На сломанных крыльях

      Тишина в квартире Хуа Чена была окутана густой тишиной, лишенная звука. Это был густой, тяжёлый, словно дым, туман, сплетённый из невыносимой боли, утраты и яда собственных мыслей, которые, словно полчище жутких тараканов, разбегались в душе, заполняя всё вокруг и отравляя душу. Холод давно уже пропитал не только глухие стены, но и душу мужчины. Он сидел у тёмного окна, которое было завешано полупрозрачными шторами. В недавно купленном инвалидном кресле было намного комфортнее, чем в том, больничном. Сидение было мягким, но в то же время гладким и не скользящим, а спинка была сделана анатомически правильно, так, чтобы при долгом нахождении в нём спина не затекала, принося ещё большие боли, чем имелись. Он молча наблюдал, как снег медленно и, словно под чью-то тихую колыбель, хоронит город под своей белоснежной гладью. Аккуратные и пушистые снежинки иногда бились в окно, словно пытаясь с ним заговорить, но после безуспешных попыток быстро отлетали вниз, стремясь накрыть весь город снежной пеленой.       Когда-то и он летал по льду легче этих снежинок, словно он был рождён для покорения льда. Он взлетел выше всех звёзд, он был королём своего ледяного мира. Несмотря на его… кислый и острый характер, его талант и точное техническое исполнение были неоспоримы. Теперь же бывший король был прикован к земле, к этому чёртовому креслу, к бесконечному потоку бушующих мыслей и боли, к собственной беспомощности. Лёд под ногами миллионов проходящих по нему людей – теперь его единственная связь с тем элементом прошлой жизни, где он когда-то был вознесённым богом. В конце концов, есть что-то удушающее в том, чтобы быть лучшим. Теперь лёд был для него недоступен, как и всё остальное в жизни. Физическая боль в спине была лишь фоном для душевного смятения, загнанного глубоко внутри. Он больше не сокрушался, не кричал навзрыд и не крушил всё вокруг себя как в первые дни осознания своей полной беспомощности. Он просто смирился с потерей. А ведь он потерял всё: лёд, лёгкость движений, уважение и любовь поклонников, в конце концов… себя. Или, возможно, понял, что у него никогда этого не было.       Противный дверной звонок нарушил уже излюбленную мёртвую тишину, прозвучав как оскорбление его гордого одиночества. Хуа Чэн стиснул зубы и издал сдавленный, раздражённый вздох. Ещё один назойливый луч света, пытающийся пробиться сквозь его темноту. Очередной «помощник», никто другой бы не пришёл к нему, ведь незачем. Очередной социальный работник, который будет смотреть на него с нескрываемой жалостью (особенно если узнает в нем бывшего «кровавого дождя»), а после сбежит сверкая пятками плакаться работодателю в этот же день, не выдержав дурной нрав Хуа Чена, который стал ещё хуже после травмы.       С неохотой мужчина собрал все свои силы в кулак и сказал:       – Войдите, – его голос был низким, хрипловатым от долгого неиспользования.– Ключ под ковриком.       Дверь открылась совершенно беззвучно. Холодный воздух с лестничной клетки смешался с затхлым теплом квартиры и обыденным ощущением тишины.       – Добрый день, господин Хуа Чен, – мягко сказал кто-то за спиной. – Меня зовут Се Лянь. Я из социальной службы. Меня назначили помогать вам по просьбе вашего… как он выразился, друга. Буду очень рад вам помочь.        Неожиданно, что то заставило Хуа Чэна медленно повернуть голову, хоть тело и было налито словно свинцом. Перед ним стоял молодой человек. Чуть ниже его самого (если бы он мог стоять), в простой, но тёплой одежде кофейного цвета. Тёмные волосы, собранные в хвостик с помощью серебряного крабика-заколки, обрамляли лицо с необычайно добрыми и… внимательными глазами. Они смотрели не на инвалидное кресло, а сквозь него, пытаясь разглядеть того, кто внутри. От этого внутреннее раздражение немного утихло, но появилось странное ощущение в районе груди.       – Помогать? Хах, вы даже не удосужились меня уведомить о вашем приходе, – Хуа Чэн произнёс слово с лёгкой, ледяной усмешкой, едва тронувшей уголки губ. Его взгляд медленно скользнул по фигуре Се Ляня. – И в чём будет заключаться ваша помощь, господин Се? В том, чтобы напомнить мне, что я больше не могу завязать шнурки? Или чтобы лишний раз объяснить мне очевидное? А, а может, научите ходить в подгузник и будете помогать вытирать мне зад? Поверьте, этому я уже научился за время, проведённое в больнице, – каждое слово звучало словно отточенное лезвием.       Мужчина слегка замялся на месте.Лёгкая тень печали мелькнула в его глазах, а после сменилась понимающей улыбкой.       – Мой начальник должен был выслать вам два письма на электронную почту и позвонить вчера… возможно, ваш телефон был недоступен. А моя помощь будет состоять в том, чтобы облегчить вашу повседневную жизнь, – ответил он так же тихо. – Уборка, покупка продуктов и лекарств, помощь с необходимыми процедурами, если вы разрешите. Чтобы вы могли сосредоточиться на... других вещах. На себе, – он сделал едва заметную паузу. – Жалости здесь нет. Только необходимость и уважение к тому, через что вы проходите. А что касается… физиологических потребностей, – он произнёс это без тени смущения, – я обучен этому и готов помочь, если вам это потребуется.       – Ещё чего захотел. Ох, и ты сказал «уважение»? – сухо усмехнулся хуа Чен поворачиваясь к окну. – Забавное слово для того, кто видит лишь беспомощность и отребье в инвалидной коляске, – мужчина ненадолго затих, после чего продолжил: – Делайте что должны. Мне абсолютно всё равно. Только не шумите и не трогайте мои вещи без спроса. Особенно это, – он кивнул в сторону хрустальной фигурки лебедя, единственного напоминания о прошлом на пустой полке.       – Понимаю, – просто сказал Се Лянь. – Тогда, если вы не возражаете, я начну с кухни.       Получив в ответ лишь напряжённую тишину, разбавленную мерным тиканьем настенных часов, Се Лянь мягко кивнул и направился в предполагаемом направлении кухни и его шаги затихли в глубине квартиры.       Хуа Чэн застыл у окна, вновь пытаясь утонуть в знакомом пейзаже за стеклом, но, как назло, теперь это плохо удавалось. Его слух, обострённый месяцем вынужденного затворничества, улавливал каждый звук, доносящийся с кухни. Слышался тихий шум воды, мягкие шаги, шелест пакетов. Эти звуки странным образом вплетались в тишину, делая её менее гнетущей, более… живой. Это бесило.       Прошло примерно полчаса. Се Лянь вышел из кухни с большим мусорным пакетом в руках. Он двигался к выходу, чтобы выбросить его, но вдруг замедлил шаг. Его взгляд скользнул по содержимому пакета, который он нёс. Сквозь полупрозрачный пластик угадывались не только обёртки и упаковки от полуфабрикатов, но и что-то иное — холодный, отражённый свет, неестественные угловатые формы с золотым отливом.       Он остановился посреди гостиной, поставил пакет на пол и, не говоря ни слова, аккуратно развязал его. Хуа Чэн, чувствуя движение за спиной, сжал подлокотники кресла, но не обернулся.       Се Лянь замер на мгновение, словно решая, приоткрыть ли эту завесу тайны? Но в конце концов заглянул внутрь. Затем он медленно, с какой-то почти священной осторожностью, погрузил руку в пакет. Раздался тихий, но отчетливый звон металла о металл.       Первой он вынул небольшую бронзовую медаль на потускневшей алой атласной ленте. Затем — еще одну, серебряную, с отломившимся краем. Потом еще и еще… — целую горсть. Они высыпались на его ладонь, холодные, тяжелые, безжизненные. И последним — большой, сверкающий даже в полумраке комнаты золотой диск на широкой алой ленте. «Кубок Мира». Верхушка кубка была заметно погнута, будто по ней ударили с силой. В пакете оставались еще более мелкие награды, но его взгляд был буквально заворожен кубком.       Се Лянь не поднимал глаз на Хуа Чэна. Он просто молча смотрел на груду металла в своих руках, на эти символы триумфа, славы, выброшенные, как костяные объедки. На его лице не было ни капли осуждения или пафосной жалости. Только глубокая, бездонная печаль. Та печаль, что возникает при виде оскверненного храма или срубленного векового дерева.       Тишина в комнате сгустилась, стала плотной, как смола.       Звон не мог остаться незамеченным. Хуа Чэн резко, со скрипом повернул кресло. Его глаза, черные и пустые, устремились на фигуру Се Ляня, на его руки, полные его собственного «позора». По лицу мужчины пробежала судорога, смешанная с отвращением.       — Нашел сокровища? — его голос прозвучал хрипло и ядовито. — Бери, если нравится. На металлолом сдашь, на пару пачек лапши хватит. Или выставь на e-bay. Все равно это просто бесполезный кусок железа.       Се Лянь медленно поднял на него взгляд. Его пальцы не сжали медали, а лишь мягко прикоснулись к погнутой золотой поверхности. Мягко, бережно, словно заботясь о живом существе.       — Они прекрасны, — тихо, почти задумчиво произнес он, и это прозвучало не как констатация факта, а как самое горькое сожаление. — Но такие холодные... А ведь должны быть теплыми. От дыхания. От рук, что их поднимали...       Это замечание, такое простое и такое пронзительное, достигло цели, куда не добирались ни слова жалости, ни попытки утешения. Оно не о наградах. Оно о живом человеке, который их заслужил.       Хуа Чэн содрогнулся, будто его хлестнули по лицу. Вся его ярость, все саркастичные защитные механизмы дали сбой на секунду. Он открыл рот, чтобы изрыгнуть новую порцию яда, но слова застряли в горле комом.       Се Лянь не стал ждать ответа. Он так же осторожно, одну за другой, вернул медали в пакет, отдельный пакет. Но золотой кубок, тот самый, с погнутой верхушкой, он не выбросил обратно. Молодой человек выпрямился, подошел к пустой полке и поставил исковерканный трофей рядом с хрустальным лебедем. Два символа. Один — чистый, идеальный, застывший. Другой — поврежденный, но настоящий, выстраданный потом и кровью.       — Мусор я вынесу позже, — абсолютно спокойным, ровным тоном сказал Се Лянь, как будто только что обсуждал погоду. И с тем же невозмутимым видом направился обратно на кухню.       Хуа Чэн остался один, не в силах оторвать взгляд от полки. От этого дурацкого, уродливого теперь соседства. Его грудь болезненно сжалась. Впервые за долгий месяц в его душевном оцепенении возникла не ярость, а нечто иное — жгучее, невыносимое чувство стыда. Не за то, что он бросил награды, а за то, что кто-то посторонний увидел, насколько ему было больно их ломать. Насколько он был жалок и слаб. От этого осознания отвращение к самому себе резко вынырнуло из самых тайных уголков его души и накрыло огромной волной. Нет, он не был готов взглянуть на себя, на такого себя. Он был чертовски слаб.