Вальпургиева ночь

      Он понял, кого ему не хватает, ещё когда впервые увидел те волшебные снимки, которые Слизнорт тайком показывал в своём купе клубу «Слизняк» — избранным ученикам, достойным его внимания. Конечно, магический мир уже гудел от утренних выпусков «Пророка», но лишь сейчас Том Риддл смог по-настоящему разглядеть этого яркого, могущественного волшебника.       «Великолепный» — вот единственное слово, которое пришло ему на ум. И Риддл его захотел. С таким живым символом, с таким идеальным орудием он и его последователи смогли бы завоевать Британию одним изящным движением руки.       Но дотянуться до него было невозможно. Этот маг был где-то на континенте, лишь миф, сотканный из газетной шумихи и отблеска славы. Том даже не помышлял его разыскивать — слишком накладно и бессмысленно. Но ни один человек, ни один взрослый или преподаватель, — ни некогда сильная Вилкост, ни имеющий связи Слагхорном, ни слабохарактерный не видящий дальше собственного носа Спенсор-Мун, ни (на крайний случай) могущественный, принципиальный, категоричным и как первопричина закомплексованным Дамблдором — не привлекал Тома по-настоящему. У всех были изъяны, даже у разбередившего умы возмущённых систематическими проблемами поколений Гриндевальда.       Нет, в свои ряды он жаждал заполучить именно этого героя, с только что свалившейся на него славой, незапятнанным прошлым, которого попросту не существовало, с ослепительной улыбкой и живым взглядом, притягивающим всеобщее внимание, с бескомпромиссной фигурой, боевым опытом и той хитростью, что позволила в одночасье превратить никому не известного парнишку в персону мирового масштаба.       И ведь надо же было как-то умудриться, не имея ничего за спиной заставить Гриндевальда сразиться на оговорённой публичной дуэли. Это один из животрепещущих вопросов для Риддла.       Но Том не ставил перед собой недостижимых и чрезмерно затратных целей, особенно если результат был сопряжён с непомерным риском. Сначала этого мага нужно было найти, а потом — обрабатывать неизвестно сколько времени. К тому же он мог оказаться всего лишь раскрученной газетами пустышкой, разочаровывающей иллюзией или, что хуже, — либеральным ленивым моралистом, верящим в сказки о всеобщем равенстве.       Однако Том привык выжидать и наблюдать. Многое само падало в руки, если обладать достаточным терпением.       И вот снова судьба улыбается ему этими медными губами и изумрудными глазами.       — Прошу поприветствовать вашего нового преподавателя практического курса Защиты от Тёмных искусств! — взволнованно воскликнул директор Диппет, указывая на дверь у преподавательского стола.       Там, непринуждённо прислонившись к косяку, стоял Он. Незнакомец обвёл зал дружелюбным взглядом и ослепительно улыбнулся, выходя в центр. Слаггхорн так резко подскакивает с места, что чуть не опрокидывает стол и пару чужих наполненных бокалов, но всё же, подхватив своё брюшко, подбежал к герою, обнял его и принялся хлопать по спине, с энтузиазмом пожимая руку и тряся ею на глазах у всех, давая всем понять, кому они обязаны появлением столь высокого гостя.       — Кажется, теперь я знаю, с кем наш профессор отмечал победу, — ошарашено бормочет Малфой, но его слова тонут в громе аплодисментов и общем ажиотаже.       Те, кто ещё не успел прознать, кого пригласили в школу, заинтересованно перешёптывались, поднимая уровень шума до привычного для Тома сигнала тревоги.       — Ты опять не зришь в корень, — наклоняется к уху Малфоя Риддл, нехотя присоединяясь к аплодисментам. — Если мне не изменяет слух, его так и не представили по имени.       Малфой переводит шокированное лицо с помоста на Тома.       — Драккл меня раздери, — беззвучно шепчет он одними губами, не смея нарушить аристократическое спокойствие, в то время как смущённого и улыбающегося героя под руку подводили к преподавательскому столу, усаживая рядом с трясущейся от волнения профессором Викторией и восторженно жестикулирующим Слизнортом. — Они что, взяли на работу с детьми человека, о котором никто ничего не знает?       Том удовлетворённо кивает.       Незнакомец пожимал руки всем, до кого мог дотянуться, а точнее — всем, кто мог дотянуться до него. Вокруг собралась возбуждённая толпа преподавателей и приехавших на праздник родителей, спешивших поздравить с победой, из-за чего некоторые студенты обиженно надулись, желая точно так же облепить национальное достояние. Лишь за отдельным столом, в тени, юный Хагрид, уже отчисленный, но оставленный Дамблдором на должности лесничего и помощника Сильвантуса Кетлберна и Гербета Бири, ничего не понимая, озирался по сторонам. Он явно не следил за новостями.       — Что ж, теперь мы хотя бы знаем, в какой стране скоро сместят Министра магии, — язвительно усмехается Лейстрейндж.       — Это же чистейшее безумие, — выдыхает Долохов. — Он мог получить всё, что пожелает, а выбрал преподавание в этой прогнившей школе для пубертатных подростков? Будь он последним повеcой, не выглядел бы столь жалко.       — А может, он собирается заняться здесь благотворительностью? — с намёком наклоняется Розье. — Я бы не отказался посетить его личный Олимп.       — Паскаль, — брезгливо морщится Друэлла, — избавь меня от своего плотского юмора. За лето его поведение стало просто невыносимым! — бросает она это больше в сторону подруг, чем брата, а тот корчит гримасу Эйвери и Лейстрейнжду, передразнивая сестру.       Любопытство и жадность Тома вспыхивают с новой силой. Маг-загадка превращается из призрачной возможности в чётко очерченную цель, о чём он и объявляет на вечернем собрании в гостиной Слизерина. Однако не все встретили идею завербовать взрослого, состоявшегося волшебника, да ещё и не доказавшего свою лояльность, с энтузиазмом.       — И зачем он нам? Разве что для завоевания сердец домохозяек, зачитывающихся «Ведьмовестником» с его фотографиями на первых полосах, — фыркает Розье.       — Паскаль, твой разум как раз и замутнён, если ты способен думать лишь о его улыбке, — осаждает его Друэлла, давая понять, что поддержит любое решение Тома, даже если это будет желание побегать по Хогвартсу голышом.       — Это идеальная инвестиция, — кивает Лукреция, спасая от объяснений самого Тома. — Национальный герой, у всех на устах, чистый лист, способный донести до широкой публики любую идею, наш новый подход! Это гениальный ход! Лишь он один может критиковать правительства едва ли не всех стран, не опасаясь последствий!       — Не слишком ли это рискованно? Как мы сможем его заполучить? Он уже сложившаяся личность, с собственными принципами. Раз он сражался с Гриндевальдом, не значит ли это, что он придерживается левых взглядов? — спрашивает Орион, вспоминая их обычную тактику вербовки юных и податливых.       — Если ты не заметил, он всё ещё очень молод. А если ты не способен продать свою идею, тебе нечего делать в Слизерине, — фыркнула Вальбурга, убирая за плечо прядь вьющихся чёрных волос, выпадающих водопадом из причёски, и имея виды на своего жениха.       — Мы абсолютно ничего о нём не знаем, — пытается быть голосом разума Малфой. — Даже то, что он так удачно, буквально на следующий день после победы, оказался в Хогвартсе, должно настораживать.       — Я же считаю, что нам давно пора сделать более существенный шаг вперёд, — громогласно перебивает его Лейстрейндж. — В конце года мы выпустимся, пора выходить за пределы школьных стен. А кто, как не национальный герой, откроет нам двери в высшие круги? Его ждут на каждом званом ужине, полагаю, даже за закрытыми дверями, где сильнейшие мира сего, возможно, даже поддерживали войну и Гриндевальда, — Лейстрейндж жестом останавливает начавшийся шёпот и продолжает чётким речитативом, — и скорее всего, это были правые. Если не мы обработаем его сейчас, это сделают они. Нам невероятно повезло, что он оказался здесь, в этой теплице, в шаговой доступности. Только представьте, сколько умов он сможет обратить к нашей политике после нашего ухода.       — И только подумайте, сколько заклинаний он должен знать! — восклицает Лукреция, поднимаясь и перекрикивая общий гомон. — Он великолепно обучен и может передать эти знания нам!       — Магической силой он явно не обделён, — кивает Эйвери, скрестив руки на груди и откинувшись на балансирующем на задних ножках стуле. Его редкий генотип позволяет ему чувствовать ауру даже волшебных предметов. — От грязнокровок такого не ощутить. Он явно из древнего рода, чья кровь веками копила магию.       Нотт испуганно ежится, оставляя на столе перевёрнутую карту и косясь на улыбающегося, но бездействующего Риддла.       — Да, хватит топтаться на месте. Мы должны попытаться. План скорректируем по ходу дела, — пожимает плечами Долохов. — Вдруг он и не стоит таких усилий, а вы уже устроили испуг.       — Диспут, Антонин, — поправляет Друэлла, закатывая глаза, а он театрально закрывает ухо от высокого голоса.       — Верно, нужно присмотреться к этому герою повнимательнее, — высокомерно кивает Орион.       Риддл прикрывает глаза, как объевшийся сметаны кот.       — Том? — неуверенно обращается к нему Нотт.       — Да, с него нельзя спускать глаз, пока мы собираем информацию. Он становится нашей целью, о чём я вам и сказал. Надеюсь, вы не подумали, что я собираюсь посвящать в тайны нашего сообщества первого попавшегося волшебника с улицы. Мы должны изучить мистера Икс. На этом всё. Что ж, поздравляю каждого с началом учебного года и желаю всем блестяще сдать экзамены. Завтра первый школьный день, поэтому советую вам хорошенько выспаться и набраться сил. Впереди нас ждёт насыщенная событиями неделя. Приятных снов, — он поднимается, окидывая собравшихся пронизывающим взглядом. — Вальпургиева ночь официально спускается на Хогвартс.       Эйвери и Лейстрейндж переглядываются, и по их лицам змеятся кровожадные ухмылки. Эти слова означали лишь одно — Том отпускал поводки.       Никто никогда не знал, сколько продлится Ночь и когда она начнётся, будет ли она лишь раз в году или Том решит их побаловать. Существует лишь одно незыблемое правило и величайшая награда — Том знает обо всём и стирает воспоминания о всех последствиях Ночи, что превращает её в настоящий адский карнавал и вакханалию безнаказанности.       Именно в одну из таких Ночей два года назад и погибла Миртл Уоррен. И после этого его рыцари лишь распоясались сильнее.       Многие из них были предсказуемы. Розье трахались, Эйвери и Лейстрейндж испытывали новые проклятия на тех, кто слабее. Долохов был взрывоопасен. Лукреция пыталась собрать компромат на всех и вся. Малфой курил и напивался в стельку в укромных уголках замка. Блэки проводили тёмные ритуалы. Кто-то повторялся, кто-то выдумывал нечто совершенно новое, словно отмечая галочками пункты из своего списка желаний. Кто-то был Ноттом — тихо сидел в стороне, не делая ничего предосудительного.       Лишь Том всегда оставался собранным и трезвым, с ясным, не знавшим сна разумом, наблюдая за всеми грязными секретами, подтирая следы преступлений и сметая доказательства дней Содома. Но даже собранный компромат он никогда не использовал, предпочитая копить его. Впрочем, примени он его — лишь самые искусные легилименты смогли бы восстановить стёртые воспоминания и докопаться до правды. А проникновение в разум, способное привести к непоправимым повреждениям психики, никогда не позволили бы совершить над чистокровными без неопровержимых доказательств вины, которые Том тщательнейшим образом уничтожал, ибо тень пала бы в первую очередь — благодаря Старику — на него.       На того, кто потворствовал бесчинствам и стирал их последствия.       Но для Тома в этом был и очевидный стратегический плюс. Никто не знал, как именно он влиял на сознание своих последователей в эти Ночи, какие тайны выпытывал под круцио. Он получал безоговорочное подчинение, власть и обладание. Он получал безоговорочную власть и тотальный контроль. В такую Ночь он явился им как наследник Салазара Слизерина в своей Тайной комнате, пока они ползали на коленях по залитым водой плитам со слезами благоговения на глазах. И в эту Ночь он любыми способами докопается до истины об этом Герое, чтобы оставить её лишь себе.