Better watch out

Бомгю сидел у костра, упрямо сжимая в руках длинный тонкий нож. Перед ним на камне лежала рыба — слизкая, холодная, противная на ощупь. Она казалась чужим телом, не предназначенным для того, чтобы его держали в руках. Серебристая чешуя поблёскивала в отблесках огня, будто насмехаясь, будто напоминая, что она ещё недавно дышала в воде и была частью живого мира, а теперь лежит здесь, безмолвная, под его неловкими пальцами. Ещё с детства он не понимал, как можно есть эту дрянь. Вся эта чешуя, мерзкий запах, который потом долго не выветривался ни с одежды, ни с кожи. Вспомнилось, как мать однажды настояла, чтобы он доел уху до конца. Сидел тогда над тарелкой, морщился, давился, пока глаза не начали слезиться. Рыба была для него наказанием, а не пищей. И сейчас он снова чувствовал то же самое — только гораздо острее, потому что теперь это был не каприз избалованного ребёнка, а единственный шанс хоть чем-то заполнить пустоту в животе. Нож шуршал, царапая слизкую поверхность. Чешуя отлетала мелкими блестящими кусочками, прилипала к пальцам и к ножу, забивалась под ногти. От этого мерзкого ощущения Бомгю передёрнуло. Ветерок тронул костёр, и дым ударил ему в лицо. Глаза заслезились, и он едва не уронил рыбу. Тихо чертыхнулся, скрипнул зубами, но продолжил. Надо. Просто надо. Хотя бы видимость еды, чтобы мозг перестал кричать о голоде. — Чёрт, — выдохнул он, отрывая голову рыбы слишком резко. Та с противным чавканьем сломалась в руках. Он скривился. Когда-то он говорил, что лучше будет голодать, чем есть рыбу. И вот — сидит и готовит её. Словно жизнь специально смеётся над его упрямством. Глаза начинали слипаться, усталость подбиралась к нему липкой паутиной. Смарт-часы на руке показывали почти одиннадцать, и он поймал себя на мысли: в городе он бы сейчас только садился за компьютер, начинал игру или листал что-то в телефоне. А здесь ночь давила иначе — глухо, настойчиво, будто толкала в сон. Пока он возился, мысли всё дальше уносили в прошлое — туда, где было тепло, шумно и безопасно. …Шум улиц за окном. Машины гудят, люди торопятся, пахнет свежей кукурузой с ларька на углу. Он сидит за компьютером, задернув шторы, и в комнате только свет экрана. На мониторе — мрачные коридоры, зомби, оружие. В наушниках голоса друзей: — Прикрой меня! — Быстрее, быстрее! — Лутаемся и уходим! Он смеётся, даже если проигрывает. Тогда всё казалось игрой. Что эти пиксельные чудища никогда не шагнут за пределы экрана. Они были где-то там, в чьей-то фантазии, и не имели к нему отношения. Иногда друзья спорили, кто бы как выжил, если бы «всё стало реальностью». Один говорил, что взял бы биту и сидел на крыше, выживал бы как мог. Другой утверждал, что смог бы скрываться месяцами в супермаркете. Сам Бомгю всегда шутил: «Я первый сдохну. Я даже бегать ненавижу». И все смеялись. И он тоже. А теперь… Он сидит с этой проклятой рыбой и понимает: в какой-то мере оказался прав. Он действительно слишком неприспособленный. Слишком ненавидящий всё, что требует усилий. Слишком неготовый. Мысль уколола, и он резко вернулся в реальность. Рыба уже потрескивала на костре. Он протянул руку, снял первый кусок, подул и попробовал. Сразу скривился. Горечь, кости, мерзкий привкус тины. Ещё и песок на зубах. Как будто специально, чтобы стало ещё отвратительнее. Желудок свело, и его почти вырвало. Он согнулся, кашляя, выплёвывая гадость, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Твою мать… — прохрипел он и швырнул обугленный кусок обратно в костёр. Огонь вспыхнул ярче, радостно сожрав мясо. Он смотрел, как рыба догорает, как пламя облизывает кости, как треск становится громче. Ещё один кусок полетел туда же, и ещё. Пусть костёр насытится. Пусть огонь жрёт, если он сам не может. Он сидел так долго, уставившись в пламя. Оно словно издевалось, показывая: все его усилия — ничто. Даже еду приготовить он не способен. Тишина стала навязчивой. Даже треск костра не заглушал её. Лес будто замер. И вдруг Бомгю понял: он уже видел это. Этот костёр, этот дым, даже то, как дерево слева скрипит под ветром. Дежавю накрыло волной, как ледяной душ. Он моргнул, огляделся — деревья, обрывок тумана между ними, пустота. Он точно где-то уже это видел. Слишком точно, чтобы быть случайностью. Сердце застучало быстрее. Где-то на границе зрения мелькнул силуэт. Чёрная тень на фоне серого леса. Человеческая фигура. Бомгю резко вскочил, готовый закричать. Но силуэт исчез. Он застыл, пытаясь вслушаться. Лес был слишком тихим. Слишком выжидающим. Воздух стал вязким, тяжёлым. Как перед грозой. Только вместо грома он ждал… чего-то другого. Ему стало холодно, несмотря на огонь рядом. Пальцы дрожали. Всё это было слишком похоже на сон. На кошмар, в котором реальность отходит на второй план.

***

Бомгю ещё долго просидел у костра, не решаясь встать. Запах стоял тяжёлый, приторно-горький, и от него во рту будто появлялся металлический привкус. Его желудок отказывался принимать такую пищу. Остатки всё ещё тлели, разламывались на угли, и запах впитывался в одежду, кожу и волосы. Именно он, наверное, и стал одной из причин, почему Чхве не мог сидеть спокойно. Он раздражал, давил, будто прилип к нему. Казалось, весь лес чувствует, что он здесь, и знает, чем он занимался. Бомгю поднялся, потянулся, и костёр чуть качнулся от его движений, разметав искры. Ночь была чёрная, вязкая, почти осязаемая. Лишь тусклая луна висела на небе, затянутая облаками, и редкие просветы позволяли ей выскользнуть и осветить землю серебристым холодом. Ночь в городе была живой. Здесь же она казалась мёртвой. И это сводило с ума. Силуэт, мелькнувший в лесу час назад, не выходил из головы. Незнакомец. Бомгю почти был уверен, что видел его: тень, шаг, движение. Может, это был сон, может, галлюцинация — но вдруг нет? Если там действительно кто-то есть… Может ли этот кто-то быть опасным.? Рука сама потянулась к пистолету. Холодный металл в темноте казался тяжелее, чем днём. Он проверил, удобно ли сидит в ладони, но магазин так и не выдернул. Не подумал, не захотел — а может, внутри была уверенность: патроны там есть, обязательно должны быть. Он ведь проверял днём. Да? Он глубоко вдохнул, затушил костёр, разбросав угли, и шагнул в лес. Тишина ударила сразу. Когда сидишь рядом с огнём, не замечаешь, насколько вокруг мёртво. Но стоило отойти от круга света — и ночь будто сомкнулась, плотная, вязкая, как тёмная ткань. Даже фонарик, казавшийся ярким, не мог полностью раздвинуть эти занавесы. Сначала казалось, что за каждым шагом кто-то наблюдает. Или что-то. Каждое движение ветки, каждый вздох листвы отзывался эхом в груди. Он остановился, прислушался — и услышал собственное сердце, гулкое, слишком громкое. — Эй… — пробормотал он вполголоса, сам не понимая, зачем. Лес проглотил его звук. Он шёл туда, где, как ему показалось, мелькнул силуэт. Шёл осторожно, но слишком шумно: ветки трещали под ногами, сухая хвоя хрустела. Лес жил своей жизнью, но чужой не было. Ни звуков животных, ни голосов, ни даже привычных звуков насекомых. Только лёгкий ветер и редкий шорох. Минут через двадцать он понял: никого нет. Никакого незнакомца. Никаких следов. Ни тропы, ни поломанной ветки, ничего. Тишина снова накрыла его, и пустота внутри стала только сильнее. Что теперь? Вернуться? — мысль сама мелькнула, но он сразу её оттолкнул. Спать он всё равно не сможет. В голове слишком много шума. Ночь давила на виски слишком сильно. Нужно было хотя бы чем-то занять себя. И тогда он заметил куст. Невысокий, раскидистый, с тёмными ягодами. Бомгю подошёл ближе, присмотрелся. Черника? Или что-то вроде того. Он протянул руку, сорвал одну. На пальцах остался липкий сок, в темноте казавшийся чёрным. Попробовал — кисло, терпко. Сразу нахлынуло воспоминание: как в детстве бабушка брала его с собой в деревню, они ходили в лес с маленьким ведёрком и собирали ягоды. Он тогда больше ел, чем клал в корзину, и бабушка смеялась: «Так мы до дома не донесём ничего». Сейчас это казалось другим миром. Абсолютно недостижимым. Там было безопасно. Там не существовало всего этого. Он начал шарить руками по кусту, собирая горсть ягод. Колючки царапали кожу, руки липли от сока. Но он всё равно продолжал. Просто чтобы что-то делать. Хоть какой-то смысл. Даже если смешной и бесполезный. Прошло ещё полчаса. Он углубился в лес дальше, чем хотел. Кустов стало больше, земля уходила под уклон, и ориентир потерялся. Он остановился. Прислушался. Ничего. Даже шума деревьев от ветра не было. — Я заблудился? — мысль пришла внезапно. Он шёл наугад. Сначала быстрее, потом медленнее. Всё время казалось, что он возвращается на одно и то же место: знакомый поваленный ствол, коряга, сухая ель. Он начинал злиться на самого себя. Хотел закричать, но сдержался — крик показался бы слишком опасным. Время растянулось. Он не смотрел на часы — боялся. Казалось, что ночь будет длиться вечно. Ноги начали уставать. Каждый шаг отдавался тупой болью в икроножных мышцах. Спина ныла. Глаза слипались, и каждый раз, когда он моргал, казалось, что падает в сон на ходу. Как же хотел вернуться в то время, когда он мог гулять всю ночь на пролёт не уставать, какая бы дорога ни была. Тогда всё было иначе. В городе ночи не пугали его — наоборот, они притягивали. Лето, редкие фонари, ровная брусчатка под ногами. Он мог идти часами, не думая ни о чём, слушая, как вдалеке урчит автобус или скрипят тормоза трамвая. Порой садился на скамейку у набережной и смотрел, как река отражает свет рекламы, мерцающий в воде, и не чувствовал тяжести в теле. Было ощущение, что впереди ещё сотни шагов, тысячи дорог — и все они только начинаются. Иногда он возвращался под утро, с липким привкусом дешёвого кофе на языке, с гулом машин где-то вдалеке, но с лёгкостью в ногах. Усталость тогда казалась сладкой — такой, после которой достаточно упасть на кровать, и мир сам растворится в тишине. Сейчас же каждый шаг давался как подвиг. Сухая трава путалась под ногами, кусты царапали руки. Ни фонарей, ни огней витрин, ни случайных прохожих, что могли бы отвлечь. Только лес, темнота и собственное тяжёлое дыхание. Он шёл всё дальше. Иногда ему чудились шаги позади. Иногда — дыхание сбоку. Но, оборачиваясь, он видел лишь лес. Пустой чёрный лес. Спустя несколько часов — он даже не заметил, как прошло время — небо стало чуть светлее. Сначала показалось, что это обман зрения, но потом в кронах деревьев действительно проступил слабый серебристый оттенок. Лес не стал безопаснее, но хотя бы потерял абсолютную тьму, которую фонарик пробивал лишь на метр вперёд. Он поднял голову. Между ветками проглянуло небо, на котором расползалась бледная полоска рассвета. Бомгю двинулся на вершину горы. Склон оказался круче, чем он ожидал. Ноги соскальзывали, но он цеплялся руками за корни, поднимался выше. Дыхание сбивалось, рот пересох, но он упорно лез. Казалось, если он доберётся до вершины, то сможет хотя бы вдохнуть полной грудью. Чхве как минимум знал, как от вершины добраться до своего лагеря. Наконец, Бомгю вышел на открытую площадку. Это был не столько пик горы, сколько высокий холм, размером примерно как четырёх-, пятиэтажное здание, с которого открывался вид на весь лес. Внизу он тянулся бесконечным морем — тёмным, с волнистыми верхушками деревьев. На горизонте медленно поднимался рассвет: розовый, оранжевый, с переливами в облаках. Он опустился на землю, сел, обхватив колени руками, и смотрел, как небо медленно загорается новыми красками. Сердце стучало быстро, но внутри было пусто. Розовые полосы расползались по облакам, смешивались с золотым и оранжевым. Внизу, в тёмном море леса, рассвет отражался лишь слабо: стволы деревьев оставались мрачными, тяжёлыми, будто тьма ещё держала их. В груди Бомгю было странное чувство. Он смотрел на красоту неба, но не мог ей радоваться. Усталость была слишком сильной. Ноги дрожали, пальцы были липкими от ягодного сока, спина болела. А внутри — только пустота и странное чувство дежавю. Он вспомнил, как когда-то просыпался в городе на рассвете. Тот рассвет был другим: сирена трамвая, шум автобуса под окнами, запах свежего хлеба из пекарни за углом. Тогда утро означало начало нового дня. Здесь же утро было продолжением ночного кошмара. Бомгю опустил голову, и волосы слиплись от пота. Ему хотелось лечь прямо на траву и закрыть глаза, но он понимал — уснёт, и всё. Больше не проснётся. Ветер поменялся. Сначала едва заметно, потом сильнее. Бомгю почувствовал, как его коснулся запах — не свежий утренний воздух, а что-то тяжёлое, горькое, с привкусом гари. Он нахмурился. Понадобилось несколько секунд, чтобы понять: это запах костра. Его костра. Запах рыбы, которую он готовил ночью. Сердце забилось быстрее. Если он чувствует это здесь, значит ветер уносит запах далеко. И если он уносит запах… то кто-то ещё мог его учуять. Треск. Бомгю дёрнулся, вскинул голову. Где-то внизу, в лесу между деревьев, что-то ломалось. Сухая ветка, тяжёлый шаг. Потом ещё. И ещё. Он сжал пистолет. Рука вспотела, пальцы скользили по металлу. Он направил оружие в сторону леса, чтобы быстро среагировать. Шаги становились всё ближе. Медленные, неуверенные, но тяжёлые. Как будто кто-то брёл наугад, спотыкаясь. Их было несколько. — Нет… — прошептал Бомгю, чувствуя, как холод пробегает по спине. Показались силуэты. Сначала расплывчатые, тёмные, а потом всё отчётливее. Два, три, пять. Он не успел сосчитать, потому что новые фигуры начали выходить следом. Их было слишком много. Зомби. Они шли медленно, но неуклонно, поднимаясь по склону. Утренний свет ложился на их лица, и Бомгю почувствовал, как желудок скрутило. Пустые глаза, обвисшая кожа, рваная одежда. И все они смотрели в его сторону. Да, они не могли видеть, но могли слышать и чуять. Бомгю быстро поднялся на ноги. «Патроны… я ведь даже не проверил магазин…» — мысль ударила по голове так сильно, что он едва не рассмеялся. Не время проверять, будь, что будет. Звуки приближались. Сухая трава трещала под их ногами, камни катились вниз. Они были всё ближе. И вдруг его накрыло. Это было то самое. Тот сон. Тот самый момент: он стоит на вершине, там где закончился лес, а дальше обрыв, из леса — орда, которая медленно и неотвратимо движется к нему. Только теперь он не спал. — Нет, нет, нет… — выдохнул он, сжимая пистолет. — Этого не может быть… Но всё было именно так. Каждый звук совпадал. Каждый силуэт. Даже утренний свет — такой же, как в том сне. Он сделал шаг назад, потом ещё один, но за спиной уже почти не было дороги. Только обрыв. Опасность всё ближе, вариантов все меньше. Их было около десятка. Они словно тянулись к нему, как если бы запах и шум вёл их прямо сюда. Губы пересохли, дыхание сбилось. — Если это повторяется… — пробормотал Бомгю, сам не веря словам. — Значит… исход тот же? Его голос тут же растворился в утреннем воздухе. Он не успел додумать мысль, как из леса раздался шум. Ветви треснули, и из чащи, будто вырванный оттуда силой, вывалился первый мертвец. Его одежда висела лохмотьями, кожа тусклая, серая, глаза — пустые, без намёка на жизнь. Зомби бросился вперёд, издав утробный рык, и у Бомгю внутри всё сжалось. Пальцы сами нашли спусковой крючок. Ослепляющий грохот разорвал тишину. Первый зомби рухнул, скосившись в сторону, и земля под ним дрогнула. Но пауза длилась лишь миг. Будто этот звук стал для остальных сигналом. Фигуры, которых было с десяток и которые до этого тащились вяло, вдруг словно ожили: шаг сменился стремительным бегом. Их тяжёлые тела рванули вперёд, гулко ударяя по земле. Камни летели из-под ног, трава ломалась, и каждый их рывок приближал конец. Бомгю сделал шаг назад, стиснув зубы. Сердце колотилось так громко, что заглушало всё. Он поднял пистолет, нажал на спуск. Щёлк. Ничего. — Нет… нет-нет-нет! — Бомгю дёрнул затвор, снова нажал. Щёлк. Опустошённый магазин. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Зомби были уже близко. Метра три. И в этот момент он увидел его. Из-за линии деревьев вырвался силуэт — стремительный, живой, не похожий на остальных. Незнакомец. Он бежал прямо на него. Бомгю осознал: сон нагнал его. Всё почти то же самое. Только вот свой последний патрон он спустил около трёх минут назад — значит, не всё как во сне. Значит, есть вероятность, что он не умрёт, ударившись о воду?.. Сейчас он это и узнает. Страх накрыл новой волной. Бомгю отшатнулся. Он уже подумал, что это ещё один из них, только быстрее и страшнее. В горле пересохло, ноги налились свинцом — он даже не успел поднять руки для защиты, когда тот уже оказался рядом. Незнакомец схватил его за руку — крепко, резко, как стальная ловушка. Сердце вырвалось в горло, дыхание сбилось. У него будто отобрать воздух. — Держись! — услышал он. Мир взорвался движением. Незнакомец потянул его вниз, в сторону обрыва. Всё произошло так быстро, что Бомгю не успел рассмотреть его ясно — лишь обрывки: широкие плечи, напряжённые руки. Тот был выше, немного крупнее, с тёмными спутанными волосами и разбитой губой, на бледной коже проступала грязь и кровь. В памяти остались только эти фрагменты и резкий, болезненный удар о воду. Сознание будто плыло, тонуло в темноте. Шум воды глох в ушах, сменялся чем-то далеким, чужим. Холод воды сбил дыхание, и время застыло — а затем исчезло вместе с ним.

***

Маленький мальчик сидит за столом в углу небольшой комнатушки. Он рисует. Острым карандашом выводит линии, аккуратно шурша по бумаге. Это его маленький мир, единственное место, где он может быть счастлив в свои девять лет. В комнате пахнет древесиной — старый шкаф, стол и полы пропитаны этим запахом. Часы на стене лениво отстукивают секунды, будто дразня его вечным ожиданием. Он рисует семью. Бумага белая, чистая, а на ней появляются кривоватые линии. Себя он рисует улыбающимся — так сильно, что щёки на рисунке округляются почти до ушей. Маму он рисует в зелёном платье: оно запомнилось в редкий день, когда она пришла с работы в хорошем настроении и даже приготовила сладкий пирог. Папу он рисует с прямой спиной, словно тот всегда сидит так — как в реальности, за столом, когда читает газету. На бумаге у них выходит почти настоящая семья. Та, о которой Бомгю мечтал. Карандаш поскрипывает, мальчик задумчиво наклоняет голову, вырисовывая пальцы — у папы они получаются слишком длинные, у мамы — неуклюжие. Себя он пририсовывает в центре, как будто они все стоят вместе, обнявшись. В реальности такого никогда не было, но на рисунке можно. Он улыбается. Ему тепло. Здесь, в тишине, в этом листке бумаги, он наконец получает то, чего нет в жизни. Шаги за дверью разрушают эту тишину. Гулкие, быстрые, тяжёлые — по скрипучему полу. Он не успевает спрятать рисунок. Дверь в комнату распахивается без стука. Отец. Высокая фигура заслоняет свет. Хмурые глаза сразу останавливаются на листке. — Опять ерундой занимаешься? — голос грубый, как удар. — Уроки сделал? Мальчик пытается что-то сказать, но слова застревают в горле. Его пальцы судорожно сжимают карандаш. Отец протягивает руку, хватает листок. Бумага хрустит в пальцах. — Ты думаешь, это кому-то нужно? — и в голосе нет ни вопроса, ни сомнения. Лист разрывается. Трещит, будто сердце внутри. Одна половина падает на пол — на ней улыбается кривой человечек-мальчик. Другая исчезает в руке отца. Мальчик замер. Глаза щиплет, дыхание сбивается. Хотелось закричать: «Это же моя семья! Моя! Пусть хотя бы на бумаге!» Но он молчит. Горло сжато, губы прикушены. Он поднимает с пола обрывок рисунка и прижимает к груди. Отец уже выходит, даже не оглянувшись. Дверь остаётся открытой. Бомгю тихо закрывает её сам, поворачивает замок. Садится на пол, в угол, поджимает колени и закрывает лицо ладонями. Слёзы катятся сами, горячие, обжигающие. Но плачет он так, чтобы никто не услышал. Тихо, почти беззвучно. Иначе опять скажут: «Разнылся», «Слюнтяй», «Ты позор семьи». И всё равно он любит их. С каждым рыданием, с каждой раной внутри — он всё ещё любит. Всё ещё ждёт, что мама однажды подойдёт и обнимет. Что отец хоть раз скажет: «Я горжусь тобой». В его маленьком сердце нет ненависти, только надежда. Но каждый раз, когда он протягивает эту любовь, в ответ приходит холод или упрёк. Это становится привычкой: отдавать тепло и получать боль. Но он продолжает. Потому что он ребёнок, и другого не умеет. Время тянется. Ему уже десять, одиннадцать. Он всё чаще прячется у себя, рисует, играет в игры, где герои сражаются с монстрами. В этих играх есть смелые, есть те, кто выживает, даже когда весь мир рушится. Он притворяется, что он такой же. Но в жизни всё иначе: здесь монстры носят лица близких людей. Чем старше он становится, тем чаще закрывается. И плачет — всё так же тихо, чтобы никто не слышал. Годы текли, как вода, и мальчик взрослел. Но привычка хранить свои слёзы глубоко внутри осталась. В двенадцать он уже научился скрывать рисунки, прятать тетради под матрасом, чтобы никто не разорвал их. В тринадцать он перестал рассказывать маме о своих мечтах — потому что каждый раз её холодный взгляд или короткое: «Ерунда, займись делом» делали больнее, чем молчание. В четырнадцать он понял, что даже стараясь, он не становится ближе к ним. Учился лучше, помогал по дому, делал всё «как надо» — но благодарности не слышал. Иногда казалось, что его вообще не видят. Будто он часть мебели: есть и есть, без разницы. В пятнадцать в нём начало копиться что-то новое — не только боль, но и злость. Внутри появлялся голос: «Почему я должен всё это терпеть? Почему я всегда виноват?» Но этот голос он глушил — всё ещё надеялся, что если подождёт, если будет послушным, однажды всё изменится. Шестнадцать стали переломом. Тот вечер он запомнил навсегда. Они ужинали молча — отец снова недоволен, мать напряжённая. Малейшая ошибка — и слова обрушиваются, как град. Он уронил вилку. Всего лишь глухой звон металла о пол. Но этого хватило. — Ты не можешь даже нормально поесть? — сорвался отец. — Всё у тебя из рук валится! Бесполезный! Что-то в груди Бомгю треснуло. Он поднял взгляд. Обычно он опускал глаза в тарелку и молчал, но в этот раз не смог. — Я не бесполезный, — сказал он. Голос дрожал, но звучал твёрже, чем раньше. — Я стараюсь. Всегда. Но вы этого не видите. Отец замер, не ожидая. Потом поднялся, будто собирался ударить. Мать только молча смотрела, не вмешиваясь. — Заткнись, пока я добрый, — бросил он. — Я больше не могу так жить. — произнёс он тихо, едва слышно. Кажется услышала только мать, кинув на него взгляд с нотками отвращения. Он встал из-за стола и вышел. Сердце билось так сильно, что казалось — разорвётся. Он не смотрел, куда идёт, ноги несли сами. Он снова закрылся в комнате. В кармане был телефон. Руки дрожали, когда он набирал номер. — Алло? — голос бабушки, тёплый, тихий. — Ба… можно я к тебе приеду? Я… больше не выдерживаю. — Сказал почти шёпотом и слёзы подступили к глазам. В трубке повисла тишина, потом её голос стал твёрдым: — Конечно, приезжай. Я никому не скажу. Эти слова были спасением. Через час он уже собрал вещи. Немного одежды, тетрадь с рисунками, пару книг. Родители пытались остановить его словами, но впервые за все годы он не послушал. Он даже не кричал — просто шёл, сдерживая слёзы. Дверь за спиной захлопнулась. Он больше не обернулся. В ту ночь он ехал в автобусе, глядя в окно. Огни города мелькали, превращаясь в размытые линии. В груди было пусто и больно, но впервые в жизни рядом с этим появлялось что-то новое — лёгкость. Он больше не один. Там, впереди, была бабушка. Там было место, где его ждали.