярко-розовых губах, вытянутых трубочкой, Сидорин чувствует, как вот-вот натянется собственная ширинка. Из последних сил дожидается, когда хоть кто-то из троих отвлечется, даёт им всем время на закончить, пока допивает стакан. Смачно рыгает, закидывает в рот жвачку и подлетает к троице. — О, ты вернулся! — радуется Андрей, едва его завидев. Не то, чтобы они расставались надолго; даже сейчас, в такой большой компании. Быть рядом уже стало привычкой, и Серафим уверен, что это одна из немногих в его жизни, влияющих на организм в целом благотворно. Но именно сегодня от всех обжиманий, фраз и улыбок, которые в избытке дарил ему Андрей как обычно, делалось не хорошо, как обычно, а невыносимо. — Ага. Пойдём покурим? — Конечно, солнце, — тут же вскакивает Андрей, чуть покачнувшись. Конечно, тоже всё это время пьёт как не в себя. Как обычно. Улыбается так тепло и сча́стливо от одного его вида — встрёпанного, непонятного, шального — что невольно хочется обернуться и проверить, может, сзади стоит до беспамятства любимая Федоровичем Лана Дель Рей? Блёстки под светлыми разноцветными глазами чуть вновь не заставляют Симу залипнуть, и он, как-то наскоро отшутившись, скорее выталкивает себя на лестничный пролёт. — Так чё, может быть мы это..того, — усиленно понижая голос, бурчит Серафим. Ему кажется, что так он будет звучать максимально серьёзно. Андрей чуть склоняет голову набок в недоумении. Пытается понять, что тот имеет в виду. Молчит, не перебивает. Это Серафим должен ща замолчать и услышать твой ответ, сука. — Ну, — вновь начинает Серафим, чувствуя подкатывающее из-за усиливающегося нервяка раздражение, — замутим. Ну? Андрей тут же распахивает большие светлые глаза, вскидывает брови и улыбается в лёгком изумлении. Няша-стесняша. — Серафим.. — начинает он неловко, аккуратно; Сима мгновенно улавливает в его тоне нотки сожаления и приторной растроганности, которые не сулят ему ничего хорошего, — солнце, но у меня ведь уже есть парень. Ты же знаешь.. — Этот Стэдди? Да он же зануда ебаный! — отрицание. — Симочка, ты мне правда безумно дорог, но ты же знаешь сам, как я люблю Федю, и как давно мы с ним.. — Ты сама постоянно плачешься, потому что вы срётесь постоянно, и-и он тебя ебёт вообще? У него шишка стоит хотя бы?! — торг. — Фима, солнце, переставай, — Андрей морщится, и Сима поспешно закусывает губу и сглатывает желчь, чтобы её личико не омрачилось окончательно. Болью на боль мстить Андрею?! Только не ему. Никогда, — ..это просто такой период тяжёлый, да. И ты и сам знаешь прекрасно, что это я во всём виноват. Андрей тупит глаза, тряхнув чёлкой. Последнее выговаривает уже почти шепотом. Сима играет желваками, всё стоит как вкопанный эти оставшиеся секунды. Злость всё стремительнее заполняет грудную клетку, так, что уже становится тяжеловато дышать. Он злится не на Андрея. На ситуацию; даже на Стэда. Не на Андрея. — Да ну его! — вскидывается вдруг Мукка с улыбкой, сам будучи злой, как чёрт — очень привычная для него эмоция. Зато безумно непривычна и неприятна другая — принятие. А Федорович смеётся. Не издевательски, а так — смущённо-растерянно, мол, «ну-ну». Легче от этого не становится. Серафим уже знает, что после этого диалога положит под язык и пойдёт чесаться кулаками с кем попало — как обычно. Самый тяжёлый удар он уже пропустил.

***

Очередная вписка. Все те же на манеже. Если подумать, что-что, а попойки остаются по-прежнему: по расписанию. При том, что за последние полгода у каждого в их компании, да и в ней целом произошло дохуя всего. Сима делает большой глоток — не просто чтобы бухнуть, но и удостовериться в качестве пойла — и только после этого отдаёт стакан малышке Викторовой, своей новой избранной пассии и по совместительству — будущей невесте. Нормального предложения он ещё не сделал, но каждый первый знал о том, что «у Глеба с Серафимом всё серьёзно». Серьёзно настолько, что иногда Серафиму самому казалось, что это в принципе его первая любовь. Первая, единственная и последняя. Раньше он никогда не задумывался о женитьбе в принципе, но эта маленькая кудрявая милашка сразила его наповал буквально при первой встрече. Милашка — не то слово. Юра Перфилов, бывший Серафима и по совместительству — лучшая подружка Пиро, а затем — и Глебы, давно приседал на уши обоим за глаза по поводу друг друга. И что Серафим, что, как выяснилось, Глеб слушали дельту с усиленным интересом скорее из уважения к ней самой. Но стоило им впервые увидеться — и даже Ангел, зная обоих, в итоге прихуел со стремительности развития их отношений. Глебе понадобилась единоразовая ночлежка, и Юра, добрая душа, попросила Серафима помочь. Тот был совершенно не против побыть джентльменом для такой хорошенькой, занятной омеги. По-джентльменски же и пополнил запасы домашнего мини-бара, рассудив, что если Глеба — Юрина близкая подружка, хлестать она должна уж точно не хуже самого Перфилова, с которым Серафим в период их отношений не выходил из одного большого марафонного запоя. И они заобщались и выпили. Потом разговорились окончательно и выпили ещё. Потом оказалось, что милая овечка за словом в карман не лезет, чем Серафима сначала восхитила, возбудила, а потом довела. И он, в пьяном угаре, сам себя не помня, распустил руки — так не по-джентльменски. Тут же оказалось и то, что тувинская омежка к понятию драк оказалась очень привычна и даже дала какой-никакой ответ, чем Серафима восхитила и возбудила окончательно. Вот так просто: в первую же встречу выпили, подрались и тут же потрахались. Охуительно. Искра, буря, безумие. Испытав на собственном сердце полумифическое явление «любовь с первого взгляда», или, как ещё говорят, "встретив своего Истинного Партнёра", в дальнейшем Серафим уже не парился о том, насколько настоящие его чувства — всё и так очевидно. И все эти полгода их стиль жизни не менялся особо; менялась, крепла сама связь. Потрахаться, вмазаться, кутить и сраться по хуйне — проводить вместе всё время вмиг стало так естественно. Катать её на машине, забирать с уроков, делать за неё домашку по физике (и не только), дарить ей подарки, трахать на любой поверхности — Серафим в кои-то веки удовлетворен своей жизнью. И Глеба тоже совсем привязалась к нему, не хотела отходить ни на шаг от своего альфача. А Серафим бы и так не отпустил. Ну, может, ненадолго и недалеко. К подружкам там. Потому, скрепя сердце и попеременно принюхиваясь, Серафим всё же позволяет своей омеге проводить время с другими. Глеб и так хочет болтать с Юрой, Владом и Кириллом — соскучился. Ещё бы, они с Сидориным не вылезали не просто из дома, а из спальни всю последнюю неделю. Течка Глеба проходила восхитительно, а Сима уже приучил себя закупаться не гандонами, а сразу — тестами. К тому же, Сидорин перед самым выходом заблаговременно угостил свою лялю конфеткой не только в виде своего члена. И всё равно сейчас под ешками ощутимо хотелось ебаться. Сима наливает себе и лениво обводит взглядом комнату, когда ему показалось, что он услышал до боли приятный запах. — А есть ещё стаканы? — суетится Артур, который даже не пьёт. Симу это забавляет безумно. — Я принесу! — вызывается не менее суетной сегодня Андрей. Ну как, суетной.. Сима тоже сидит в цветных очках, и ему не надо рассказывать о том, почему почти всем в их компании так полюбился этот аксессуар, — в комнате должны быть! Андрей. Блядский Андрей. Такой же въёбанный, шебутной и прекрасный, как обычно. Сима не думает. Он просто берёт и делает. Отключать мозг и творить хуйню шалость ему не противопоказано, а привычно. Особенно, из-за Андрея. Из-за Андрея, ради Андрея, вместе с Андреем. — И тебе привет, — выдыхает ему в губы Андрей, пока Сима укладывает его на какой-то кровати в какой-то левой комнате — все эти детали так не нужны и неинтересны. Делов-то: со смехом догнать в коридоре, в шуточной полувозбуждённой потасовке разбить один из стаканов, затолкнуть в первую попавшуюся по пути, пока ещё пустую, комнату, выключить свет и аккуратно завалить. Мягко вставляет сразу два пальца — он ведь джентльмен, и он совершенно точно не собирается сделать Андрею плохо — а Федорович ёрзает нетерпеливо: — Можно сразу. ~ Башню срывает до последнего кирпичика, и Сима воодушевленно толкается сразу на всю длину. Андрей крупно вздрагивает всем своим худым длинным телом — возмущённо и сладостно. — Блять!..ну без резинки!.. ах. ~ Серафим трахает его глубоко, с чувством — обманчиво извиняясь. Андрей восхитительно узкий, но влажный до пошлых всхлюпов, и пахнет приятно до лёгкого головокружения. Неужели тоже течка? Какое счастье. Других причин Серафим не находит и не способен найти. Андрей коротко ахает, выстанывая его имя; охотно подаётся бёдрами навстречу, принимая толчки. Тянется к нему, а Сидорин и сам охотно склоняется, давая обвить себя руками, попутно входя глубже. Вслепую трогает губами его сладковатые распахнутые губы, собирая тихие стоны-выдохи. Зацеловывает открытую шею (Андрей сегодня в эмо-футболке с блядским вырезом, очень в своём стиле) в предплечье, за ухом. Они шепчут имена друг друга, и этого более чем достаточно. — Зажми мне рот, — просит Андрей спешно и сдавленно, и Сима спохватывается тоже. Он ведь такой громкий, как бы не сдерживался. Облизывает плотно прижатую к губам ладонь, и Сима чувствует, как течет, с упоением давя на чужие губы всё плотнее. В кромешной темноте отдаваться друг другу настолько всецело, брать друг друга настолько без остатка слишком хорошо. Настолько сказочно хорошо, что только по этой причине может казаться чем-то плохим, запредельным, неправильным. — А-ах, о Боже, С-серафим... — сбивая ладонь, возится Андрюша, — только не внутрь! Слышишь?! Просьба за просьбой. Так точно, миледи. Сима, стиснув зубы, в последний момент выходит, милостиво игнорируя болезненно набухающий узел. Додумывается кончить даже не на грудь Андрея, а куда-то в сторону — удачи следующим желающим спонтанно разложиться здесь. Помогает дельте подняться, одеться и прийти в себя. Андрей всё пытается выровнять дыхание, и Сима поправляет на нём футболку, даёт держать себя за предплечье. — Норма? — Да.. — предплечье стискивают посильнее, — у меня нормальные зрачки? Сима не выдерживает и прыскает. Как объяснить Андрею, что если он спрашивает о таком в темноте, то, наверное, не очень. Но в глаза честно заглядывает, и даже целует напоследок — аккуратно и нежно. Сима не знает, кого так целуют. Любовницу? Они не любовники, и от этого слова обоих тошнит. Лучшую подругу? Язык не повернётся назвать Андрея настолько не ёмким определением. Кем бы он ни был, для Симы Андрей остаётся Андреем. Проходят часы, вечер сменяется ночью, и вот как-то незаметно — уже новым вечером. И это тоже нормально и естественно. Выходят за догоном, возвращаются с новыми типами. Кто-то уже успел заснуть и проснуться; проблеваться, прорыдаться, подраться, помириться, посплетничать, признаться. Никто уже не считает бутылки, не делит сигареты и не обращает внимания на гандоны. Все свои. Сима кутит среди первых. И первый среди таких же как он раздолбаев, своих лучших друзей, буйных альф и гамм. "Девочки"-пассии то и дело кучкуются от активов — то посплетничать насчёт них же, то пожаловаться; а то — и из соображений банальной безопасности, когда кто-то начинает бузить совсем уж нагло. Альфачи и гаммы поспокойнее под выпивкой становятся в кои-то веки общительней, а потому тратят это время на разговоры, от их лиц куда чаще напоминающие чистосердечные признания. Беты, как заведено есть и там и здесь — где надо, не мешают, где надо, помогают-подсказывают-наливают. Сима не помнит и половины вторых суток. Помнит, что первый его зиплок при всей его щедрости ушёл очень быстро — ещё бы, столько рыл. Не хватало обидеть кого-то из друзей за зря — с кем надо, он и так подерётся на раз-два. Помнит, как угощал свою ненаглядную Глебобу, и Юру и Андрея, естественно, иже с ней. И что в итоге просто отдал любимой и свою карточку, и весь оставшийся пакетик. Помнит, как заулюлюкал одобрительно, когда Руслан Тущенцов, с которым его так старательно сводили Артур и Букер, достал свой пакетик со спидами. — Нормальный ты хуй! Помнит, как, заюзав, с ним же в обнимку перепеплёвывался анекдотами, а пацаны гоготали одобрительно, подливая после каждой победной шутки. Помнит, как пил на брудершафт, и не помнил, сколько раз и с кем. Помнит, как наорал на Викторову за то, что та обнялась с кем-то из альфачей, «обдолбанная сука!», но не помнил, с кем; и как их мирил вездесущий родненький Артур. Помнит, как весело они вместе с всё тем же Тущенцовым традиционно пытались Артура спаивать. Помнит, как они с Андрюшей Пиро, Максом МёрдаКиллой, Сашей Конём и Кириллом Овсянкиным пили на спор. И как вслух подбадривал, а в душе приревновал сначала Юру, сосущегося с Владом Айкко и Катаной, а потом Андрюшу Пиро, сосущегося то с Кириллом Найтивыходом, то с Ваней Рудбоем. Как весело шутил Слава КПСС и, внезапно, Федя Букер. Как чуть не подрался с ним, когда тот с какого-то хуя помешал вновь тискать Андрея, и руки последнего на своём натянутом паху. Помнит, как впервые увидел Стэдди, и нервно заходил желваками, почуяв его ответный тяжёлый взгляд. — Сима у нас буянит как обычно, — тянет кто-то, должно быть, Перфилов, когда Мукка пытается залезть на стол, но поскальзывается на собственных локтях и падает под оглушительный ржач. Натыкается ладонью на пивную крышку и как ни в чём не бывало ползёт в поисках Глеба: — Сидо-орина! Эу, Викторова! Ты больше не Викторова. Ты теперь будешь Сидорина, привыкай!! Лезет к ней, вдавливая её тельце всем своим немаленьким весом в диван прямо при всех, пытается расстегнуть ширинку, пока Глеб со смехом и верещанием пытается отбиваться и зовёт на помощь. Не помнит, дала она ему в итоге или нет, потому что в примеси запаха желания и доверия в последний момент учуивает страх, и впервые жалеет о том, что она у него «не такая доступная давалка». Глеб с матами даёт ему пощёчину, и Сима, едва не замахнувшись, покачивается в раздумьи, разглядывая активов, вставших на защиту пассии. Но кажется, тщетно ищет их. А может и она его пиздануть не успела?.. — Я поссать! — слышит он сквозь толщу гомона такой родной и такой нетрезвый, по-девичьи высокий голос. И, додумавшись вновь пойти на этот след, больше не думает. След, который он просто бездумно берёт; который, скорее всего, вообще предназначен не ему; и которого, возможно, даже не существовало. Андрей в своей, не очень пассивской манере не закрывает кабинку и даже не включает свет, и Сима просто распахивает её настежь с дебильной улыбкой. — Опять ты? — наигранно возмущается Андрей через плечо, отряхиваясь, и Сима просто толкает его вперёд, прикрывая дверь самостоятельно. С силой впивается в губы, показывая серьёзность намерения, хлопает крышкой, опуская, и разворачивает спиной, заставляя встать с коленками. Федорович выгибается в спине, быстро смирившись с тем фактом, что свои скинни-джинсы подтянет еще не скоро. И едва находит, за что зацепиться, когда в него с ходу бесцеремонно проталкиваются на всю длину. — Сима!?..уф, — не столько больно, сколько неприятно, Сима знает. Он ведь уже ебал её сегодня — или вчера — или завтра. И примерно столько же они пробудут обдолбанными всем, чем можно и нельзя. Но теперь действительно больше не церемонится — преследует в первую очередь своё удовольствие. Не жалеет, не справляется, не устраивает реверансов, как бы смешно это не звучало. Просто, спонтанно, грязно и нагло имеет её в туалете посреди всеобщего алко- и нарко угара. А Пиро, кажется, такой расклад тоже вполне устраивает: он больше не зовёт его по имени, не протестует и не комментирует даже — так же просто и непринужденно отдаётся, по сути, первому встречному, кто зажал его и нагнул на первой попавшейся поверхности. И Серафиму от этой мысли становится одновременно и лучше, и хуже вконец. Поэтому он вспоминает, что не думает. Трахает грубовато, рвано, абсолютно по-животному. Едва додумывается придержать, дабы тот не свалился, и не сбиться с темпа; и Пиро так же быстро подстраивается под этот темп. Стонет тяжело, глухо; как будто пытаясь сдерживать себя. Чё, отпускает тебя, да?.. Сидорин закидывает голову, покрепче держит бледные бёдра — конечно, будут синяки. Его люто ведёт, на обратной стороне век фракталы; даже в темноте цветные галюны то и дело прорезываются всполохами. Вбивается уже почти остервенело, наслаждаясь каждой секундой творимой грязи, и ещё — ответным, даримым ей своим членом наслаждением. Чувствует собственную усиливающуюся пульсацию, а Андрей всё тискает его собой послушно. Перехватывает под худой грудью, безпроблемно лезет под сбившуюся футболку, на ощупь, привычно находя торчащие возбуждением, всегда так беспокоящие нежные соски. Андрюша дёргается и принимается всхлипывать, пока его так по-свойски грубо облапывают. Но не мешает естественно, только тихонечко скулит. И главное — бесконтрольно течёт. А признайся хоть раз словами через рот: Сима правда настолько хорош и правилен для тебя сейчас? И он не отдаёт себе отчёта, вбиваясь до талого. Уже столько всего получил, что собирается как забрать, так и отдать всё без остатка. — Ммм... только не внутрь! Не внутрь, не-ет! — едва ворочая языком, пищит вдруг Андрей полусвязно, чувствуя, видимо, как по-особенному делает новую, финальную садку альфа. Сима не отвлекается на возню — натягивает разъёбанную милую дырочку на себя поглубже, достигая апогея мыслимого для себя наслаждения. Тонкие длинные ноги ходят ходуном, пока в их хозяйку сливают; разъезжаются, насколько это возможно в тесных неудобных условиях. Андрей содрогается и всхлипывает, разбитый, принимая в себя последние порции спермы; не дёргается и не рыпается; доедает. Андрей ведь этого от Симы хотел?.. И едва Сима, наконец, вытаскивает, неожиданно резво разворачивается к нему лицом и.. падает на колени, так и не поднявшись. Хватает ещё влажный ствол и вдруг поднимает глаза на Серафима. И смотрит снизу вверх в упор, пока самозабвенно тискает не до конца опавший узел. Серафим не знает как, но он, блять, видит его взгляд — голубо-зелёные фары. И так же смотрит в ответ. Не двигается, не дышит даже. Сердце пропускает пару ударов, испарина становится липко-холодной, всполохи — ярче. Зато чувствует горячее дыхание на собственном раскалённом хуе, и как широко облизывает головку мягкий язычок, собирая смазку. Симу начинает трясти. Андрей надевается на него ртом, умело пропускает за щеку головку, протяжно сглатывает. Сима неожиданно для самого себя вдруг взвывает от восторга, со всего размаху ёбаясь затылком о дверь. Вот он-то себя точно не сдерживает. Вот теперь он действительно наконец-то не думает. И тебя не отпустило нихуя. Андрей восхитителен в своей доступности. И в том, что даже будучи такой охотной давалкой, он, как и прежде, почему-то оставался недоступным. Ну не может Пиро быть настолько идеальным — так предвосхищать свои-его желания. Собирался вставить Андрею, а оказалось, тот нагнул его, стоя на коленях. Он закончился не просто как личность; все его ощущения, не то, что мысли, буквально остались на уровне собственного члена. Блядские горячие губы, туго обтягивающие ствол, которые когда-то волновали настолько сильно, сейчас делают с ним то, что должны были тогда. Когда?.. Всегда. Под препаратами эйфоретическое возбуждение раскрашивает темноту всеми цветами радуги. Сима не знает, куда деться, его натурально трясёт от наслаждения; он вздрагивает крупно каждый раз, когда Андрей берёт глубже, дёргается, когда в уши вонзаются бесконечно пошлые, влажные причмокивания. Пиро тискает его за жопу, расслабляет как может горлышко, позволяя нетерпеливому кобелю от души поёбывать себя в каждую из дырок. Более того, даже урчит от удовольствия, обсасывая его хуй, пытается выдоить из него, кажется, остатки самой души. Зачем они тебе теперь, Андрей? Своей не хватает?.. Только та счастливая случайность, что Андрей держался за его жопу, не даёт ему самому наебнуться, когда на грани удовольствия в головке сладостно защекотало, отзываясь под ложечкой, и Сима с очередным бессвязным ликующим воем патлатым затылком выбивает несчастную дверь нахуй. Пиро, чуть не отлетев и не прикусив от стресса, ловко снимается с члена, помогает дрожащей рукой закрыться обратно. И преспокойно завершает начатое. Какое же у них единодушие. А действительно: что херить-то, если ничего по факту и нет? Всё ещё будет, конечно. Будут глебины пьяные истерики, сорванный голос, попытки дать пизды и наоборот, не давать себя — якобы в наказание. Самое сложное в эти моменты будет не улыбаться — Сидорина и так любят вписывать в маньки-психопаты. А его такое поведение пассий не столько смешит даже, сколько банально забавляет. Ещё сложнее будет не улыбаться, великодушно и не очень пропуская удары от Стэда. И совсем невыносимо будет смолчать. Он может не сказать ни слова про Андрея — действительно, разве что-то не понятное осталось? А вот что для Серафима Мукки невыносимо — не нести всякий бред, не подъёбывать, не провоцировать. Он улыбнётся хотя бы напоследок — когда Стэд, ёбанный дрыщ с до возмутительного точными острыми кулаками, сплюнет куда-то подле, собираясь уйти. Улыбнётся порванной губой, оголяя окровавленные ровные зубы, сшмыгнет разбитым носом и покажет большой палец вверх вместо привычного фака. И очень искренне пожелает всех благ молодым. Улыбнулся бы хоть чему-то раз в жизни, мудак ёбанный. И чего этот Федос так загоняется? Ничего такого ведь не произошло. И Сима убеждён в этом настолько, что, видно, даже благоверному "Истинному" Андрея не выбить из него всю его уверенность. Осталось только однажды объяснить это уже своей собственной "Истинной" малышке. Непробиваемый, знаменитый серафимовский «похуй» вкупе с цветными очками поможет стоически претерпевать молотящие, болючие удары маленьких татуированных кулачков в грудь. И футболка намочится однозначно — если не кровью, то горячими слезами. Там действительно уже не до улыбок. Но челюсть всё это время всё равно будет ездить знатно. — «ты изменил мне, уёбок блядь!!» — «дорогая, ты о чём?» Сима будет выдумывать себе новую личность — такую, чтобы убедить не только какого-то там Станиславского, но и свою ревнивую пассию — и оправдания для неё. Нет, ему честно не нужно её слёз, он согласен поелозить на коленях ради пары пощёчин. Купит ей дорогих, тщательно выбранных шмоток, зная заранее, что ей похуй на фирму; но не на его время и внимание. Сливая в неё у шершавой стенки на весу, или в машине на заднем, неважно когда и где — наконец-то начнёт потихоньку двигать и дальше: сначала через пьяные-предоргазменные шутки, а потом всё чаще, чтобы та привыкала — что вообще-то уже даже видит её мамой своих детей. Сводит в рэсторан лухарский, да и по классике, во дворах с вишнёвым гаражиком погулять с ней не забудет.. Прежде, чем ещё не один раз в компании терпеливого, эмпатичного Артура и своих друзей-разъебаев отрепетирует, как лучше надеть ей на палец заветное кольцо.

Потому что живёт он ради Глебы; а без Андрея — так, просто; жить не может вовсе.

Поэтому он напишет Андрею через неделю. Ну, или в течение недели. Хотя бы через день. Так, чисто чтобы убедиться, что та и не думала злиться на него. И не понять, удивлён он сам этому факту, или уже нет. А, и ещё занести шоколадку — не ту несчастную, замызганную; купленную по такому случаю заново. Будет использовать максимум своей изворотливой, пиздабольской натуры, чтобы честно увидеть её вновь как можно скорее. И увидев, стать очень серьезным. Потому что окажется, что Андрей теперь снова в завязке, и ненавидит себя, и это всё его крест и «его великая вина», будет без улыбки говорить, что он хочет уйти пожить в монастырь, пока теребит края домашней разношенной футболки — наверное, Логвиновской, и совсем не блядской. Будет извиняться перед Серафимом, забывая собственное правило, и Сима поймает себя на мысли, что сам шёл за тем, чтобы извиниться. Хотя они оба давно условились, что не любят извиняться друг перед другом лишний раз, «это как-то неискренне и становится почему-то неприятно. А по-настоящему ты меня никогда не обижал, и не могу представить, когда такое произойдёт». А Сима будет подбадривать его рассказами о том, что надо тупа сгонять в кинчик на Человека Паука, выпить хуча и развеяться; а сам будет стараться не смотреть на осунувшееся, особенно бледное лицо, на котором сегодня есть мешки под глазами от неспокойных, самопоедающих ночей; но нет блёсток. И будет делать вид, что слушает, и заверять, кивая: что «вообще, мы с Фёдором решили, я наверное лягу скоро, если не в ребу, то в дурку». А по пути домой станет даже немного грустным. Самоуверенности хватает, чтобы отдавать отчёт, что они оба крупно виноваты; и параллельно нихуя этого не чувствовать. Виноваты — и да и нет. Перед своими истинными партнёрами, безусловно. Но не перед друг другом. И эти моменты, кажется, происходят каждый раз — в последний.