Вальпургиева ночь

      Учебный год начался с какофонии голосов, сплетен и новостей. Конкретики во всём этом книзл наплакал. Если кратко: Гриндевальд повержен каким-то неизвестным волшебником.       — Вы же видели эти снимки?! — вещал Розье, словно возбуждённый ребёнок, потрясая газетой в такт колыханию пшеничной чёлки набок. — Да он же настоящий красавец! Гриндевальд просто засмотрелся, — смеётся он, подсовывая поверх набиравшейся кипы черно-белую прессу с ухмыляющимся мужчиной на первой полосе.       Худые щёки и острые скулы, чётко очерченные губы в ослепительной улыбке с белоснежными зубами, а привораживающие глаза с пышными ресницами и лисьим разрезом скрываются за огромными непримечательными очками велосипедами.       — Брось, Паскаль, — отмахивается Вальбурга, её тонкие пальцы с тёмным лаком пренебрежительно скользят по бумаге. — Ты разве не видишь эти мускулы и отточенную дуэльную стойку? — она перелистывает страницу и стукает костяшкой по движущейся фотографии, где две фигуры одновременно поднимают друг на друга палочки в завершающем заклинании. — Он обученный аврор. Смотри на его стойку.              Мантия, будто специально отогнутая ветром со стороны фотографа, открывает вид на точёные бёдра в идеально сидящих брюках, подкачанную задницу и узкую талию с выразительными косыми мышцами, на которых собирается в складках мокрая от пота рубашка. Колдофотографии идеально выверены, словно постановочные постеры к популярному фильму маглов в Вестминстер.       — Но, Бурга, — с сомнением начинает Друэлла Розье, похожая на брата до платиновых волосков, — я тоже не верю, что Лорд мог проиграть какому-то юнцу. Будь он даже будущим Мерлином, опыт решает многое.       — Все ещё вчера узнали, что Розье была его правой рукой. Вам бы не высовываться, — осаждает её с холодным презрением Малфой, его бледное лицо и белые волосы делают его больше похожим на серебристого единорога, чем на человека.       Он складывает французский «Пророк» и показывает малюсенькую колдографию в углу, где женщина в шляпке растворяется в аппарации.       — Мы не Эйвери и не имеем ничего общего с вульгарщиной заокеанских ветвей, — по-детски возмущается Паскаль, с блеском в своих мятных глазах.       — Мексика — не Америка! — закатывает карие глаза загоревший шатен Эйвери, проведший всё лето в путешествии по волшебным поселениям Северной Америки, где обжилась его родня по брату от прадеда. — И вообще, ваш Гриндевальд там никого не волновал, пока не полез в Чиуауа со своими проповедями.       — Послушайте, но ведь факт остаётся фактом, — убирая локон золотых волос за изящное плечо, рационально замечает Лукреция, единственная в забитом купе облачённая в голубой свитер Рейвенкло, выгодно подчёркивающий её холодную, почти прозрачную красоту луча солнца. Иногда думается, что она выбрала факультет лишь из-за этого фактора, а не из-за её ревностной тяги к информации. — Ни одна из стран пока не назвала имени героя, а ведь каждая захочет присвоить лавры победы себе и наградить парня, даже если он окажется представителем кочующей нации. Но отлить в золоте, даже не зная имя...       — Было бы за что, — фыркает угловатый брюнет Долохов с выдающимся орлиным носом в раздражённом настроении. — Этого придурка, чинившего произвол, давно уже пора было загнуть за пояс. То, что один парень оказался посмелее многих белых воротничков из Министерства, никакое не чудо, а закономерность. В одном этот старик был прав: маги мельчают, и маглы скоро обнаглеют.       — Не будь так радикален, Антонин, — покровительственно успокаивает сокурсника голубоглазый Орион Блэк с аристократической бледностью, закинувший ногу на ногу и повиснувший на упирающихся в сиденье руках.       — А мне кажется, он прав, — гнетуще низкий голос раздаётся из угла. Керн Лейстрейндж, до этого молчавший, наклоняется вперёд и кладёт локти на расставленные колени, и его чёрные глаза сверкают из-под нависающих широких бровей. — Этот политикан дёргал за ниточки маглов, стараясь показать, насколько они страшны. И он добился своего. Они и правда стали угрозой. Мы сами им вручили оружие.       — Маглы никогда не станут опаснее надоедающих пикси, Керн, это же маглы, — вновь закатывает глаза поправляющая шоколадные волосы с выгоревшими на солнце прядями Эйвери.       — А ты как считаешь, Том? — неуверенно обращается к нему маленький худенький Нотт с мышиными локонами и серыми бесцветными глазами, мешающий карты с фиолетовой рубашкой и вытаскивающий одну из колоды.       Все взгляды приковываются к высокому, идеально сложенному парню с классическими чертами лица. Том Риддл в отглаженной, слепящей насыщенными цветами мантии со значком префекта Школы, не поднимая головы, разглядывает газеты, разложенные на столки между сидениями.       Гул собрания затихает, нарушаемый лишь мерным стуком колёс и гулом экспресса, мчавшего сквозь осеннюю тьму шотландский полей.       — Кто бы это ни был, — плавно начинает Том, и его бархатный голос заполняет всё пространство, — он буквально кричит с каждой страницы: «Узнайте меня. Запомните меня», — он усмехается, поймав собственное отражение в тёмном стекле окна, искажённое бегущими за окном огнями.       — Как… асцендент во Льве? — предполагает Нотт, и Том благодарно кивает, оценив намёк на астрологию.       — Разве много исторически важных событий сопровождается настолько умело снятыми фотокадрами? Вы не заметили? — он делает паузу, наслаждаясь висящей тишиной, вызванной его гением. — О дуэли сообщили заранее всем крупным изданиям, — он кивает на французский «Пророк» у Малфоя в руках, на английский, лежащий на столе с совершенно иными двигающимися фигурками, на журнал Розье поверх, добытый из самой Германии с целыми коллажами и смутно напоминающий ведьмин, особенно по колонке с рецептами пирога. — Это не репортаж. Это манифест. И нам остаётся только ждать, чтобы понять, к чему он ведёт.       — Ну конечно… — ошарашенно произносит Лукреция, склеивая всё воедино в своей светлой голове. — Кто по популярности может переплюнуть сильнейшего Тёмного Лорда столетия, развязавшего мировую войну? Только его победитель. Это же прямой путь на пост министра в любой стране! Они будут сражаться за возможность усадить его на нагретое местечко, лишь бы выслужиться, переложить с больной головы на здоровую и остаться при всём этом у власти.       Том удовлетворённо кивает. Его взгляд скользит по лицам, ловя каждую реакцию.       — Откуда бы он ни пришёл, как бы его ни звали, никто не посмеет не принять его правила игры, — со скукой прислоняется к окну, упираясь подбородком о руку. — Тем более, если они думают, что правила будут глупыми желаниями молоденького простака, — он снова опускает взгляд на фото, где мужчина в облегающей мантии влетает в кадр и вскидывает руку в победном жесте.       — А Слагхорн? Он что-нибудь говорил? — пододвигается ближе Орион, его интерес теперь стал искренним.       — Что может сказать учитель провинциальной школы? — хмыкает Малфой, не отрываясь от чтения, но уже давно лишь бессмысленно водил взглядом по строкам. — Лишь то, что узнал об этом ещё прошлым вечером от своего бывшего ученика-репортёра и ему прислали фото одним из первых, ради возможности опознать героя. И судя по его опухшей моржовой роже, он уже тогда поспешил отпраздновать победу «света».       — Ну-ну, Абраксас, — нежно журит Риддл. — Кое-что Слагхорн всё же сказал. Нас ждёт сюрприз, к которому он лично приложил руку. Наш Слагги был ужасно этим горд. А чем ему гордиться, кроме своих известных учеников и никому ненужных зелий от осиновых жуков?       — Ты думаешь, он смог уговорить этого героя прийти на вечеринку Слагги Клуба? — раскрывает глаза Нотт, и по купе проносится вздох общего любопытства.       — Доподлинно станет известно сегодня на пиру, — закатывает глаза Лейстрейндж. — Я же думаю, что Слагги просто нашёл замену дряхлой Вилкост из знакомых авроров, и мы сможем со всей признательностью отправить её в лучший путь. Лишь благодаря ей нынешнее поколение мракоборцев ни на что неспособно. Если бы не Том…       — Тшш, — расслабленно, но властно останавливает его Риддл, прикладывая длинный палец к идеально сложенным губам.       Этот жест приковывает к поднятым уголкам взгляды Розье и Нотта.       — Прости. Просто это кровавая правда, — смущённо откидывается на сиденье Лейстрейндж.       — Мы все очень обязаны Тому, — кивает Друэлла Риддлу, и в её тоне звучит подобострастная нота. — С этим никто не спорит, — приближается к остальным она, — но вопрос в другом. Все уже оценили недееспособность авроров всего мира противостоять одному человеку с отобранными людьми. Вся магическая Европа сообщество надеялась на кого? На либерального наивного деда с ментальными проблемами из ветхой школы. И в этом вряд ли заслуга старушки Вилкост. Вся система — вот, что устарело. А рыба, как водится, гниёт с головы. Наши древние чистокровки объедаются и лениво создают никому не нужные законы, а грязнокровки, которым наши отцы сами отдали бразды, как слугам, ведут эту страну к краху! И только гоблины наживаются на всём этом, продавая оружие своей работы и переводя галлеоны, падающие в цене, в золото. Знаете же поговорку, «когда гоблин смеётся, волшебник плачет».       — Для пущей картины только эльфов с палочками не хватает, — скалится в отвращении Вальбурга.       — А как мы все знаем, законы писаны победителями, — сжимает губы в тонкую белую ниточку Малфой, не поднимая головы. — Мы боялись восхождения к власти Дамблдора. А теперь, даже без него, последует ужесточение законов о тёмной магии от не желающего нового Тёмного Лорда Министерства с развязанными руками и вновь обращённым взором на внутреннюю политику, — кивает он. — Они же теперь не успокоятся! Будут вершить судьбы от лица этого холённого, но политически бессильного победителя. Как же. Тёмный Лорд ведь навёл такой шум, что теперь любая тёмная магия будет приравнена к преступлению. А коли внешние проблемы закрыты, они займутся выдумыванием внутренних нравственных.       — В Америке уже давно смешивают с грязью исконные ацтекские ритуалы, — цыкает Эйвери. — Будто у них есть право судить общество, совершенно отличное от них.       — Что взять с тех, кто учится в Ильверморни, — с силой и треском расправляет свою газету Малфой.       Том усмехается про себя, когда разговор набирает новый оборот, сменяя тему на старую добрую революцию, которую он взрастил в их юношеских, отравленных вдохновлённым максимализмом и присущими чистокровным амбициями, умах. Теперь ему даже не нужно заводить их — они сами готовы до хрипоты и скрежета в зубах спорить о неполноценности мира и жаждать, чтобы их ярость направили, облекли в отточенный клинок и ударили.       Его миленькие маленькие рыцари, плюющиеся ядом, как настоящие змейки. Ленивые, избалованные, но до ужаса крикливые и травмированные своими собственными семьями, жаждущие разрушать ради того, чтобы почувствовать силу.       Эта группка по интересам намного состоятельнее, чем весь Слагги Клаб за все годы вместе взятый.       Его взгляд снова падает на множество колдографий Неизвестного Героя. Том Риддл погружается в размышления, оценивая новую фигуру на доске и прикидывая, в союзники или пешки её лучше обратить.