Украденные

***

Огни полицейских машин, вой сирен, снующие туда-сюда люди. Много людей. Очень много людей. Сынмин не знает, почему его не повезли в больницу сразу. Возможно, все дело было в том, что внешних повреждений на нем обнаружено не было, а то, что он жив и в сознании, очень хотелось показать как можно большему количеству людей. Репортеры, спасатели, полиция — все снуют вокруг, и Сынмин то и дело видит вспышки, слышит, как щелкает затвор камер. Его снимают, со всех ракурсов, поближе, подальше, наверняка выстаивают кадр так, чтобы его лицо оказалось в тени, чтобы сказать, что он в ужасном состоянии, или, наоборот, стараются сфотографировать его со вспышкой, чтобы потом написать — он сам виноват, на нем нет ни царапины. Сынмин кривится и опускает взгляд, а потом садится прямо на бордюр. У него нет сил стоять. Нет сил смотреть на них с гордостью, нет сил что-то говорить. Но как только он садится, рядом возникает офицер, молодой мужчина с очень серьезным, слегка пренебрежительным взглядом. Сынмину одной секунды хватает, чтобы понять, что его осуждают и что легким этот разговор не будет. — Где Чанбин? — спрашивает Сынмин, опережая мужчину, поднимая на него сухие глаза и глядя с вызовом. — Я хотел поговорить как раз об этом, — Сынмин видит, что тот тушуется, прячет взгляд, подбирает слова, — Чанбин-щи сейчас в участке. Его допрашивают. — Что? — Сынмин дергается, будто желает встать, а потом сникает и бездумно пялится перед собой, — почему вы отвезли его в участок? Почему я все еще торчу здесь под прицелом сотен камер? Компания знает, что вы позволяете репортерам создавать одну сенсацию за другой? И где Чонин? Его-то до больницы довезли, я надеюсь? — Как раз насчет сенсации я и хотел поговорить. Все, что происходило, все, абсолютно все, записывалось и транслировалось в интернет. Как бы эти трансляции не блокировали, записи все равно доступны. Любой желающий, проявив немного сноровки, может увидеть то, что происходило с вами в эти дни. — И вы, как сотрудник полиции, видели все это, не так ли? — равнодушно спрашивает Сынмин, разглядывая лужи и грязь на асфальте. По глади воды идет рябь и огни полицейских и медицинских машин превращаются в цветной калейдоскоп. — Да. Поэтому я и хочу задать несколько вопросов здесь, до того, как вас отвезут в больницу. Вы собираетесь предъявлять обвинения Со Чанбину?

***

— Что вы творите! В вас есть хоть что-нибудь человеческое?! — Захлопни пасть и слушай внимательно. Выбор у тебя простой, либо ты сделаешь это сам, либо кто-то из нас. Либо — мы все вместе. Мерзкий смех пробирает до костей, и Сынмин вертит головой с завязанными глазами, сглатывает сухим горлом и не может выговорить ни слова. Из соседнего помещения слышатся душераздирающие крики, и Сынмин не хочет знать, кто и с кем там что делает. А мерзкий голос человека, который схватил их и засунул в машину, продолжает: — Слышишь этот сладкий голосочек? Это твой младшенький. Нас он интересовал в первую очередь, а вы просто под руку попались. Но раз вы все равно здесь, то почему бы нам не развлечься, верно? Снимай с него штаны, живо! Чанбин стонет, а потом тоже кричит. Сынмин по звукам понимает, что его бьют, и в ужасе замирает, не решаясь снять повязку с глаз. Путы на его руках ослабли так, что он мог бы их снять, но Сынмин не может пошевелится, чтобы это сделать. Он совершенно ничего не может сделать. И вдруг Сынмин чувствует, что его кто-то трогает — руки Чанбина трясутся, когда тот прикасается к его животу и медленно судорожно пытается стянуть одежду вниз. — Нет, — выдыхает Сынмин в пустоту, не в силах поверить в происходящее, — нет, Чанбин, ты этого не сделаешь, нет! Чужое тело наваливается сверху, и Сынмин вскрикивает и от тяжести, и от неожиданности, а потом в ужасе замирает, вслушиваясь в тихий шепот. — Лучше это буду я. — Нет, не лучше! — Не кричи. Лучше вслушайся в звуки, которые ты слышишь. Это Йен-а. И я не знаю, что с ним делают, я не вижу его, он в другой комнате, но… я не позволю им сделать то же с тобой. Они не тронут тебя, и ты не будешь кричать от боли и ужаса. — Но ведь… Сынмин задыхается, дрожит, а Чанбин тихо выругавшись на приказ, переворачивает его на живот. Что-то шумит и шуршит, и Сынмина начинает откровенно потряхивать, когда Чанбин разводит его ноги в стороны и касается холодными скользкими пальцами между ягодиц. Проникновение отзывается жжением, но Чанбин гладит его по плечу и тихо хрипло успокаивает: — Не бойся, я сделаю все, что нужно, чтобы не нанести травму. Или чтобы хотя бы сократить ее степень. — Ты посмотри на них, — хохочет их похититель и пинает Сынмина ботинком по ноге, заставляя вздрогнуть и сильнее насадиться на чужие пальцы, — раздень его полностью и сам шмотки сними. — Пусть снимет с него повязку, — говорит новый голос, — нужно запечатлеть его лицо в такой важный момент. Чужой хохот затапливает сознание, поднимает внутри волну злости и отвращения, так что Сынмин почти забывает, как именно его касается Чанбин в этот момент. Но вдруг повязка слетает с глаз, и Сынмин слепо щурится и не сразу может сфокусироваться на человеке в черной маске, держащем камеру прямо перед его лицом. — Улыбнись, котенок, — противно воркует он, а кто-то сзади кричит ему, что на самом деле Сынмин щеночек, а не котенок. Их отвратительный хохот разъедает слух, и Сынмин прикрывает глаза, стараясь не просто дышать и ни о чем не думать. Но он вдруг понимает, что ничего не сможет с этим сделать, что какие-то ублюдки снимают, как его голого и связанного растягивает пальцами такой же обнаженный Чанбин, как кто-то кричит, чтобы Чанбину дали выпить таблеток, чтобы представление не закончилось слишком быстро, как откуда-то сбоку через стенку слышится ужасный, полный боли вой его друга, как его собственная задница саднит, несмотря на смазку и аккуратные движения Чанбина. — Я сделаю все, чтобы не нанести тебе травму, — все повторяет Чанбин, а Сынмин прикрывает глаза и безвольной куклой падает вниз, не желая ни смотреть, ни кричать, ни сопротивляться. Он все равно ничего не сможет сделать, но, может быть, его безучастность заставит остальных потерять к нему интерес? — О, это так мило, — смеется чей-то голос над ним, — он так ласков, так старается тебя подготовить, так нежно шепчет тебе на ушко. Не думаю, что нам стоит вам мешать, ведь так наш контент будет более разнообразным. Вас можно смело продавать сопливым романтикам, а вашего младшенького — тем, кто любит пожестче. Он отходит, но Сынмин сомневается в том, что он выключил камеру, так что снова принимает решение просто не шевелиться. — Сынмин-а, — тихо выдыхает Чанбин и касается его руки, пытаясь переплести пальцы. Это лишнее, так не стоит делать, это совершенно немыслимо и неуместно, но Сынмину будто бы легче — чувствовать чужую хватку, когда в его тело против его воли входит его близкий друг. Ему кажется, что полный боли и отчаяния стон выходит не таким уж ярким и пронзительным, как хотелось бы этим ублюдкам. Чанбин утыкается ему лбом между лопаток и останавливается, позволяет привыкнуть, несмотря на вопли и угрозы, раздающиеся вокруг. Сынмин может рвано дышать, сжиматься, скулить и думать, что им даже презервативов не дали, что это опасно, что они могут подцепить инфекцию, что им обоим понадобится врач. Сынмин старается думать обо всем, что угодно, старается не фокусироваться на боли, когда Чанбин, получив несколько ударов и глухо простонав, медленно выходит из него, добавляет смазки, а потом снова скользит внутрь. Сынмину хочется заорать, чтобы он прекратил, но он молчит и терпит, сжимает зубы и старается не произвести ни звука, не проронить ни слова. Они не получат его отчаяние. Пусть у них останется видео, пусть они смогут разглядеть все самые грязные подробности, но этого они не получат. Он будет молчать, будет держать глаза закрытыми, а лицо бесстрастным. Ему больно, но не так, чтобы вопить в голос, не так, как Чонину за стенкой, безумно воющему на одной ноте. Ему больно, но эта боль другая, она глубоко внутри, она разрывает сердце на куски, когда Чанбин булькающе хрипит и просит прощения, а еще просит потерпеть. Он чувствует капли, падающие ему на шею и спину и не знает, что это, пот или слезы Чанбина. Сынмин понимает, что тому тоже больно, когда Чанбин всхлипывает, выдергивает руку из его руки и, судя по звукам, пытается утереть лицо. — О, как же это мило, — гудят похитители, — давай, красавчик, давай еще! Поплачь на камеру, чтобы все видели, как тебе хорошо внутри этой шлюхи. Сынмин сжимается не от ужаса высказанных слов, а от осознания, что Чанбин сейчас кинется на них, но… тот лишь глухо стонет, выдерживая новые удары, закрывая его собой, и не говорит ни слова, продолжая размеренно двигаться. — Ты слишком медленный! Давай, дай нам огня! Или все твои мышцы дутые и ты просто слабак, которого хватает на пару минут? Обвинения и оскорбления летят в их адрес, адрес их обоих, но Чанбин молчит, ничего не отвечая, а Сынмин так и не открывает глаза, а привыкнув к инородному предмету внутри себя, и вовсе расслабляется и пытается отключиться. Он не знает, что ждет их троих, чем это все закончится и доживут ли они до вечера или до следующего утра. Все его мироощущение сжимается до маленькой точки, там, где раз за разом движется член Чанбина, заставляя внутри что-то медленно и мучительно умирать.

***

Сынмину чудится, что он увидит Чанбина в наручниках, он уже даже мысленно готовится к этому, но тот появляется со свободными руками, хоть и в окружении полиции. Он входит в его палату, и Сынмин, качнув головой и дернувшись всем телом, слезает с кушетки и быстро идет к нему, порывисто обнимая. — Что вы творите? — шипит на него врач, — вам надо лечь! Сынмин знает, что надо, а еще он прекрасно знает, что ничего непоправимого с его телом не случилось. Что у него нет травм, вообще никаких, и даже то, что его трахали несколько дней подряд, вряд ли нанесло ему серьезный урон — Чанбину исправно давали смазку и отчего-то позволяли растягивать его так, что под конец такое проникновение можно было бы назвать почти комфортным. Но сейчас Сынмин делает это, на глазах остальных касается Чанбина, чтобы показать всем и каждому — Чанбин здесь совершенно ни при чем, он не виноват, хоть и формально участвовал в экзекуциях. — Отойдите от него! — Ты в порядке? — мягко спрашивает Сынмин, касаясь лица Чанбина, слегка отстраняясь и заглядывая в его глаза, — что эти идиоты придумали? Они серьезно полагают, что в том, что нас украли посреди бела дня, запихнули в машину и увезли в неизвестном направлении, а потом насиловали, есть твоя вина? Твоя, а не их? Они сами себе вопрос не хотят задать, почему им понадобилось столько много времени на поиски? Ведь если бы они были расторопнее и внимательнее, ничего бы этого не случилось. Те, о ком он говорит, стоят прямо позади Чанбина и молча взирают на него с нечитаемым выражением лиц. Сынмин смотрит им прямо в глаза, не моргает и дожидается, пока каждый не отведет взгляд в сторону. — Им должно быть, стыдно, Бини-хен. Им, а не нам. Они взрослые, они старше, они занимаются расследованием их похищения, и Сынмин знает, что должен проявить уважение, но просто не может этого сделать. Внутри клокочет ярость, все его эмоции, притупленные, забитые им же самим в самый дальний уголок, сейчас рвутся наружу, потому что он вдруг понимает — ничего не кончилось. Их нашли, спасли, освободили. Но ничего еще не кончено, потому что наверняка их попытаются выставить виноватыми. Вряд ли замученного до невменяемого состояния Чонина у кого-то повернется язык в чем-то обвинить, но их двоих, его и Чанбина… Они живы, здоровы и целы. На Чанбине следы побоев, которые никто не собирается снимать, а на нем ничего. Совсем ничего. И сейчас врач это подтвердит. Чтобы получить хоть какую-то поддержку или сочувствие они должны были страдать, они должны выглядеть сломанными во всех смыслах, но они не такие, они не сломались, потому что были рядом, вместе, все эти дни. Когда Чанбина не заставляли его трахать, пичкая таблетками, они оставляли их вдвоем, и они просто лежали, лицом вниз там, где их оставили. Не говорили, не смотрели друг другу в глаза, не касались. Но они были вместе, и от этого становилось чуточку легче. Сынмину кажется, что он не сошел с ума только потому, что Чанбин был рядом с ним. — Нам нужно получить показания… объяснения… — Что вы еще от нас хотите? — рявкает Сынмин, выходя из-за Чанбина и наступая на уважаемых людей, уполномоченных квалифицировать и чужие преступления, и их собственное поведение, — говорят, есть видео. Это так? Значит, посмотрите, что на нем. Уже смотрели? Значит, пересмотрите еще сотню раз! — Сынмин, пожалуйста, не надо, — тихо зовет его Чанбин, но Сынмин отмахивается от него, яростно тыкая пальцем в одного из полицейских. — Вы должны увидеть, что они с нами сделали. Вы должны увидеть, что они заставляли делать Чанбина! Вы должны увидеть, как они его били, если он был слишком медленным и заботливым, должны увидеть, как они давали ему таблетки. Этого не видно на видео? Что ж, кто-то брал у него кровь на анализ? Или вы первым делом потащили его допрашивать? Почему вы так поступили? Почему хотите свалить вину на него, хотя знаете, что нас похитили прямо посреди улицы? — Нам нужно досконально разобраться во всем. — В чем? Вы позволили оказать ему медицинскую помощь? Спросили, в порядке ли он? Пустили к нему родных? Почему свалить все на жертву легче, чем судить преступников? Они ведь не сбежали, вы ведь поймали их. К ним вы так же категоричны, или они получали сочувствие, участие и чай с сэндвичем? — Хватит, Сынмин-а, — Чанбин обнимает его поперек живота тянет к себе, но Сынмин вырывается и истошно орет: — Если они не ответят за то, что сделали, то ответите вы, ясно?! Вы будете отвечать за насилие, за халатность, все преступления лягут на вас, если вы наконец не отправите Чанбина к врачу! Что с вами не так, что в ваших головах? На что вы рассчитывали, когда предлагали мне предъявить обвинения человеку, вместе со мной запертому в клетке? Думаете, он хотел этого? Думаете, я хотел? Как вы можете говорить, что он трахал меня по собственной воле, если твари, которые нас похитили и заставили нас, и его, и меня это делать, сидят у вас в отделе и наверняка пьют горячий чай. Как?! Его вопли и крики сотрясают всю больницу, пока врачи и медсестры не хватают его и не вкалывают успокоительное. Последнее что он видит, прежде чем проваливается во тьму — то, так Чанбина уводят. Врачи, не полицейские.

***

Дверь открывается с легким шорохом, и Сынмин откладывает гитару в сторону, делая последнюю пометку в блокноте, и идет в коридор. На самом деле, он не особо рад находиться рядом с людьми, но и одиночество начинает его угнетать. На пороге крутится Чанбин, расстегивая куртку и одновременно закидывая кепку на полочку наверху. Он улыбается, сначала радостно и открыто, а потом его улыбка гаснет, он поджимает губы, кивает и опускает глаза. — Как дела в студии? — спрашивает Сынмин, приваливаясь к стене и складывая руки на груди. — Неплохо. Чан только два раза сегодня делал выговор тем, кто не хотел со мной работать. В остальном — все привычно. Хан смешно уснул. Опять. Я кидал тебе его фотки. — Я не смотрел, извини. Увлекся и просидел несколько часов с гитарой. Набросал парочку текстов. Там не то чтобы шедевры, но мало ли… Сынмин отходит в сторону, пропуская Чанбина в ванную, а потом ходит следом за ним, пока тот моет руки, а потом идет на кухню. — Тебе звонили? Есть новости? Сынмин качает головой и усаживается напротив Чанбина, делающего заказ в доставке. — Это нехорошо, Сынмин-а. Я знаю, на что это похоже. — Их можно понять. То, что с нами случилось… — Мы не виноваты! — Знаю, но… — Сынмин горько усмехается, зачесывая волосы назад, — компания понимает, какие это риски. Трое похищенных участников одной из самых популярных групп. Три дня в заточении неизвестно где. Три дня трансляции изнасилования в прямом эфире. И Чонина жалеют, потому что с ним это делали другие, преступники, и он до сих пор в больнице, и ему еще очень долго придется восстанавливаться, и морально, и физически, а я… — Сынмин, не говори то, что хочешь сейчас сказать, — недовольно начинает Чанбин, но Сынмин его обрывает, взмахивая рукой. — Ну что? Думаешь, я не знаю, что обо мне говорят? Шлюха, получившая член? Ни разу не вскрикнул, не заплакал, не просил прекратить. Из них двоих сразу видно, кто страдал, а кто побывал в отпуске — вот, что обо мне пишут. Люди не увидели моей боли и поэтому считают, что я виноват и не заслуживаю ни прощения, ни сочувствия, ни возвращения в группу. И компания тоже ведь все понимает — тебя не поливают грязью так сильно, как меня, и ты сердце этой группы, ты важен не только как исполнитель, но и как автор музыки, а я… просто вокалист. Найдутся и другие, те, кто смогут петь вместо меня. — И ты правда так думаешь? Ты реально считаешь, что они правы? — на лице Чанбина боль и ужас, а Сынмин прикрывает глаза, не желая смотреть. Слова, которые он хочет сказать, приведут Чанбина в бешенство. Он знает, что Чанбин просто возненавидит его после того, что он сейчас скажет, но держать это в себе день ото дня становится все невыносимее. — Бин, я… понимаешь… — слова застревает в глотке, но Сынмин глубоко дышит, садится ровнее и наконец смотрит Чанбину в глаза, — ты не сделал мне больно, а лучше бы сделал. Или позволил сделать другим. Тогда бы я в глазах общественности был жертвой и тогда меня бы вернули в группу, позволили петь и не говорили, что я там праздно отдыхал и получал удовольствие. — Ты себя-то слышишь вообще, — устало спрашивает Чанбин. Он не кричит, не кидается на него, а лишь качает головой, встает и подходит к нему, заставляя посмотреть на него и обхватывая лицо руками, — Сынмин, я понимаю, у тебя стресс, потрясение и ужас, но приди в себя, пожалуйста. Никто бы не вернул тебя в группу и сейчас бы ты не пел. Ты бы лежал на больничной койке, и к тебе день через день приходил бы психиатр, проверить, не собираешься ли ты выпрыгнуть в окно после случившегося. Не смей говорить, что почувствовать боль было бы лучше. Не скатывайся до их уровня, не думай, что ты недостаточно страдал. — Но физически я ведь и правда… — шепчет Сынмин, беспомощно моргая и вглядываясь в темноту чужих глаз. Близость Чанбина делает его слабым, беспомощным и потерянным. Сынмин боялся, что после того, как их выпустят из больницы, они даже не подойдут друг к другу, не смогут или не захотят разговаривать, но для него все случилось ровно наоборот. Там в темной комнате, где над ним несколько дней издевались руками Чанбина, он не мог смотреть ему в глаза, не мог к нему прикасаться. А сейчас чужая близость и участие ему были просто необходимы. Но не кого угодно. Именно Чанбина. Только его одного. — Мне очень-очень жаль, Сынмин-а, — тихо говорит Чанбин и тянет его в свои объятия, прижимая к себе, гладя по спине и лопаткам, — мне жаль, что тебе пришлось это пережить, жаль, что я получал только удары, а ты… мне очень стыдно перед тобой, что я не смог защитить тебя лучше, что не смог сделать так, чтобы тебе вообще ничего из этого не пришлось ощутить на своей шкуре. Другие не знают, а я знаю, как тебе было плохо и больно. Другие не слышали, а я слышал, как рвано ты дышал, как тихо хрипел и клацал зубами от бессилия. Другие не видели, а я видел и чувствовал, как ты дрожал, как белели твои пальцы, когда ты вцеплялся ими в драную простыню, как ты закрывал глаза и отворачивался, не желая, чтобы кто-то видел твою боль и слабость. У них есть видеозапись, и они могут просмотреть все в мельчайших подробностях, в хорошем качестве и на низкой скорости, чтобы ничего не упустить. Но они все равно слепы, они все равно ни черта не видят и ни черта не знают. А я знаю, потому что я был там с тобой, и я знаю, сколько тебе пришлось пережить и перетерпеть, чтобы остаться целым. И я не хочу больше слышать, как ты говоришь, что надо было сделать тебе еще больнее, иначе ты якобы не заслуживаешь нормального отношения. — Бин, но они все… они и правда так думают. Не только люди в интернете. Компания. — Значит, мы заставим их думать иначе. — Мы не сможем переубедить всех. — Сможем, чаги-я, — выдыхает Чанбин ему на ухо, и тело Сынмина продирает мурашками от головы до копчика, — мы заткнем их, поставим на место и заставим принести и извинения. Мы вернем нам нашу нормальную жизнь, чего бы это не стоило, слышишь меня? Не смей сдаваться, Сынмин. Это совершенно не в твоем характере. Где тот упрямый вероломный щенок, которого я знал? Чанбин улыбается, заглядывая ему в глаза, а Сынмин едва слышно выдыхает: — Он умер в той комнате. — Не говори так, прошу тебя. — То, что со мной случилось, это глубже чем боль, глубже чем стыд, это… — Знаю. Чанбин гладит его по щеке, вновь и вновь касается его тела, и Сынмин не понимает, почему ему хочется еще, почему он не боится Чанбина, не пытается оттолкнуть и отойти назад. Это ведь было бы логично? Такая реакция была бы правильной? Так почему он хочет, чтобы Чанбин его касался? — Как бы ни была глубока эта рана, Сынмин, она тоже затянется. Да, на это потребуется время, но ты должен понимать, что это не конец света. Мы пережили это, мы вернулись домой и мы должны жить дальше. Знаю, что мне в тысячу раз легче чем тебе, но вот именно поэтому я возьму тебя за руку и поведу за собой. Я тебе должен. За эти три дня твоего персонального ада я должен тебе. Я и буду с тобой и сделаю все, чтобы ты был в порядке. — Обещаешь быть рядом, что бы ни случилось и что бы я ни… как бы я себя ни вел? — Обещаю.

***

— Позвольте нам поменяться! — просит Чанбин, едва поднимаясь после очередного удара. Сынмин понятия не имеет, почему они бьют Чанбина ногами, совершенно не щадя, а его до сих пор и пальцем не тронули. Сынмин не знает, в чем дело, хотя подозрения начинают закрадываться. Вдруг, дело в его семье? Вдруг, они действительно пожалели, что похитили их всех втроем и теперь просто не знают, что делать с ними двумя? Что, если они пожалели и теперь предоставляют им возможность мучать друг друга, не прикасаясь к ним самостоятельно? Почему, в конце концов, позволяют Чанбину его растягивать и даже дают смазку. Судя по непрекращающимся воплям из соседней комнаты, Сынмин здесь единственный, о ком хоть как-то заботятся. В этом всем есть какая-то логика или это просто жестокая случайность, сводящая его сейчас с ума? Сынмин ничего не знает, и просто молча смотрит на то, как Чанбина бьют в живот, а потом один из этих ублюдков поднимает его голову за волосы и смеется, а потом плюет ему в лицо. — Хорош халтурить и начинай работать. И если ты уж так хочешь получить чей-то член, то извини, обойдешься. Нам нравится смотреть, как ты пыхтишь над этим щенком, да и просмотры у вас приличные. — Если вам плевать, то почему бы не позволить ему сделать это? Какая разница, и если все дело в просмотрах… — О, я понял тебя. Ты если хочешь, чтобы твоей задницей занялся кто-то из нас, ты только скажи. Хотя… извини, братан, ты не в нашем вкусе. И никто не станет пить таблетки, чтобы порадовать твою дырку. — Пожалуйста, дайте ему отдохнуть. — Вы и так отличненько отдыхаете. Не беси меня, бери смазку и живо вставь в него. Если будешь выделываться, вставлять придется по слюне, ты понял меня? Взгляд Чанбина в этот момент убивает Сынмина, пожалуй, даже больше, чем осознание, что и как с ним будут делать. Снова. В который раз. Чанбин опускает взгляд и проводит пальцами по его плечу, невесомо касаясь и намекая перевернуться на живот. Сынмин вздрагивает и делает, как его просят, ложится на живот и разводит ноги в стороны. Если они будут сопротивляться, если он будет сопротивляться, то сначала Чанбина будут бить. А потом… Что сделают с ними, если они не согласятся продолжать этот кошмар, Сынмин понятия не имеет. И совершенно не хочет проверять. Чанбин снова касается его скользкими пальцами, и Сынмин роняет голову вниз, утыкаясь лбом в грязную простынь. Здесь все грязное. Белье, воздух, он сам. Ему стыдно перед Чанбином, ему дурно от осознания происходящего с его телом, он задыхается от запаха, ему отвратительно от себя самого и от понимания, что все это записывается на камеру. Это увидят другие. Его позор, его мучения, его тело, не прикрытое ни одним клочком одежды, его лицо, перекошенное, сломленное. Сынмин дрожит, когда Чанбин входит в него — намного легче, чем в предыдущие разы, намного плавнее и безболезненнее. Сынмин знает, что Чанбин старается для него, знает, что тот усердствует, чтобы помочь, но от этого менее противно не становится. Сынмину кажется, что если бы он орал от боли, то было бы легче. Легче, чем тихо выдыхать, чувствуя себя заполненным. Легче, чем задыхаться, чувствуя легкое касание губ на плече. Легче, чем осознавать, что Чанбин упирается рукой в матрас так, чтобы хотя бы частично закрыть его лицо от камеры. Ему было бы легче, если бы его мучали, а не проявляли заботу. Но Чанбин с ним, рядом, двигается, касается так, что хочется взвыть, но не от боли, а от стыда и отвращения к себе, потому что Сынмину хочется перевернуться, вцепиться в Чанбина и укрыться в нем, замотаться, обнять и провести так вечность, чтобы они просто застыли и никто их больше никогда не трогал. Сынмин задыхается, захлебывается, хрипит и просто надеется, что его сердце не выдержит всего этого, но Чанбин осторожно обнимает его поперек живота, просовывая руку под ним, а потом ведет к груди, лаская и приподнимая к себе. — Тише, тише… быть медленнее? Тебе больно? Сынмин жмурится, стараясь не слышать свиста и едких комментариев их мучителей. Он просто старается дышать ровнее и вслушивается в низкий тихий рокот, который издает Чанбин. Он продолжает что-то бормотать, только для него, для Сынмина, продолжает пытаться успокоить, коснуться ласковее, нежнее, двигается тягуче медленно, и Сынмин хочет сказать, что так еще хуже, еще стыднее, но молчит, безвольно расслабляясь в чужих руках и позволяя трахать себя раз за разом, пока опоенный таблетками Чанбин не валится без сил, и их на несколько часов не оставляют в покое.

***

— Ну вот видишь, сегодня не так уж и плохо, — восклицает Чанбин, заходя в его комнату и по-хозяйски устраиваясь на постели. Сынмин косится на него недовольным взглядом, но продолжает отсматривать свое выступление и читать злостные комментарии. Там мало поддержки и много издевательств, и поэтому Чанбин со вздохом выдирает телефон из его рук и отбрасывает в сторону. — Хватит. Ты ничего хорошего там не найдешь, только расстроишься. — Никому не нравится, что я вернулся. — Плевать. — Все говорят, что я не заслужил, что на моем месте должен быть Чонин. — Если бы Чонин действительно был на твоем месте, то тонну хейта получал бы именно он, а тебя бы жалели. Им плевать, кого ненавидеть и обвинять, Сынмин-а, и ты это знаешь. — Я звонил Чонину, — тихо говорит Сынмин, вдруг теряя запал спорить, — выглядит он… — Неважно, знаю. — То, что с ним сделали… он был целью, не мы. И то, что с ним творили все эти дни… мне иногда и правда кажется, что для меня все было просто. Слишком просто. — Секс без согласия — не просто ни в каком случае, Сынмин. Насилие — нихрена не просто. Прекрати обвинять себя. И я не понимаю, какой вообще смысл искать виноватого? Почему кто-то из нас в принципе должен быть виноват? Потому что меньше пострадал? Это скотство — сваливать всю вину на того, у кого меньше синяков. Разве я не прав? — Прав, но… — Сынмин отводит взгляд, потому что смотреть на Чанбина невыносимо. На обнаженного Чанбина с чуть влажными после душа волосами, без макияжа, с расслабленной улыбкой и мягкими плавными движениями. Он перекатывается по постели, укладываясь поудобнее, а Сынмин следит за ним, не в силах отвести взгляд. Память услужливо подкидывает ему ощущение тяжести, горячую кожу и сильные руки, сжимающие талию. Память беспощадно напоминает, как именно Чанбин ощущался внутри, и Сынмин сжимает зубы и усилием воли отворачивается в сторону. Он ненормальный. Он не должен быть таким. Не должен желать того, о чем думает, глядя на Чанбина. — Завтра у меня свободный день, так что, может сходим куда-нибудь? Знаю, нам пока все еще не стоит появляться на публике, но может, рассмотрим какие-нибудь варианты? Попросим менеджера выделить нам охрану? — Чанбин распинается, планируя совместный отдых, и Сынмин знает, что он просто пытается помочь, поднять ему настроение, не хочет бросать одного. Но Сынмину дурно от этой помощи, потому что единственное, что ему хочется — это коснуться Чанбина. Хоть как-нибудь. — Я никуда не пойду, — со скрипом выдавливает из себя Сынмин и старается незаметнее отползти подальше. — Сынмин, ну что такое? Я понимаю, тебе нужно пространство, но твое желание забиться в угол и не вылезать оттуда, нездорово. И если ты хочешь показать всем, что ты в порядке, заткнуть хейтеров — тебе надо вылезать из своей скорлупы и идти ставить их на колени. Начни с малого, погуляй со мной, а потом вместе с менеджером созвонись уже с музыкантами, запишите песню, которую ты написал. Она отличная, будет хорошо, если она выйдет сейчас. — Я не хочу. — Сынмин. Чанбин хватает его за руку и тянет к себе, и Сынмин сначала брыкается, желая освободиться, а потом… Он лезет к Чанбину, толкается, и тот думает, что Сынмин вознамерился подраться, поэтому хочет скрутить его в бублик, но Сынмин изворачивается, уходит от чужих рук и усаживается Чанбину на бедра, сжимая его своими ногами и низко наклоняясь к его лицу. — Я не хочу! — рычит Сынмин, — не хочу гулять, записывать песни, выступать, ничего не хочу! — Так нельзя, ты должен вернуться к нормальной жизни. Тебе может казаться это невозможным, но, Сынмин, прошу тебя, ты должен… — Я не хочу ничего из того, что перечислил, но знаешь, чего я действительно хочу? Сынмин сжимает зубы до боли и двигает тазом, имитируя движение, суть которого очень быстро доходит до Чанбина. Тот замирает с широко раскрытыми глазами и таращится изумленно. — Вот в чем блядская суть. Я хочу этого. Это отравляет мою жизнь, не позволяет мне спать, есть, жить нормально. Я думаю о тебе, о тебе внутри себя, и я просто не могу, Чанбин, я не могу, я такой грязный, такой отвратительный, это так ужасно… Но Чанбин не позволяет ему закончить, просто подцепляет футболку и тянет ее верх, заставляя Сынмина запутаться в ней и потерять мысль. Собственная нагота пугает, но Чанбин прижимает его крепче к себе, заглядывая в глаза. — Как ты можешь меня касаться?! — выплевывает ему в лицо Сынмин, но Чанбин только тихо просит: — Приподнимись, я помогу тебе снять оставшееся. Полагаю… ты хочешь избавиться от одежды, верно? Он снова раздевает его, снова касается пальцами обнаженной кожи. Чанбин, безошибочно все понимая, просит смазку, и Сынмин дает ее ему вместе с презервативами. Наконец они смогут сделать это правильно, безопасно, и Сынмин идет пятнами и нервно икает, когда понимает, что Чанбин и правда это сделает. Чужие пальцы внутри ощущаются так привычно, но сейчас все по-другому, и Чанбин медлит и заглядывает в глаза, а Сынмин дергается и снова садится на него, несмело обнимая за плечи. — Я делал это сам несколько раз, так что… Признание словно выворачивает душу наизнанку, но Сынмину надо это сказать. Ему нужно видеть эмоции на лице Чанбина, когда тот понимает, что после всего, что с ними было, он повторил это с собой. Сам. Чанбин кивает и гладит его по голове. В его глазах печаль. И понимание. А еще там принятие и нет осуждения, нет ненависти, нет ужаса или брезгливости. В его глазах нет тьмы, только свет, и Сынмин прерывисто дышит и смотрит на него, просто захлебываясь чужими эмоциями. Эмоциями, которые не ранят, не заставляют чувствовать себя ущербным. Чанбин не думает, что он свихнулся. А если вдруг и да, то, кажется, Чанбин готов сойти с ума вместе с ним. — Я могу? — спрашивает Чанбин. — Да. Чанбин вслепую натягивает презерватив, добавляет смазки, а потом тянет его на себя, помогая медленно сесть сверху. Сынмин дрожит и жмурится, и он хотел бы сказать, что ему больно, но ему не больно, ему не было по-настоящему больно рядом с Чанбином ни разу. Он садится до конца и рвано выдыхает, а потом стонет, чувствуя, как Чанбин гладит его горячими руками по спине, как ласкает кожу, как переходит на грудь и лишь слегка сжимает и выжидающе замирает, будто просит одобрения. А еще Чанбин смотрит, смотрит во все глаза, будто чего-то ждет, чего-то еще, каких-то слов. — Как ты можешь на меня смотреть, как ты можешь в этом участвовать? — горько спрашивает Сынмин, — я ведь сошел с ума, да? Я ненормальный, если хочу этого. Чанбин молчит, гладит его по плечам, опускается на талию, слегка сжимает и переходит на живот, касается, вырисовывает узоры пальцами и потом тянется вверх, касаясь груди. Он сжимает соски пальцами, и Сынмин потерянно всхлипывает и дергается. Член внутри него тоже дергается, и Чанбин шумно сглатывает, тихо мычит и продолжает свои движения. Он растирает и пощипывает, царапает твердые горошины, и Сынмин стонет, сначала тихо и стыдливо, а потом все громче, содрогаясь и пытаясь уйти от разрывающих нервные окончания прикосновений. Но Чанбин садится вместе с ним, равняется с ним лицом и обнимает, ведя пальцами по спине. Сынмин рвано дышит и смотрит в его глаза с отчаянием. Ему хочется быть отвергнутым, обруганным, брошенным. Ему кажется, что только в этом он сможет найти исцеление. — Тебе должно быть противно. Ты должен чувствовать отвращение. Это было… ужасно. Ужасно, Чанбин, просто ужасно. Грязно, гадко, невыносимо. Я был грязным, гадким, невыносимым. У них не было санузла, их почти не кормили, только раз в день давали миску холодного риса, их не водили в душ, отобрали одежду. Сынмин дрожит от омерзения, вспоминая. — Но сейчас ведь не так, верно? — тихо спрашивает Чанбин, все еще поддерживая его поясницу, а второй рукой проводя по лбу и смахивая челку с глаз, — и мне не нужны таблетки, чтобы тебя желать. — Я не чувствую себя желанным, — стонет Сынмин, когда Чанбин ерзает под ним и в нем, — я не… — Тогда смотри на меня. Смотри только на меня, Сынмин. Чанбин обхватывает его за шею и прижимает лбом к своему лбу и сам прикрывает глаза, будто ожидая чего-то. И Сынмин делает первое неуверенное движение. Он приподнимается и садится, и Чанбин коротко стонет и сжимает губы, а потом качает головой. Его пальцы дрожат, Сынмин прекрасно это видит, как Чанбин сжимает их в кулак. Он не понимает чужой реакции, но привстает и садится снова, и захлебывается в собственном стоне. — Раскачивайся. Не вверх-вниз, а вперед-назад. Представь, что ты на лошади. — Я никогда не катался на лошади, — растерянно шепчет Сынмин, но старается следовать чужому совету. — Но ты ведь видел, как это должно быть? Понимаешь принцип? Поза наездника — она потому и… — Я понял, — задушено шепчет Сынмин и раскачивается, как сказал Чанбин, скользит вперед-назад, двигая только тазом. И все внезапно ощущается иначе, глубже, приятнее. — Вот так, да, — Чанбин касается его бедер, гладит и впивается в них пальцами. Сынмин впервые смотрит ему в глаза в такой момент, и теряется, утопая в их тьме и жажде. Чанбин выглядит так, будто готов наброситься, повалить его и трахать до воплей, но он держит себя в руках, только хрипло дышит и почти что порыкивает. Сынмин вспоминает, что Чанбин всегда держал себя в руках. Он был вынужден делать все это, но почему же сейчас он выглядит так? — Я не понимаю, правильно ли я это делаю, — беспомощно шепчет Сынмин, наблюдая, как Чанбин до крови кусает собственные губы. — Делай так, чтобы тебе было приятно. Двигайся в своем темпе и ради своего удовольствия. — А ты? — То, что я чувствую сейчас… двигайся, Сынмин, просто двигайся, как тебе нравится. А я буду надеяться, что потом ты позволишь мне показать тебе, как мне с тобой хорошо. Эти слова разъедают, ранят, и Сынмин не знает, в чем причина, будто ему опять хочется, чтобы его ударили, обозвали идиотом и извращенцем, скинули с себя и обругали. Он не знает, почему хочет чужой злости и ненависти, но та нежность, которую он получает от Чанбина, будто выламывает ему кости, сжирает изнутри, калечит еще сильнее. Его движения выходят рванными, слишком резкими, и он специально дергается еще сильнее, но Чанбин кладет руки ему на ягодицы и мешает, сбивает ритм, успокаивает. — Медленнее, — шепчет он, двигаясь назад вместе с ним и упираясь спиной в изголовье кровати, — возьмись за спинку, перенеси вес, не торопись. — Мне нужно другое. — Нет, прекрати. Ты ведь представлял меня? Ты думал обо мне? Сынмин кивает, не в силах солгать в такой момент. — Разве ты хотел этого? Разве в твоих фантазиях была боль? Сынмин вздрагивает, помня жар ночей, когда он просыпался с ноющим стоящим членом, как ему хотелось себя коснуться, как хотелось снова ощутить себя заполненным, как хотелось, чтобы его обнимали и касались губами взмокшей спины, чтобы успокоить. И Сынмин и правда опирается рукой на спинку кровати, вцепляясь в нее посильнее, кладет руку Чанбину на плечо, выпрямляется на нем и медленно движется, с каждым новым толчком увеличивая темп. Он закрывает глаза и не смотрит, просто чувствует скольжение внутри, вслушивается в хлюпанье смазки и тихие низкие стоны Чанбина. Тот касается его плоти, сжимает, разминает пальцами, и Сынмин твердеет в его руках, и вот тогда ощущения становятся просто невыносимыми. Это никогда не было так, но сейчас это невозможно терпеть, потому что хочется еще, сильнее, быстрее, глубже, и Сынмин старается, но просто не может достичь того темпа, который ему необходим. Он стонет, капризно всхлипывает и не понимает, что нужно делать, и тогда Чанбин обнимает его за спину и вдруг валит вниз, нависая сверху. — Хочешь, я сделаю это? Сынмин отчаянно кивает и ерзает под ним, понимая, что, даже сменив положение, Чанбин остался внутри. — Скажи это, Сынмин, попроси. Не потому, что я хочу потешить свое самолюбие или поиздеваться. Мне просто надо знать, что ты действительно этого хочешь. — Я… — Сынмин не может сказать это вслух, он залипает на чужом лице, на чужих темных внимательных глазах, на чужих полных искусанных губах, на каплях пота, стекающих по чужой шее. Он ни разу не смотрел на Чанбина в такие моменты, ни разу не видел его лица. Сынмин не знал, как Чанбин красив, как он прекрасен, когда желает другого человека. — Я хочу тебя, — шепчет Сынмин, касаясь дрожащими пальцам его лица и с болью и трепетом наблюдая, как Чанбин льнет к ним, — мне невыносимо от самого себя, но я так хочу тебя. Мне так жаль, Чанбин. — Отпусти себя. Мы поговорим об этом после, выскажем все свои страхи и сомнения. Найдем причины и ответы, но сейчас… я просто хочу сказать, что понимаю, что ты чувствуешь. Он близко, запредельно, невыносимо, так, что Сынмин чувствует его теплое дыхание на своем лице. Он движется все так же медленно, привычно, плавно скользит, двигая бедрами. Но теперь он смотрит в глаза, не мигая следит за каждым движением, и Сынмин задыхается, терпит несколько толчков, протяжно стонет и тянет его к себе ближе, вынуждая себя обнять. Чанбин валится на него, придавливая собой, и Сынмин лепечет что-то восторженное, благодарит, осыпает комплиментами и тихо задушено скулит, выцеловывая чужую кожу. Чанбин давит на него рукой, его бицепс упирается Сынмину прямо в лицо, и Сынмин гладит его, кусает и целует, и дергается навстречу каждому толчку. Отчаяние растворяется, плавится в агонии удовольствия и жара, а Чанбин подхватывает его под бедра, заставляя принять более раскрытую позу, и Сынмин воет, когда его толчки попадают по простате, неумолимо, невыносимо, так сладко и хорошо, что его член дергается, пачкая живот смазкой, а Чанбин жадно усмехается, смахивает взмокшую челку со лба и увеличивает амплитуду движений. Сынмину кажется, что он рассыпается на части от осознания, что Чанбин видит его прямо сейчас, открытого, обнаженного, с распутно разведенными в стороны ногами, возбужденного, вспотевшего и совсем потерявшего себя, стонущего от удовольствия и стыда. Но Чанбин и здесь находит способ добить его окончательно. — Хочешь, поменяем позу? Хочешь повернуться ко мне спиной? Сынмин скулит и согласно машет головой, и мысль, что все предыдущие разы Чанбин его так и трахал, а значит, ему снова будет страшно, возникает в голове и исчезает. Чанбин выскальзывает из него, хватает тюбик со смазкой и выливает на пальцы, сначала распределяя по члену, а потом касаясь Сынмина, чтобы проверить, все ли в порядке. — Перевернись, но не ложись. Сынмин неловко встает на колени, вертится и замирает, вдруг понимая, что именно Чанбин хочет сделать. И тот действительно кладет руки на его бедра и тянет на себя, заставляя встать на четвереньки, а потом давит на спину, заставляя прогнуться, опустив голову на кровать. Он входит медленно, но двигается смелее, увереннее, больше не давая время привыкнуть, зная, что Сынмин и так готов принять его сразу. Сынмин думает, что будет плохо, но он захлебывается в собственных стонах, выпячивает задницу наверх, едва дыша оттого, как чужой член ощущается внутри. Эта поза чувствуется иначе, и Сынмин не успевает это обдумать, когда Чанбин окольцовывает его член и двигается в такт своим толчкам, размазывает естественную смазку, сжимает и гладит большим пальцем головку и толкается все быстрее и быстрее. Сынмина трясет, и он понимает, что сейчас кончит, за секунду до того, как его скручивает в чужих руках. Он хрипит и бьется под Чанбином, пока тот делает последние толчки и с глухим рыком не впивается губами и зубами ему в лопатку. Он явно оставит и засос, и след зубов, но Сынмину плевать, его потряхивает от ощущений и осознания, что Чанбин кончил вместе с ним. Это происходит впервые. Для них обоих. Сынмин напрягается, а потом отпускает эту мысль, когда Чанбин падает рядом и подгребает его к себе. Сынмин не знает, что от него ожидать, поэтому позволяет ему касаться, притянуть к себе, а сам заглядывает в глаза и несмело улыбается, стараясь придумать какую-нибудь шутку, чтобы разрядить обстановку, но Чанбин хватает его за шею и с силой тянет к себе, а потом целует. Вся его нежность, вся его осторожность, все его желание защитить, закрыть собой, не причинять вреда… Сынмин пораженно мычит, а Чанбин обнимает его, обхватывает ногами, вжимает в себя, целует, лижет губы и шепчет его имя, задыхаясь. Он не в порядке, Сынмин понимает это сейчас даже отчетливее, чем в больнице, отчетливее, чем в той чертовой комнате. Чанбин тоже не в порядке, и он тоже еще не пришел в себя, и ему тоже больно и страшно, поэтому он жмется ближе, обнимает, вцепляется, не хочет отпускать. Сынмин никогда не казался сам себе сильным, но он не сломался. Выдержал, вытерпел, ничего не говорил, почти не издавал звуков, сносил все, что с ним делали. Он не сломался тогда. Но сейчас он смотрит на слипшиеся от влаги ресницы Чанбина и ломается, трещит по швам, всхлипывает и дергается в чужих руках, чувствуя, как по щекам одна за одной бегут слезы. Он плачет впервые за все это время. Он не плакал, пока был в плену, не плакал, когда их освободили, не плакал, когда, слепо глядя перед собой, рассказывал полиции, что с ним делали, не плакал ночами после, когда оставался один на один со своими воспоминаниями. Он был сильным, не собирался сдаваться и держался до последнего. Но сейчас он рыдает в руках Чанбина, захлебывается и не может выговорить ни слова. И он не хочет быть слабым, не хочет выглядеть сломленным, но плакать в шею гладящего его по волосам Чанбина отчего-то слабостью вовсе не кажется. Может быть, потому что эту боль они делят на двоих? Может быть, потому что несколько минут назад они разделили на двоих удовольствие? Сынмин булькает, хочет что-то сказать, задыхается, отрывается от чужой шеи и хочет заглянуть в глаза, а Чанбин смотрит на него с теплотой, с нежностью, с искренней заботой, которая была в нем все это время, каждую минуту агонии, сквозь которую они прошли. — Все в порядке. Плачь, Сынмин, если тебе больно. Это нормально, это правильно. Однажды нам станет легче. Чанбин сцеловывает его слезы, и Сынмин против воли улыбается, думая, что это самый романтичный момент во всей его жизни. Происходящее нереально. Их отношения нереальны. Эта чувственность, эта близость, эта нежность, которую они дарят друг другу сейчас — во сто крат больше, чем когда-либо было в жизни Сынмина, и он не понимает, почему так. Почему Чанбин — тот самый человек, которого он хочет касаться, чьих прикосновений жаждет, почему именно он тот, кого Сынмин целует прямо сейчас, несмотря на заплаканное лицо и соленые опухшие губы. Чанбину вот плевать на все это, он отвечает с трепетом и желанием, валит на спину, прижимается всем телом, делясь своим жаром и заставляя выгибаться и стонать. — Что с нами не так? — слабо спрашивает Сынмин, когда Чанбин на секунду сбавляет напор, чтобы отдышаться. — Не знаю, но мне все равно. Если ты и правда хочешь случившегося, если ты хочешь еще, если ты можешь и хочешь меня касаться — мне плевать, как это называется. — Но эти видео… — Забудь, — рычит Чанбин и целует снова, и Сынмин отвечает ему, обнимает в ответ, зарывается руками в волосы и тихо стонет в поцелуй, чувствуя, как его затапливает новое возбуждение. Плевать, как это называется, если они оба этого хотят. Сынмин как никогда сейчас согласен с Чанбином в этом вопросе.

***

— Тебя осмотрели? — Сынмин подскакивает на месте, когда Чанбин возвращается в его палату после долгого отсутствия. — Да, — Чанбин усмехается, — ничего серьезного, синяки, ссадины, ушибы. Трещина в ребре. Несколько трещин. Сломаны пальцы. Сынмин жмурится и бессильно садится обратно на кровать, а потом вздрагивает, когда в его палату заходит врач и медсестра. — Утром к вам пустят посетителей, а сейчас вам обоим необходимо отдохнуть. — О, меня оставят здесь? Не повезут в участок? — невесело фыркает Чанбин, а врач хмурится и продолжает: — Вам обоим нужен покой, поэтому настоятельно рекомендую вам, господин Со, вернуться в свою палату, а вам… — Нет, — выдыхает Сынмин, неуверенно встает и мелкими шажками движется к Чанбину, — вы можете оставить нас в одной палате? — Это исключено, палаты одноместные. Да и зачем? — Я боюсь оставаться один, — говорит Сынмин и видит боковым зрением, как вздрагивает Чанбин и косится на него изумленно. — Может быть, нам направить к вам охранника? — вежливо спрашивает медсестра, а Сынмина передергивает, и он уже в открытую встает рядом с Чанбином, касаясь его плеча. — Вы предлагаете мне остаться ночью рядом с незнакомым человеком? Нет, это исключено. Я хочу, чтобы Чанбин остался. — Но… — Значит, я пойду и буду сидеть в его палате на табуретке, раз так! — рявкает раздраженно Сынмин, и внезапно и врач, и медсестра переглядываются и кивают ему. — Мы поговорим с главврачом, посмотрим, что можно сделать в этой ситуации. Слова звучат сухо и недовольно, но они уходят, а Сынмин вцепляется в руку Чанбина и в ужасе шепчет: — Не отходи от меня! Не оставляй меня одного. — Тише, Сынмин-а, я не уйду, успокойся. Чанбин обнимает его и ведет к койке, усаживает и пытается заглянуть в глаза. — Как ты? Есть серьезные травмы? Что сказал инспектор? — Со мной все в порядке. С моим телом, я имею в виду, — горько говорит Сынмин, — о, и мне предложили предъявить тебе обвинения, кстати. — И что ты ответил? — Выплеснул инспектору в лицо бутылочку с водой, которую мне дали. Они видимо рехнулись мне такое предлагать. А ведь говорят, что отсмотрели все видео и знают, что с нами делали. Они молчат некоторое время, а потом синхронно спрашивают: — Ты в порядке? Сынмин качает головой, хватается за живот, подскакивает и бежит к ближайшей урне. Его рвет, и он едва дышит, сгибается пополам и стонет, а Чанбин подходит близко-близко и несмело касается его локтя. — Все закончилось, Сынмин. Как бы то ни было, все закончилось. Мы больше не там. — Ты знаешь, что с Йеной? — Я спросил, да. — Что с ним? Он..? — Он жив, и это главное. Но ему повезло куда меньше, чем нам, — Чанбин осекается и таращится на Сынмина испуганно, — боже, прости меня, я не должен был так говорить! Ничто из этого нельзя назвать везением, конечно же, нет! — Я понял, что ты имеешь в виду, — устало говорит Сынмин и разгибается, тяжело дыша и утирая рот рукавом толстовки, — я понял. А ты… как ты, Чанбин? Чанбин прикрывает глаза, и Сынмин видит его усталость, видит, как он осунулся, как между бровей залегла глубокая морщина и под глазами виднеются темные круги. Его пичкали какой-то дрянью день и ночь, и Сынмин даже не уверен, что это были просто таблетки, а не какой-то наркотик. Он избит, у него сломаны пальцы. Он не улыбается и говорит хрипло и монотонно, совершенно растеряв свою игривость и привлекательность. И после этого всего Чанбину не хотели оказывать помощь, а хотели обвинить в насилии. Осознание этой несправедливости бьет под дых, и Сынмин шатается, так что Чанбину приходится придержать его, довести до койки и уложить. — Держи, выпей воды. — говорит он, а сам устраивается рядом на кровати и касается кончиками пальцев здоровой руки его запястья. — Чувствую себя отвратительно, но… я просто рад, что мы живы и на свободе. А то, что полиция решила обвинить меня… как будто это было ожидаемо. — Это ужасно. Мы словно в аду побывали. Как они могут! Как они только посмели подумать, что ты… Сынмин захлебывается в словах, подскакивает на постели и прожигает Чанбина гневным взглядом. Тот смотрит на него пару секунд, а потом вдруг тянет к себе и сжимает с такой силой, что становится невозможно дышать. Сынмин замирает на секунду, а потом расслабляется, отвечая на объятия и безостановочно шепча: — Только не уходи, не уходи. Останься здесь, прошу тебя, я не могу, мне страшно оставаться одному. Ты — единственное, что заставляет меня чувствовать себя хоть в каком-то подобии порядка.

***

— Сколько всего видео? — спрашивает Сынмин, сидя перед их менеджером и нервно дергая рукав. — Восемь. По нескольку десятков минут. — Это… — Сынмин не может подобрать слов, не может выдавить из себя ничего связного. Он не спрашивал раньше про количество. Даже в полиции с ним как будто стеснялись и не стремились говорить на эту тему. Просто видео в сети. А сколько их там… Сынмин нервно икает, думая, что это какая-то злейшая ирония. Восемь. И менеджер машет ему рукой, отпуская, позволяя пойти подумать и прийти в себя. Хотя Сынмин уверен, что он просто хочет поскорее от него избавиться и отложить этот неприятный разговор когда-нибудь на потом. Сынмин поднимается на крышу и расхаживает возле ограждения туда-сюда, нервно поглядывая за край. — Сынмин, какого черта! Чанбин хватает его за ворот и словно щенка оттаскивает подальше. Он пыхтит от злости, его трясет и он тянет Сынмина поближе к выходу, одновременно стараясь заглянуть в глаза. — Ты что, думал я собираюсь сигануть с крыши? — фыркает Сынмин, стараясь расслабиться в его руках. — А зачем ты тогда сюда притащился? Зачем расхаживаешь тут? Менеджер сказал, что вы говорили про… он сказал, что ты очень сильно разволновался и буквально сбежал от него, а потом мне сказали, что направился наверх и я подумал… — Я не собирался этого делать. То, о чем ты подумал. Я же не совсем из ума выжил. — Я испугался за тебя. — Знаю. Сынмин наклоняется, чтобы поцеловать его, и Чанбин со стоном отвечает, тянется к нему и буквально вгрызается в его губы, а потом вздрагивает. — Что ты творишь… — Нас некому здесь увидеть. — Тут везде камеры. — Как будто это будет не худшая видеозапись с нашим участием, — криво усмехается Сынмин и целует снова. Он теснит Чанбина к стене, прижимает собой к нагретому солнцем кирпичу и вжимается всем телом, извиваясь и напрашиваясь. — Ты что задумал? — растерянно стонет Чанбин и всхлипывает, когда Сынмин сжимает его сквозь тонкую ткань треников, — мы не можем… только не здесь. — Мы можем все. Ты сам так сказал. — Это похоже на саморазрушение. Будто ты специально хочешь пошатнуть свою репутацию, но сделать это уже собственными руками. — Типа взять под контроль свою жизнь и разрушать ее самостоятельно? — фыркает Сынмин, склоняет голову и кусает Чанбина за шею, — хорошая мысль, но я так не думаю. В моей жизни больше нечего разрушать, в ней целого почти ничего не осталось. Восемь видеозаписей, Чанбин. И менеджер говорит, чтобы я подумал и принял решение сам, но при этом настоятельно советует уйти в рест. — Дерьмо, — стонет Чанбин, когда Сынмин ныряет под резинку его штанов и белья, — не смей этого делать. — Прятаться в нору или это..? Сынмин мягко посмеивается, разглядывая, как Чанбин подкатывает глаза и запрокидывает голову наверх, сладко выдыхая. Ему нравится то, что Сынмин делает, а Сынмину нравится на него смотреть. Нравится упиваться чужим удовольствием, нравится быть его источником, нравится знать, что они оба этого хотят. — Раз уж ты совсем совесть и стыд потерял, — хрипит Чанбин и тянет к нему руки, но Сынмин отбрасывает их и прижимается ближе. — Нет, я просто хочу посмотреть, как ты кончишь в моих руках. Мне это нужно, Бин. И Чанбин сдается ему, толкается в кулак и жарко отвечает на каждый поцелуй, постанывая и судорожно сжимая пальцами его плечи. Он кончит через пару минут, а Сынмин попросит его пойти вместе к менеджеру и устроить разборки. Сынмин знает, что мог и просто попросить Чанбина об этом и без всяких перфомансов, и тот, конечно, бы не отказал, но то, что делает Сынмин, создает для него самого некую иллюзию власти, контроля над ситуацией и своей жизнью. И ему просто нравится касаться Чанбина. И еще ему не нравятся закрытые помещения, так что их близость на крыше, а не в тесноте комнаты почему-то кажется ему более приятной и… здоровой.

***

Сынмин скашивает глаза на Чанбина и тяжело выдыхает, а потом со свистом вдыхает воздух. Ему надо коснуться Чанбина, хотя немного, хотя бы провести пальцами по тыльной стороне ладони. Ему надо почувствовать его, потому что прямо сейчас Сынмину кажется, что он упадет на пол и свернется калачиком, потому что просто не может выносить окружающий шум. — Перерыв! — кричит помощник режиссера, и Сынмин, покачиваясь, делает шаг в сторону Чанбина, нечаянно наступая на ноги Хенджина. — Эй, стой, не надо, — Хенджин мягко приобнимает его и старается развернуть в другую сторону, а потом шепчет на ухо, — не надо, Сынмин, не ходи к нему. Ты же слышал правила и согласился с ними. Вы не должны подходить друг другу за пределами компании и общежитий. Вас не должны видеть рядом, вместе. Пока еще рано. Это могут понять превратно. — Я не могу дышать, — хрипит Сынмин и хватается за горло, деря его ногтями, а Хенджин охает, разворачивает его к себе и силой хватает за предплечья, опуская его руки вниз. — Уведи его отсюда, дай воды, поговори с ним, — слышит Сынмин низкий голос Чанбина и осоловело машет головой, пытаясь понять, где он и с кем разговаривает. И тут в поле его зрения появляется Джисон. — Так, щеночек, вперед! На первом этаже я видел автомат с кофе и газировкой, пойдем-ка, мы тебе вкусняшку купим, ладно? Джисон ярко улыбается, и Сынмин знает, что эта улыбка деланая, но не сопротивляется, позволяет Хенджину с Джисоном обнять себя с двух сторон и потащить вниз по лестнице. Шаги даются ему с трудом, но чужие крепкие руки держат его, а Джисон низко мурчит что-то успокаивающее, и его голос сейчас так похож на Чанбина, что Сынмин прикрывает глаза и осторожно ступает по наитию, стараясь вслушиваться только в чужой голос и успокоиться. — Я принес тебе айс-американо, как ты любишь, — Хенджин впихивает ему в руки стакан, и они отводят его за угол, подальше от любых глаз и обступают так, чтобы за их спинами его не было видно. — Спасибо, — слабо говорит Сынмин и делает первый глоток совершенно не чувствуя вкуса, — спасибо вам. — Знаю, что тяжело, но надо продержаться еще час, — беспокойно говорит Джисон, кладя руку ему на плечо и крепко сжимая, — ты выдержишь, Сынмин-а? Или лучше отпустить тебя, а остаток интервью мы запишем сами? — Это может вызвать вопросы, — с сомнением тянет Хенджин, подходя ближе, вторгаясь в личное пространство, и Сынмин незамедлительно переплетает с ним пальцы и утыкается лбом в плечо, некрасиво сгорбившись. — Это ведь будут маленькие кусочки для разных ресурсов. И они будут выходить постепенно, так что будет хоть и заметно, но не сильно подозрительно. Сынмин все еще входит в ритм, нет ничего страшного в том, что он устает быстрее и ему требуется перерыв. — Да, но лучше бы, чтобы он отсидел до конца. Пусть его снимают реже и пусть он будет молчать, но само его присутствие скажет громче слов — да, он вернулся, да, он часть этой группы, а все, что случилось… Хенджин запинается, а Сынмин тяжело вздыхает, пытаясь его боднуть. — Ты себя нормально чувствуешь, когда мы так близко, — вдруг спрашивает Джисон, — мы ведь по привычке, но вдруг ты предпочел бы, чтобы мы отошли? — Нет, — Сынмин слабо фыркает и вдруг шум в ушах начинает стихать, а ослабевшие пальцы наконец с нужной силой впиваются в стаканчик с кофе, больше не рискуя его выронить. Вопрос Джисона внезапно приводит его в чувство, — я не боюсь вас, если ты об этом. И мне все еще важно, что вы меня обнимаете. Может быть с хенами это иначе, но вы двое, Ликс и… мне вас не хватает. — Оу, Сынмин-а! — восклицает Хенджин, приоткрыв рот, и Сынмин слабо хихикает, разглядывая его удивление. Рядом с ними ему становится легче. Ему в целом становится легче, когда рядом кто-то, кто готов обнять его и сказать, что все будет в порядке. Поэтому он обвивается вокруг шеи лезущего к нему с объятиями Джисона и глубоко вздыхает, стараясь успокоиться и сосредоточиться. Он знает, что люди странно реагируют на то, что они с Чанбином могут стоять рядом, разговаривать, улыбаться друг другу. Сынмин помнит, что компания настоятельно рекомендовала им держаться подальше друг от друга, буквально — игнорировать. Сынмин понимает, почему. Люди просто не могут принять то, что они друг друга не ненавидят. Вроде ведь должны, после всего, что случилось. Но Сынмин не чувствует внутри себя ненависти, и знает, что Чанбин тоже. А еще рядом с Чанбином Сынмин чувствует себя спокойнее, и эта необходимость — касаться его в моменты сильнейшего эмоционального напряжения, всячески осуждается и компанией, и фанатами. Что ж, если это его плата за возможность наконец вернуться в строй, то Сынмин скрепя сердце готов ее заплатить. Особенно когда он точно знает — его поддерживают другие, он не одинок и не брошен, даже когда Чанбин не может быть рядом с ним.

***

Чанбин кричит, а Сынмин закрывает глаза, стараясь не слушать неприятный звук, который получается, когда кто-то наступает человеку на пальцы. — Позвольте нам поменяться, прошу вас, — умоляет их Чанбин, но все, что он слышит — это смешки и издевательства. — Хватит ныть и открой рот. Они запихивают в Чанбина очередную таблетку, а потом подносят маленький флакон к носу и заставляют вдохнуть. Сынмин отводит взгляд и начинает считать про себя. Чем бы Чанбина не пичкали, но эрекция у него появится через несколько минут. — Это могу сделать я! — умоляет их Чанбин, будто не чувствуя боли и совершенно не боясь того, что еще с ним могут сделать за споры. — Заткнись! Думаешь, мы зря на тебя таблетки истратили? — Пусть у него не будет стоять, мне все равно! Вы можете не давать ему таблетки — я сделаю это как угодно. И буду делать столько, сколько скажете. Прошу… Его бьют снова и снова, и Чанбин орет почти так же истошно, как Чонин в соседней комнате, когда чужой удар приходится на ту же руку, на которую минутой назад кто-то из их мучителей наступил. — Он же поет, он может так повредить горло, — не сдается Чанбин, продолжает хрипеть, прижав раненную руку к груди. — Ну что ты, родной, не бойся. Наоборот, ты ему сейчас так горло прочистишь, что звук будет просто необыкновенный. Сынмина хватают за волосы и швыряют прямо в Чанбина. Он неловко падает, утыкаясь ему лицом в обнаженный живот и вздрагивает, когда следом его бьют ногой по колену. — Давай, ты тоже открывай рот пошире, сладкий, не упрямься. Ты должен радоваться, ведь сегодня ты поработаешь своим ртом лучшим из способов. Сынмин закрывает глаза и рвано дышит, понимая, что это выше его сил. Он просто не сможет этого сделать. Он застывает каменной статуей, чувствуя на плечах легкие ласковые касания. Чанбин неосознанно гладит его, все еще продолжая спорить, и этот странный отдаленный звук доходит до Сынмина далеко не сразу. Сирены. Похитители замолкают, чертыхаются, а потом спешно покидают комнату, и Сынмин тут же резво отползает от Чанбина в сторону и отворачивается. — Я не стану этого делать, Чанбин, я… не могу. Сынмин уверен, что с ними играют. Ночью им уже включали звук полицейских машин, чтобы они проснулись в надежде что их сейчас спасут, но все что их ждало — мучения и насилие. Снова и снова. — Мы поменяемся. Это сделаю я. — Нет! — взвизгивает Сынмин и впервые смотрит Чанбину в глаза за все время нахождения здесь, — ты меня не тронешь, слышишь меня? Я не хочу, чтобы ты ко мне прикасался, я грязный, от меня воняет, я не хочу, ты не посмеешь! Сынмин задыхается от ужаса и отчаяния и отвращения к самому себе. Он вдруг понимает, что лежать лицом вниз, стараясь просто забыться и не шевелиться — было для него привилегией. Но то, что с ним сделают сейчас… Мысли о чужом члене в его рту вызывает тошноту, но как только он думает, что уже Чанбин будет вынужден касаться его так, его хватывает паника и неконтролируемый ужас. — Сынмин, пожалуйста, успокойся, — Чанбин подползает ближе и сжимает в своих объятиях. Это тоже впервые. Они впервые говорят, впервые касаются друг друга, и Сынмину невыносимо от мысли, что это происходит именно с ними. Почему именно Чанбин? Почему не кто-то другой, перед кем не было так стыдно? Кто-то, кто не был бы так близок и значим? Кто-то, кого он смог бы возненавидеть в своей голове? — Не трогай меня, я грязный, — задушено шепчет Сынмин, пытаясь выбраться из его рук, но Чанбин давит его сопротивление и не отпускает, утыкаясь носом в грязные, пыльные и взмокшие от пота волосы. — Успокойся. — Они увидят нас так и тогда будет еще хуже! Отпусти меня. Иначе они нас накажут, иначе они… — Ты же слышал сирену, правда? — Это обман! Они уже так делали, я не верю в это. Нам не выбраться отсюда, никто нас не спасет. — Нас найдут, Сынмин. Рано или поздно, но нас найдут. — От меня ничего не останется. Ни гордости, ни разума, ничего. Я не могу так, Бин, я просто так больше не могу. Сынмин чувствует вязкое, липкое отвращение к себе, его трясет и он слабо дергается, пытаясь уйти от чужих ласковых рук. Он не понимает, как Чанбин может его касаться, как ему не противно, как он вообще может разговаривать с ним после всего, что случилось. — Это не худшее, что они могли с нами сделать. Все, что уже было раньше, и все, что они требовали сейчас, — это далеко не самое худшее, Сынмин, и ты должен, просто обязан ухватиться за эту мысль. Ты не должен сдаваться, не должен отчаиваться. — Но я… — Знаю. Мне тоже тяжело, но все, о чем я думаю — это что все твои пальцы на месте, и на руку они наступили мне, а не тебе. А значит, твоя дальнейшая игра на гитаре не под угрозой. И ты все еще сможешь держать биту. Или кидать мяч. Ты все еще сможешь играть в свой любимый бейсбол и заниматься тысячью любимых вещей. Писать дневник, щипать меня за бока, показывать козу на концертах. Вот, о чем я думаю. Поэтому не спорь с ними и делай, что говорят. Пока нас не найдут, это все, что мы можем — сокращать риски. — Именно этим ты и занимаешься, постоянно споря с ними и выгораживая меня? — вдруг неожиданно для самого себя восклицает Сынмин. Возмущение будто возвращает в него и жизнь, и он отпихивает Чанбина от себя, но теперь не из стыда, а чтобы заглянуть в глаза и отругать, — зачем ты все время напрашиваешься на избиение, если сам сейчас говоришь, что мы должны быть покладистыми и не спорить? — Потому что я должен защитить тебя. И я все делаю правильно, если все удары достаются мне, — мягко отвечает Чанбин. И Сынмин смотрит ему в глаза, не мельком, не пару мгновений, а поднимает лицо и смотрит прямо, пытаясь прочитать чувства и эмоции человека, запертого с ним в одной клетке. — Я не знаю, как тебя спасти, Сынмин. И я знаю, что делаю слишком мало. Что я должен быть сильнее, что должен был не допустить этого, должен был полезть в драку, предотвратить наше похищение. Что бы ни случилось здесь с нами — это ляжет на мои плечи, потому что это моя ответственность и моя вина. — Не говори так. Ты такой же пленник, как и я. — Но я старше, — Чанбин грустно улыбается и касается его щеки, мягко поглаживая, — я должен был тебя спасти. — Это невозмо… Грохот сотрясает стены, и Сынмин вскрикивает, неосознанно вжимаясь в Чанбина, ощущает его руки на своем животе и хватается за них как за спасительный круг. Они вместе синхронно отползают к дальней стене, готовясь к самому худшему, а дверь комнату вышибают и внутрь врываются люди в униформе и с оружием. Хрип раций звучит как раскат грома. — Мы нашли двух заложников.

***

Сынмин сидит прямо на траве и подставляет лицо солнцу, довольно щурясь и тихо напевая себе под нос. Тень набегает на него, и он недовольно хмурится, вертит головой и обнаруживает над собой Чанбина. — Привет, — мягко выдыхает Сынмин и улыбается, — тебе разрешили ко мне подойти? — Нет, но это же наши внутренние съемки, и мы в каком-то поле. Вряд ли нас увидят, так что никто мне не запрещал над тобой кружить. Сынмин смеется, а потом бьет Чанбина под колено и тот охает и приседает рядом. Сынмин тянется к нему, обхватывает за шею и целует, а Чанбин упирается ему руками в грудь, слабо пытаясь оттолкнуть. — Ну, Сынмин-а, ну хорош. Все и так не слепые, понимают, что происходит, но я как-то не хочу быть настолько в центре внимания. — А я хочу тебя целовать, Бини-хен. И что ты мне сделаешь, а? Сынмин забавляется, видя его растерянное лицо и розовеющие уши. Чанбин часто смущается, пытается остановить его, заземлить, успокоить. А Сынмин, глядя на него, чувствует внутри такую бурю, что та так и норовит вырваться наружу и смести и их двоих, и всех окружающих. Сынмин понимает, что нужно тормозить и держать себя в руках, но… сегодня такой хороший день. Остальная группа возится неподалеку, и он слышит оглушительные крики и смех. Там их шестеро помимо них с Чанбином, и Сынмин впервые за долгое время чувствует душевное спокойствие. Он не может сказать, что все хорошо, что они справились, но… маленькими шажками все они идут к исцелению.

***

— Йена, чего ты там застрял? — орет Чанбин, а Сынмин шлепает его по руке и шипит, что он вел себя потише. Их съемки закончились всего пару часов назад и сейчас слишком раннее утро воскресенья, и улицы хоть и пустынны, но не совсем безлюдны, чтобы Чанбин мог так горланить на всю округу. Сынмин оборачивается и смотрит, как Чонин пристроился к какому-то столбу, чтобы сделать рассветное селфи и тяжело вздыхает, переключая внимание на Чанбина. — Ты такой громкий, хен! Где у тебя тумблер, чтобы мощность немного подкрутить, а? — Здесь! — Чанбин громко противно хихикает, поворачивается к нему спиной и выпячивает задницу, а потом призывно ею виляет. Сынмин не отказывает себе в удовольствии смачно шлепнуть Чанбина по заду, и они шумят и картинно препираются, совершенно не обращая внимание на происходящее вокруг. Пока Чанбин вдруг не хмурится, не ловит обе руки Сынмина за запястье и настороженно не спрашивает: — А куда Чонин делся? Только же тут был. И я слышу какой-то шум за углом. Что там? Они вместе идут к перекрестку, заворачивают за угол и видят, как несколько мужчин, схватив Чонина, пытаются затолкнуть его в минивэн. — Какого черта! — орет Чанбин и кидается к ним, а Сынмин, не подумав и секунды, бежит следом за Чанбином. Он успевает заметить, как Чанбин вцепляется в чужую руку, а потом получает удар по лицу. Как истошно вопящий Чонин исчезает внутри машины. А потом его голова разрывается болью, и он падает на колени, медленно теряя зрение. Он понимает, что его чем-то ударили, но продолжает слепо смотреть на Чанбина, — как его валят на землю и бьют раз за разом, а потом поднимают и заталкивают в машину следом за Чонином. И Сынмин хрипит, брыкается, хочет закричать, но не может, а потом его бьют еще раз, и он просто прикрывает глаза и проваливается в темноту, понимая, что они обречены.

***