2 die 4

Сириус

Я сидел на подоконнике, смотрел на улицу, где маги проходили мимо лечебницы, вероятно, даже не зная, что я чуть не умер. Пэни спала. Мне едва удалось уговорить её прилечь хотя бы ненадолго, после того, как мы просидели в обнимку целуясь, не меньше двух часов, отвлекшись лишь на короткое письмо Римусу. Он оказался в моей палате через пятнадцать минут и, вообще-то принимал активное участие в том, чтобы заставить Пэни не спал. Мы были слишком заняты для того, чтобы обсуждать то, где я был и что делал, пока она охраняла моё недвижимое тело. Утренний свет позволил мне разглядеть то, как она похудела и осунулась. Как потускнел цвет лица. Как одежда теперь обрисовывает проступившие кости. В тумане был я, но складывалось впечатление, что последствия достались ей. — Неужели ты не мог заставить её хотя бы поесть? — шепотом спросил я Римуса. — Ты правда считаешь, что её можно заставить что-то сделать? — он хмыкнул. Я помотал головой в знак его правоты. — Рассказывай. — друг пихнул меня в бог. — Что рассказывать? Я помню, как Морвель схватил меня, помню как поплыл в бездну и твои слова о том, что ты сдержишь обещание. — я вздохнул, глядя на хрупкое тело Пэни на больничной койке. — А потом был туман, Лунатик. Бесконечный, плотный, сверху и снизу, справа и слева. Я просто шёл, пока не нашёл выход, чудом найдя верное направление. Я слышал ваши разговоры, прикосновения. Не сразу — но именно они были мои маяком. — И что, теперь ты просто… в порядке? — Римус окинул меня взглядом, словно ища на мне следы неизвестной болезни. Я пожал плечами. — В полном. Неужели никто даже не попытался меня вытащить? — я сощурился, а Римус отвернулся к окну, взглядом показывая, что мне стоит последовать его примеру. Он заговорил так тихо, что мне пришлось напрячь даже собачью часть своего слуха. — Мы не говорили Пенелопе, но… — Может..? — я обратился к нему ментально. — Я не умею блокировать спящих. — ответил он. — Так вот… мы с Северусом перерыли всю библиотеку Малфоя, весь отдел тайн, даже летали к шаману в Конго. Но ничто и никто не помогло нам хотя бы на шаг приблизится к пониманию того, что с тобой происходило. Мои глаза расширились с каждым сказанным им словом. — Снейп полетел ради меня в Конго? — Селин подала эту идею. — Лунатик лукаво улыбнулся. — О, так у них всё хорошо? — Ты даже не представляешь. — он рассмеялся в кулак, а я решил оставить эту тему на потом. Сейчас меня интересовало другое: — А что с Морвелем? Что произошло, когда я… отключился? — Я не застал того, как всё началось, но, когда я наконец смог вернуться в человеческий облик, Снейп уже передавал тебе свою силу. А Пэни… она превращала Морвеля в фарш. — теперь мои глаза чуть не выпали из орбит, я дёрнул бровью призывая продолжать. — Она откусила ему палец, исклевала всю шею и разодрала лицо когтями и клювом. Повредила его руны и это дало нам шанс. — я посмотрел на спящую девушку и не мог понять, откуда в этом хрупком создании взялось столько смелости и силы, а Римус продолжал. — Она не просто сражалась, Сириус. Она вырвала тебя обратно. Не магией. Не зельями. А яростью, любовью и чистым безумием. Я молчал. Смотрел на неё. На её лицо, которое я знал до каждой родинки. На её пальцы, которые сжимали край простыни, во сне. На её дыхание — ровное, но уставшее. — Она не ела. Не спала. Не уходила. — продолжал Римус. — Мы предлагали ей зелья, отдых, смену. Но она не выходила из твоей палаты больше, чем на пять минут. — Я знаю. — ответил я, погладив её по щеке и снова глянул на друга. — А с Эйданом что? Он в Азкабане? — Я отправила его к праотцам, милый. — сказала Пэни, не открывая глаз. — Ты его убила? — степень моего удивления едва-ли можно было измерить. Пэни раскрыла веки и посмотрела на меня со всей серьёзностью. — Я бы сделала это ещё раз, если бы выпала такая возможность.

***

Из Мунго я вышел вечером того же дня. Послав к чёрту Крейна, который уверял меня в том, что я, по какой-то причине, обязан остаться и позволить его людям исследовать меня. Этого я делать точно не собирался. На ближайшую неделю дел у меня привалило и без него. Римус сказал, что в школе меня пока не ждёт и уже дома, на Гриммо, я получил тому подтверждение в виде письма от Альбуса. Он сказал, что я могу вернуться тогда, когда почувствую, что готов. И Пенелопы это тоже касалось. Потом были письма из министерства, от коллегии рунологов, от коллег. Даже Люциус прислал корзину с фруктами и записку: «Ты упрям, Блэк. Это раздражает. Но ты жив — и это хорошо.» Прочитав все послания я понял вот что: во-первых, в ближайшее время меня будут исследовать с ног до головы, а во-вторых, что всё это не важно, пока Пенелопа сидит у меня на коленях, напротив камина и занимает свои руки тем, что заплетать кончики моих волос в нелепые косички. Мы оба решили, что вернёмся в Хогвартс не раньше, чем через две недели, потому что за всеми бюрократическими разборками, которые последовали за нашим… маленьким приключением, нам не хватит семи дней, чтобы насладиться друг другом. Я не хотел отходить от неё ни на шаг, а когда приходилось уйти в министерство, пусть всего на пару часов, безмерно скучал. Если бы кто-то сказал мне ещё пол года назад, что можно так сильно желать находиться рядом с человеком, днём и ночью, что руки начинают трястись, когда вы в разлуке, я бы не поверил. А теперь я смотрю на свои подрагивающие пальцы, пока двое из отдела Малфоя орудуют надо мной палочками, исследуя вдоль и поперёк меня и метку на моей груди, ставшую блёклой и серой. Мне хотелось поскорее вернуться домой и увидеть Пэни, которая ходила в моих футболках на голое тело и заливисто смеялась на моей кухне. Еле дождался момента, когда очередной лаборант сказал «на сегодня всё» и сорвался с места. Забежал ещё в пару мест. Это было важно. И наконец перешагнул порог Гриммо двенадцать — дома, который, вообще-то, давно не приносил мне радости. Ещё в коридоре ощутил сладкий запах, доносящийся с кухни и пошёл на него. — Ну, как прошло? — спросила Пэни, не отвлекаясь от своего занятия. Она склонилась над духовкой и тыкала спичкой в пирог, который, очевидно, и источал аромат, от которого слюна заполняла рот. Я подошёл к Пенелопе сзади, обнял за талию и поцеловал в плечо. — Тыкали в меня палочками, заставляли десятый раз всё пересказывать. Ничего интересного. — ответил я. Пенелопа развернулась в моих руках и коротко поцеловала меня. — А знаешь, что на самом деле интересно? — спросил я и она вопросительно изогнула бровь. — То, что ты так и не сказала ничего в ответ на мои слова о том, что я тебя люблю. Пэни опустила взгляд. — А разве есть сомнения? — она усмехнулась. У меня их, конечно, не было, но всё же… — Я люблю тебя, Сириус Блэк. — её рука скользнула по моей щеке, а газа встретились с моими. Я замер. — Люблю с первого взгляда… и я говорю не о той встречи в кабинете Римуса, а о том, когда впервые увидела тебя на метле на поле для квиддича, когда мне было одиннадцать. Ты многое сделал для того, чтобы я тебя разлюбила, но ещё больше сделал для того, чтобы я поняла, что буду любить тебя до последнего своего вздоха. Я, кажется, перестал видеть что-то, кроме её искреннего взгляда и не слышал ничего, кроме её подрагивающего голоса. Однако, мне было, что на это сказать. — Тогда… ты станешь моей женой, Пенелопа Вейн? Теперь настала её очередь замереть. Она медленно моргнула. Раз, другой. Она качнула головой, а у меня словно весь воздух вышибло из груди и это явно отразилось на моём лице, потому что Пэни поспешила объясниться. — Я не говорю «нет», Сириус. Но… мы вместе всего два месяца, один из которых ты пробыл в коме. Так что… может мы ещё немножко узнаем друг друга? Может тебе не понравятся мои пироги, или то, как я складываю одежду в шкафу? — она обняла себя руками, поверх моих рук. — Но будет уже слишком поздно, чтобы отмотать назад, если мы поженимся так скоро. А развод ты от меня получишь только с заключением о моей смерти. Так что тебе всю жизнь придётся терпеть пресные пироги и бардак в шкафу… Она закусила губу, явно боясь того, что я на это отвечу, но я, как ни странно, понимал, о чём она говорит. Я смотрел на неё. На её губы, которые дрожали. На её глаза, в которых была неуверенность, спрятанная за иронией. На её плечи, которые она пыталась держать прямо, но я видел — ей страшно. И я понял. Она не боится меня. Она боится себя. Боится, что я однажды проснусь и увижу в ней то, что она сама в себе не любит. Боится, что я передумаю. Что я скажу: «Знаешь, Пэни, ты не такая, как я думал.» Она уверена в своих чувствах. Но не уверена, что я смогу любить её полностью — с пирогами, с бардаком, с тем, как она иногда молчит, когда нужно говорить, и говорит, когда лучше бы молчать. И я… Я не злился. Я не расстроился. Я просто подумал: такую женщину стоит подождать. Как минимум по тому, что я когда-то стал причиной её неуверенности в себе. Как максимум, потому что любил её больше всего на свете. И если я хочу, чтобы она стала моей женой, я должен быть тем, кто не боится её сомнений. Я взял её за руку. Пальцы — тёплые, но напряжённые. Я поцеловал их. И сказал: — Хорошо. Я буду спрашивать столько раз, сколько потребуется, чтобы ты сказала «да». И каждый раз я буду надеяться, что ты скажешь это не потому, что я убедил тебя, а потому что ты поверила, что я не передумаю. Никогда. Она смотрела на меня. Молча. А потом — улыбнулась. Та самой улыбкой, из-за которой я однажды забыл, как дышать.