2 die 4

Сириус Я не вернулся в свою комнату. Не мог. Пэни была там. А я — нет. Это было трусостью, и я знал это. Оставить её вот так, без ответов, без объяснений. Я сказал только то, что должен был — общие слова. Без деталей. Без правды. А она заслуживала правду. Заслуживала всё, но я боялся. Боялся снова прикоснуться, снова забрать её магию. Боялся, что если она узнает, как это проклятие попало ко мне, она увидит меня таким, каким я сам себя ненавижу. Я ушёл. На ту сторону Чёрного озера, туда, где никто не ходил. Где вода была чёрной даже днём, а воздух — тише, чем мысли. Я лежал в траве, в образе пса, неподвижный, как камень. Небо надо мной было серым, но не грозовым. Просто усталым. Я сидел там долго. Сколько — не знаю. Солнце опустилось, ветер усилился, но я не двигался. Только хвост иногда дёргался, когда внутри поднималась тревога. Я думал о ней. О том, как она проснулась и улыбнулась. О том, как попросила кофе — как будто всё нормально. О том, как смотрела на меня, ероша волосы. И вдруг — порыв ветра. Резкий, как щелчок. В нём — крик. Пронзительный, хищный, как вызов. Я вздрогнул, поднял глаза. Над озером, стремительно, как заклинание, пронёсся сокол. Рыжевато-серый, с тёмными полосами на крыльях, он сделал круг — быстрый, точный, как выстрел. Пикировал вниз, почти касаясь воды, и исчез за деревьями. А через мгновение — шаги. Уверенные, быстрые, как будто кто-то шёл не искать, а забирать. Пенелопа вышла из-за кустов, волосы растрёпаны ветром, сапоги в пыли, взгляд — как у охотника, который нашёл цель. — Ты серьёзно? — сказала она, возмущённо изогнув бровь. — Я искала тебя по всей территории школы. Даже в теплицах. В теплицах, Сириус. – она выделила эти слова, поморщившись. – Там, где пахнет мокрой землёй и жабами. Я не ответил. Пёс — не умеет оправдываться. — Ты думаешь, это конец? — она присела рядом, небрежно, не боясь испачкать брюки. — Это просто ухаб на пути. Мы его объедем. Или перепрыгнем. Или закопаем. Но… Я медленно вернулся в человеческий облик. Смотрел на неё, не зная, что сказать. А лучше бы знал, потому что следующие слова выбили из меня всё живое, похлеще того, что судя по всему, оказалось проклятьем. — Если ты хочешь, я тебя отпущу. — она обняла колени и положила голову так, чтобы не смотреть на меня. — Если думаешь, что так будет лучше… — она осеклась. Я ощущал фантомный ком в горле. — Просто знай, что случившееся не заставит меня от тебя отвернуться. И… мне совсем не страшно. Я не стала чувствовать по-другому. Но если ты да, то я сделаю, как ты скажешь. В конце концов, мы ничего друг другу не обещали… Она беззвучно плакала, говоря это. И не было в мире человека, который бы сейчас ненавидел меня больше, чем я сам. — Я не дам тебе уйти. — выдохнул я, глядя на её изящный профиль. — Я только тебя нашёл, Пенелопа. Но… — она вздрогнула в момент моей паузы. — Снейп прав. Мне нельзя к тебе приближаться. На кону стоит твоя жизнь. Что если..? – я не смог произнести окончание этого вопроса. – Я ведь это не контролирую. Она повернулась ко мне, моментально совладав с собой, словно плакать было против её природы. — Выхода нет только из гроба, Блэк, и раз уж мы ещё не там, то мы выберемся. — она протянула мне тонкую руку, но я не взял её. — Северус и мне дал стабилизатор. И Римусу тоже. Пока мы его принимаем всё более или менее стабильно. — постаралась успокоить она и я осторожно принял её прохладную ладонь, положив себе на колени. — Выберемся. — повторил я за ней, глядя на сплетение наших пальцев. — Ты даже не спросишь? — О чём? — Как я получил эту метку. Тебе же интересно. — Интересно. Но если ты не хочешь говорить, я не хочу настаивать. — Мне было шестнадцать… Мне было шестнадцать. Впереди ещё два года обучения. И я ушёл из дома. Подальше от родителей, повёрнутых на чистоте крови. Подальше от постоянных разговорах о том, что я должен быть лучше, сильнее, быстрее. Подальше от тех, кто не давал мне быть собой. Я хотел доказать, что могу быть сильным — не по их правилам, а по своим. Тогда же Эйдана Морвеля позвали заменить профессора по защите от тёмных искусств, но никому из учеников не говорили, кто он на самом деле. Он был высоким — почти неестественно. Худым — как будто тело было лишь оболочкой для чего-то другого. Движения — плавные, но с хищной грацией. Голос — низкий, с хрипотцой, будто он смеётся даже когда молчит. Глаза — вот что цепляло. Серые, как пепел, но с искрой безумия. Не яркого, не кричащего. А тихого, ползучего. Такого, что ты не замечаешь, как начинаешь верить. Он носил длинный плащ, всегда чёрный, всегда без единой складки. На пальцах — кольца с символами, которые никто не мог расшифровать. А на шее — амулет, который, казалось, пульсировал в такт его словам. Его избегали. Его боялись. Но тех, кто мог выдержать его прямой взгляд — а я мог, — и тех, кто, по его мнению, мог стать больше, чем просто учеником он приглашал на дополнительные занятия. Один на один. И я пришёл. Морвель сказал, что нашёл способ запереть силу в теле. Сделать мага неуязвимым. Всего один знак — и ты будешь непобедим. Я, шестнадцатилетний, амбициозный, упрямый, с желанием насолить семье, конечно, согласился. Это звучало как вызов. Как шанс. Он начертил знак на моей груди. Сказал, что он должен резонировать с моей магией, что будет больно, но оно того стоит. Но ничего не произошло. Он пожал плечами, сказал, что эксперимент не удался. Что метка останется, но это — просто след. Ничего страшного. И я поверил. Потому что не было причин не верить. Я не чувствовал вообще ничего. Ни боли. Ни изменений. Ни силы. Спустя месяц наш преподаватель вернулся. Морвель — исчез. Спустя ещё месяц я забыл и о нём, и о метке. Знаки-татуировки на моём теле стали появляться уже тогда. Одним больше — одним меньше. — У меня не было поводов сомневаться, — сказал, возвращаясь из воспоминаний. — Шестнадцать лет — ничего. Но летом мы с Римусом повздорили с пьянчугами из кабаньей головы и в меня прилетело заклинание. Прямо в метку. — И ты не придал этому значения? — спросила Пенелопа, до сих пор молчавшая, позволяя мне говорить. Я и не заметил, что она уже забралась в мои объятия, а сам я уже перебираю её волосы пальцами. — Нет. До сегодняшнего дня я даже не задумывался о том, что моя редкая слабость, головная боль и прочие мелкие недомогания — это последствия повреждения. Эксперимент ведь не удался! — Морвель солгал. — Очевидно. — Интересно, чего он на самом деле хотел добиться… и добился-ли. — задумчиво проговорила девушка в моих рука. — Узнать не получится. Я кивнул, но неуверенно. — Ты ведь преподаёшь руны! Ты должен знать, что значат эти символы. Пенелопа сидела, чуть наклонившись вперёд, локти на коленях, взгляд — прямой, требовательный. Я кивнул, но неуверенно. Пальцы сжались в кулаки, потом разжались. — Некоторые, но остальные... Я знаю, что они не из школьной программы. Не из классических систем. Не из скандинавской, не из кельтской, не из шумерской. — Я отвёл взгляд, будто сам стыдился того, что не знаю больше. — Они… другие. — Ты их видел раньше? — она чуть прищурилась, всматриваясь в моё лицо, как будто искала трещину в броне. Я медленно выдохнул, провёл рукой по затылку. — Одну. Одну из них. В старом манускрипте, который я случайно нашёл в архиве, когда искал материалы для курса. – Я поднял глаза, встретился с её взглядом. — Она была вырезан на камне, рядом с описанием ритуала, который запрещено даже упоминать. — И ты не стал копать дальше? — она выпрямилась, голос стал чуть резче. Я пожал плечами, опустив глаза на свои ладони. — Я испугался. Тогда ещё не знал, что это связано со мной. Просто… почувствовал, что не стоит. — А теперь? — её голос стал тише, но твёрже. Она наклонилась ближе, и я почувствовал тепло её дыхания. Я медленно поднял руку и провёл пальцем по её запястью — лёгкое касание, как будто хотел стереть тревогу, которую сам же вызвал. — Теперь уже поздно бояться. — Я посмотрел на неё, и в её глазах не было осуждения — только ожидание. — Я хочу понять, что он сделал. И почему. — Тогда начнём с метки. — она резко поднялась, отряхнула колени, и посмотрела на меня сверху вниз. В её позе было всё: решимость, усталость, нежность, упрямство. Та самая решимость, которая всегда заставляла меня чувствовать себя чуть менее потерянным. — В библиотеке есть стол с лампой, которая не мигает. И я знаю, где лежит бумага, которую не жалко. — Ты уверена? — я встал, чуть медленнее, чем обычно, будто тело сопротивлялось движению. Она шагнула ближе, и её рука легла в мою — уверенно, без колебаний. — Я не уверена ни в чём, кроме одного: я не уйду. Ни от тебя, ни от этого. Я сжал её пальцы, чуть сильнее, чем нужно. Она не отдёрнула руку. — Пойдём, профессор. — сказала она, с лёгкой усмешкой, но голос дрогнул. — Настанет день, когда мы посмеёмся над всем этим. И я ей поверил. Видит Мэрлин, я еще никогда никому так не верил.