die toteninsel

Она обещала океан. Океан её слёз. Их никто не услышит — чаша прилива молчит. По старым преданиям, сирены, ещё будучи жителями цветущей Стиксии, созывали горожан на пиры ласкающей уши мелодией. Её счастливый иллюзорный мотив сладостью резонировал с самыми лучшими моментами в жизни жертв: отказаться невозможно, поэтому всякий, кто слышал этот голос, был очарован его простотой и резко наплынувшими воспоминаниями из детства.

***

Золотая кровь стекает на влажный от местных вод пол — разливается по алому клинку, пока она, заколотая совсем не по императорски, сдерживает стон. Больной, по лёгким он медленно поднимается вверх: и острая роза распускается внутри тела, и острая роза любви рубит на части. Глаза в глаза, в голубых отражается привычная мантия ферзя — это гамбит с его жертвой, где мат вражескому королю будет объявлен через три, две, одну... Керидра не знает, что такое поражение. Её безграничный триумф — эхо Амфореуса. В бесконечности власти разливается сила, в кровожадности манёвров скрывается истина. Всегда права, цезарь удивительно пронзительным взглядом смеривает подданную; и ведь та единственная среди полчища наёмной армии, кому можно поручить такое задание. Убить императора. Да здравствует король. Этого не хватает, но Гисиленса — всего лишь рыба, податливая, слабая, с тройкой чешуек на щеке, поблёскивающих внутри голубых оттенков прилива. Беспомощная и бесхребетная, сжимающая рукоять клинка крепко до жути вида глубоководных созданий, и крепкие кости её ладони хрустят. Они застыли в моменте отчаяния. Цезарь от собственных амбиций. Кавалерист — от амбиций её единственного цезаря. Прогорклая преданность стискивает не хуже распустившейся розы. Она ручной пёс цезаря. Рыба, отрастившая шерсть и пустившая в молоко громкий лай — в пурпуре глаз тлеет огонь её света. Пение сирены похоже на рыдание вдовы. Она желает выблевать остатки пузырей из собственного желудка, лишить себя кислорода, удушиться; всё, лишь бы печальная мелодия не выходила из её жабр наружу. На ветру она уныло воет: «У-у-у-у...»

***

Ты мертва, император. Уйди из моей головы. Слова эхом трезвонят по статуям воинов в купальнях дворца. Цезарь обнажена, и только пара драконьих крыльев изнеженно смыкается на пояснице: уставшая, но вечно собранная — в чистоте мрамора её кожи отражается лицо кавалериста. Гисиленса молчит. Долго не отводит взгляда. Быть «слабой» перед самым верным рыцарем — то, что Керидра может себе позволить единожды после торжественного пира, когда гаснут лампады, а шум толпы утихает. Сирена любит холодные воды, в них её чешуя насыщается солью; океан беспощаден к случайно нырнувшим в его недры людям, но цезарь далека от человеческого. Полубогиня таланта обнимает пучину императорской хваткой. Кавалерист — её захваченная территория, а бурлящий от удовольствия желудок является верным подтверждением наслаждения. Керидра нежится в мягком, но скользком хвате. Молчит. Долго не решается высказать и слова. Губы изгибаются в едва заметной ухмылке. В этих пропахших негой купальнях не хватает интересной перемены в интерьере — свершается рокировка, и подбородок цезаря ощутимо дёргается. — Я принесу сюда шахматную доску.

***

Голубые фигуры, острые на концах, воистину волшебны. Они слушаются приказов императора, да и только: пешки ребят с плеча, слоны атакуют по одному лишь велению, ладьи разрезают линии и захватывают слабые точки, в то время как кони — о них Керидра способна думать бесконечно. Жёсткая грива подопечных смыкается в хватке указательного и большого пальцев. Цезарю ничего не стоит передавить врагам глаза, но она ждёт, изводит, заставляется бояться. Пока не отдаёт приказ. Острый клинок вонзается в плоть очередного вельможи, пожелтевший конь падает на пол, земля хрустит под ногами, а один из воинов отворачивается в сторону. Гисиленса не помнит, в какой момент почувствовала связь с волшебной фигурой. Может, это случилось в тот самый день, когда она покинула океан? Тогда, когда увидела свет в глазах напротив? Или же во всём виновата преданность, заставляющая сердце биться в несколько раз быстрее, слышать зов, отвечать на него, делать все во имя славы и защиты цезаря и убивать, убивать, убивать... Что она ещё умеет?

***

Всегда проигрывает. Керидра насмешливо опускает фигуру и шепчет одними губами: «Мат!» — пока сирена думает. Стратегии далеки от её привычного расписания дня, ей уготовано исполнять, а не размышлять. Цезарь знает, но продолжает настойчиво учить Гисиленсу игре в шахматы. Этот длинный процесс прерывается тихими вздохами в уединённой дворцовой купальне. Кажется, что это комната кавалеритса, но для цезаря нет никакой разницы. Когда вся столица принадлежит хватке пальцев, украшенных золотыми кольцами, важность имения имущества теряется. — Важно захватывать центр. Пешками и лёгкими фигурами. Всё твоё внимание должно быть оказано ему, — поучает, пока сирена внимательно слушает, ей всегда интересно, — Размены полезны только в тех случаях, когда ты намеренно хочешь раскрыть позицию. Следи за слабостями на флангах. Прежде всего думай, где планируешь проводить атаку: на ферзевой или королевской стороне. И тянется пальцами к крайней пешке, пока её ладонь мягко не останавливают. В глазах цезаря читается практически доброе, лаконичное и мягкое — Гисиленса уже проиграла, но, забывшись, вновь попыталась испытать удачу на прочность. Кавалерист неловко охает. Подтягивает колени ближе к груди, но ладонь не отнимает. Больше, чем пиры и празднества, она любит совместные игры. Ей важно слышать и слушать императора, знать, что той приносит удовольствие их небольшие передышки перед кровавой бойней. Пусть никогда в них и не побеждает.

***

Остров мёртвых.

Им двоим уготовано утонуть в океанских пучинах.

На краю этого небрежно сотканного из нитей сожаления мира.

***

Улыбка цезаря — священная награда. Кавалерист бережёт её сильнее собственных воспоминаний. Когда в голубых глазах загорается огонь, а пламя короны терзает воздух чуть сильнее обычного, Гисиленса давит в себе желание засмеяться. Знает, что это оскорбит императрицу; любое неуважение к её особе карается смертью, а верный рыцарь всегда должен быть рядом, чтобы исполнить приговор. Что же произойдет, если провинившейся окажется она? Мотает головой. Ради этого счастливого момента она продолжит убивать. И петь. Мягкая мелодия постучится в двери, будет ласкать слух, обволакивать, успокаивать. Большой кит, больше не маленькая рыбка, плавниками отрежет сокровище от целого мира и будет хранить до конца времён, пока не придёт злодей, возжелавший уничтожить место, которое в вечном одиночестве скиталица назвала домом.

***

Амфореус аплодирует. Сыгранное на скрипке соло удивляет собравшуюся толпу, но взгляд сирены направлен в сторону балкона: цезарь восседает на вышитом драгоценными камнями троне и не сводит взгляда. Её рыцарь — лучший музыкант во всех полюсах. Слюна сглатывается сама собой. Она желает рвануть с места, наплевать на сотни лицезреющих её представление взглядов, пробраться сквозь стражу, оказаться ближе. Сирену вводит в безумие один лишь взор голубых глаз. Ей кажется, что рукой Керидра гладит гриву шахматной лошади, иначе она никаким образом не может объяснить помешательство. Гисиленса всегда хочет быть рядом.

***

Ветер небрежно скользит по чёлке. Кавалеристу требуется несколько секунд, чтобы повернуть голову в сторону наперекор стихии, переварить комок горечи внутри и вновь вернуть взгляд. В ответ на неё зрит монолит, высеченные и угасшие от времени надписи стыдят разум сирены. В потоке сновидений сирена видела наставление от той, кто погребён в океанских пучинах: выполнить последний приказ. Ещё один. Кровожадному цезарю всегда было недостаточно. Гисиленса готова винить Керидру в своём одиночестве, но слова стынут в горле, а она лишь открывает рот. Ещё раз, ещё, так глупо и по-детски наивно, что на глаза в пустоте наворачиваются слезы. Темно. Пелена застилает взор. Мёртвые не умеют говорить. Прочие же, лишенные смысла жизни — подавно.

***

Цезарь не всегда была всесильной. Она рассказала об этом кавалеристу поздней ночью, позволив разделить широкую постель внутри её покоев. Отложив корону на неподалёку стоящий стол, Керидра несколько мгновений смотрела в окно: Охема постепенно погружалась в ночь и лишь редкие возгласы уставших торговцев пронизывались сквозь успокаивающее молчание. Когда-то она проиграла. Тогда сирена не могла поверить своим ушам, думала, что в них залилась прохладная вода из купален. Абсолютная власть королевской фигуры перед ней не вызывала ни единого сомнения, а услышанное... Гисиленса посчитала всего лишь шуткой. В ответ же же ей последовало едва заметное движение плечами. Пора ложиться. Завтра их ждут новые завоевания. А проскользнувшее глупостью воспоминание из детства — всего лишь легкая тревожность.

***

Вечный анабиоз.

Закончится ли он когда-нибудь?

Сирена мечтает проснуться, но её тело пожирают паразиты.

Она вспоминает о цезаре и лишь сильнее завывает. Кажется, прошло уже более шестидесяти лет.

***

Большой океан омывает ступни. Одинокий кавалерист освободила ноги от острых каблуков сапог, скользнула пятками по рассыпчатому песку и уставилась вдаль — метамфороза иллюзий сыграла с ней злую шутку, а сирена, привыкшая управлять видениями других, погрузилась в самообман. Отчего же так хочется смеяться? Место, некогда названное домом, больше не приносит радости. Уголок земли из чьих-то воспоминаний является лишь грубой утопией её истинных желаний. Никогда не свободная, навечно обречёная — скиталица из водной пучины роптает на судьбу, но изменить ход порядка не может. Сотни сыгранный партий. Сотни проведённых вместе битв. Тысячи поцелуев. И одна, поделённая на двоих, кончина. В спрятанном на странице книги уголке мира восходит солнце. Если это отголосок света, то убитое сотню лет назад сердце вновь сыграет мелодию лучше элегантных взмахов смычка по скрипке. Если это её свет, то она обязательно увидит в очертаниях лучей цезаря. Сирена сошла с ума. Ты давно мертва, император. Останься.