Новая цель
24 августа 2025 г., 01:15
Примечания:
Я поддалась идее, что преследовала меня несколько недель о_О
28 сентября 2023 год
Вай лежала на крыше так долго, что бетон под ней перестал быть просто камнем — он стал частью её тела. Шершавый, холодный, пропитанный влагой и временем, он давил в грудь и живот, в ребра и бедра. Каждая трещина ощущалась, как шрам. Ноги онемели, будто их больше не существовало, но боль и покалывание она научилась игнорировать. Ветер шевелил её волосы, холодными пальцами пробирался к шее, нырял под воротник чужого костюма. Костюм администратора сидел неправильно — плечи болтались, манжеты жали, ткань наэлектризовалась и липла к коже. Всё в нем говорило: «Ты не отсюда». В руках — винтовка. Черная, вытянутая, почти идеальная. Металл холодный, но тяжесть в руках была уже привычной, как будто оружие стало продолжением её костей. Каждый винт, каждая матовая поверхность казались пустым, стерильными, созданными для работы, а не для жизни. Но сейчас — это была её жизнь. Она приложила щеку к прикладу, скользнула глазом в прицел, и мир сжался до узкой рамки. Всё вокруг исчезло. Остался только светлый круг, в котором мелькали окна, дороги, люди, машины. Сердце стучало медленно, ровно, а дыхание, наоборот, ощущалось тяжелым: каждый вдох пах холодным железом ночи, каждый выдох тащил с собой кусок напряжения. — Объект выходит, — сказал Экко. Голос хрипловатый, быстрый, и в тишине он звучал почти чужим. Двери здания распахнулись. Вай увидела их сразу. Мужчина и женщина — за ними два охранника. Рука в руке, шаги синхронные, смех искрящийся. Словно город принадлежал только им, и даже этот серый, мертвый вечер был для них светлым. Она видела, как женщина что-то говорит, мужчина улыбается, как её волосы задевает ветер. Это было настолько живо, настолько естественно, что внутри у Вай что-то неприятно сжалось. Но палец всё равно лег на спусковой крючок. Выстрел. Резкий удар в плечо, короткий громкий отклик в темноте. Второй выстрел — сразу же, без паузы. Её уши звенели, мир слегка дрогнул, но прицел оставался неподвижным. Она не смотрела, упали ли они. Она знала. Пахло смертью — горько, едко, смешиваясь с холодным запахом бетона. Она отползла назад, избегая камер. Локти скользили по шершавой поверхности, сдирая кожу. Пальцы дрожали не от страха, а от долгого напряжения, от накопленной непонятной эмоции, которую нельзя было выпустить раньше. Винтовка быстро и аккуратно сложена, чехол застегнут. На лестнице вниз она шла уже почти свободно — Экко позаботился о камерах на этом участке — только плечи держала чуть выше, чем обычно, будто тело всё ещё не отпустило прицеливание. В узком коридоре встретила Клэгга в такой же форме с тележкой. Его глаза усталые, тусклые, и он не обратил внимания, как Вай в тени ловко задвинула чехол под белую скатерть. Всё выглядело так, будто это всегда было частью груза. Она спускалась всё ниже, шаг за шагом. Камеры оставались позади. Сердце начинало успокаиваться, но в груди всё равно оставался неприятный осадок. Сцена их смеха, руки, переплетённые вместе, лица — они не исчезали. Она понимала: не её дело, не её решение, просто заказ. Клиент платит — работа сделана. Но город жил. Внизу всё бурлило: машины проносились, кто-то ругался, кто-то смеялся, неон бил по глазам, и запах уличной еды врывался в лёгкие. Этот мир продолжал дышать, и Вай шла среди него с пустыми руками, с холодным сердцем и тихим эхо выстрелов в голове. Она не судья, не спаситель, не палач. Она — инструмент. Но всё равно, глубоко внутри, что-то царапало, как крошка стекла под кожей. И Вай знала: скоро, если она снова ляжет на бетон и приложится к прицелу, всё повторится.***
Бар был душный, прокуренный, стены впитывали запах пролитого дешёвого спирта и мокрой одежды. Лампы под потолком светили тускло, будто уставшие глаза, их жёлтый свет расползался пятнами по столам и липкому полу. За стойкой гремела посуда, кто-то смеялся вдалеке, но всё это было размытым фоном, как чужая жизнь, не имеющая к ним никакого отношения. Вай сидела сгорбившись. Её локти упирались в стол, ладони держали тяжёлый стакан с пивом. Она смотрела в мутную поверхность напитка, в которой дрожали отражения ламп, — и не видела ничего. Взгляд пустой, стеклянный, будто она давно уже разучилась смотреть. Губы сухие, горло саднило от дешёвой горечи. Рядом молчали Экко и Клэгг. Экко крутил стакан в пальцах, едва касаясь стекла, словно боялся раздавить его. Клэгг сидел неподвижно, его широкие плечи согнулись вперёд, взгляд был прикован к пузырькам в пиве, будто там был ответ на все вопросы. Никто не говорил. Воздух был вязким, как патока. Вай выдохнула, тяжело, будто воздух вырывался из глубины, и уронила голову на руки. Щёку царапнула грубая ткань рукава. Плечи прижались к столу, как будто она устала даже держать себя прямо. Экко сжал губы, не решаясь ничего сказать. Клэггор отвёл взгляд, будто боялся встретиться с её пустыми глазами. Шёпотом, еле слышным, Вай спросила: — Они… плохими были? Вопрос повис в воздухе, как тонкая нить, готовая оборваться. Экко медленно протянул руку, положил на её плечо. Его ладонь была тёплой, чуть дрожала. Он сжал её едва заметно, мягко, словно хотел вернуть ей вес, которого у неё больше не было. — Это не важно, — произнёс он тихо, почти извиняясь. Вай дёрнулась, сбросила его руку так резко, что стакан качнулся и расплескал пену на стол. — Я ненавижу Майло… — её голос хрипел, ломался, — за его вечные исчезновения. Если бы он приперся — не я бы это делала. Экко замолчал. В его глазах мелькнуло что-то, но он не позволил этому выйти наружу. Секунда тянулась, пока не стала минутой. Потом он так же тихо сказал: — Плевать на Майло. Нужно… успокоиться. Расслабиться. Это всего лишь работа. Слово «работа» ударило по ней, как плеть. Вай резко встала, стул скрипнул по полу, будто подломился. Её глаза сверкнули. — Это не просто, блять, работа! Экко поднял руки, показывая, что не спорит, но взгляд его дрогнул. Вай резко повернулась к Клэггору. Тот вздохнул тяжело, как будто на его грудь легла вся тяжесть мира. Он говорил спокойно, но усталость прорывалась в каждом слове: — Нужно перестать привлекать внимание. Пойти к Силко. Потом отпуск, как всегда. Отдохнёшь. Вай скривилась, её лицо исказила болезненная гримаса. Она схватила стакан, допила пиво до дна, горькая жидкость обожгла горло. Стакан гулко опустился на стол, брызги разлетелись. — Идите нахуй, — прошептала она глухо, но каждое слово было острым, как осколок. Бар продолжал жить своей жизнью: кто-то громко смеялся за углом, скрипнула дверь, разлили спиртное. Но всё это было где-то далеко. Их трое, они сидели в центре этого шума, и казалось, что мир вокруг них чужой, ненужный, ненастоящий.***
Вай вошла в кабинет так, будто вышибла в него воздух. Дверь не просто распахнулась — она ударила о стену с гулом, который разошёлся по гигантскому пространству. Кабинет был ненормально огромным для Зауна. Слишком просторным, слишком чистым. Потолки уходили высоко вверх, скрываясь в полумраке. Стены — не голый металл, как привыкла видеть Вай, а облицованные панелями, гладкими и тёплыми на глаз. На полу — ковёр, толстый, мягкий, явно из тех, что можно найти только на верхних уровнях Пилтовера. Ноги утопали бы в нём, если бы она сняла ботинки. Запахи сразу ударили в нос: горький дым сигар, сладковатая пыль старого дерева, чуть маслянистый аромат дорогой полировки, которой натирали этот огромный стол. В углах горели лампы с мягким жёлтым светом, они делали помещение уютным, но мёртвым. Здесь всё говорило о власти и деньгах, но ни о ком, кто жил по-настоящему. На Вай — потрёпанная одежда. Дешевая, порванная в паре мест, нитки тянулись, впивались в кожу, где-то кололись, где-то натирали плечи. Её футболка давно потеряла цвет, а куртка держалась на честном слове. Она ощущала всё это, но даже не моргнула. Пусть ткань давит, пусть воняет потом и сыростью — ей было плевать. Она жила в этом постоянно, и оно стало её кожей. Силко сидел за столом. Огромное кресло почти проглотило его фигуру, но он всё равно выглядел хозяином. Он повернулся к ней, медленно, не торопясь, как человек, который привык ждать и знать, что всё равно дождётся. На губах растянулась хитрая, змеиная улыбка. Тонкая, но живая. Он кивнул, почти мягко: — Рад тебя видеть, Пёс. Она не ответила. Даже головой не кивнула. Просто прошла вперёд. Её шаги глухо отдавались в ковре, который заглушал удары каблуков. Она потянулась к столу, схватила бутылку дешёвого пойла — мутное стекло, простая бумажная этикетка, пахнущее резкой дрянью. Горлышко ударилось о зубы, и она сделала три больших глотка подряд. Жидкость прожгла горло, скатилась внутрь, словно огонь. Её скрутило изнутри, но она не остановилась. Когда опустила бутылку, губы уже блестели, дыхание пахло спиртом. Силко качнул головой. Не с осуждением, скорее с тем пониманием, от которого становилось только хуже. Его движения были ленивыми, уверенными. Он потянул ящик, и звук скрежета металла разнёсся по комнате. Достал конверт — плотный, увесистый, набитый до предела. Положил его на стол, прямо перед ней. — Забирай. Вай вытерла губы тыльной стороной ладони, смахнув остатки влаги. Взяла конверт. Бумага шероховато зашуршала под пальцами. Она вскрыла его ногтем и заглянула внутрь. Купюры. Толстая пачка, плотно уложенные, пахнущие чернилами и пылью. Она даже не подумала считать. Всё всегда было ровно, и она знала это. В этом хотя бы не было фальши. Силко откинулся в кресле. Сплёл пальцы на груди. Его голос звучал ровно, как приговор: — Нужно залечь на дно. Пару месяцев. Пока уляжется шум. Вай кивнула коротко. — Связь через Малыша. Она уже шла к двери, когда услышала: — Вай. Она замерла, обернулась. Взгляд пустой, тяжёлый, как у человека, которому больше нечего дать. Силко чуть склонил голову. Его голос был мягким, почти вкрадчивым: — У меня на примете важный клиент. Очень важный. Я надеюсь, ты возьмёшься. На миг она прикрыла глаза. Алкоголь уже плыл в голове, делал мысли вязкими, но даже сквозь эту тяжесть пробивалось раздражение. «Я надеюсь»… он говорил это, будто оставлял ей выбор. Но оба знали — выбора нет. Никого не ебало её мнение. Никогда. Она подняла руку, показала большой палец. Жест вышел грубым, резким, почти издевательским. Потом резко развернулась и пошла прочь. Дверь за её спиной закрылась глухо, с тяжёлым хлопком. В коридоре пахло сыростью, ржавчиной и настоящей жизнью. И Вай, спускаясь вниз, почти с облегчением ощутила, как чужая роскошь кабинета остаётся позади.***
Ринг был адом. Под ногами — бетон, липкий от пота и крови, пахнущий перегаром и старым дымом сигарет. В клубе, где люди шли на любой хаос за бутылку, за азарт, воздух дрожал от криков, ударов и грохота разбивающегося стекла. Вай стояла посреди этого, словно фигура из кошмара, покрытая черной краской, смешанной с потом, с кровью, с грязью. Волосы липли к лицу, скользили по щекам, глаза с трудом ловили свет, потому что она уже не понимала, где верх, где низ, кто враг, кто случайный зритель. Кулаки врезались в чужие челюсти, в грудь, в ребра — и Вай отвечала тем же, без осознания, без стратегии, только рефлексами, инстинктом выживания. Каждый удар отдавался эхом в теле, огненной волной пронизывал позвоночник, скручивал живот. И всё же она смеялась. Смех был грубым, рваным, дрожащим, словно она смеется над самой смертью, над самой болью. Он был одновременно отчаянием и освобождением. Затем — резкий провал. Темнота, каморка, стены облупленные, запах сырой древесины и пыли. Пол липкий, холодный. Чьи-то руки — осторожные, тёплые, слишком мягкие, чтобы быть частью этого хаоса — протягиваются к её лицу. Лицо искажено, глаза заплыли слезами, но голубые волосы впереди, губы сжатые, недовольные, едва видны сквозь мутное сознание. — Пау?.. — хрипло шептала она, голос почти тонет в собственном дыхании. И голос, который ударил сильнее любого кулака: — Вай. Это я. Экко. Я вытащил тебя. Тебе нужно остановиться, пока они не пришли. Она отталкивает его руку, сердце бешено колотится. Голова раскалывается, язык свинцовый, мысли запутаны. Боль разливается по всему телу, сжимается в груди, скручивает живот. Сжимается в клубок, пальцы впиваются в волосы, бинты на руках свежие, белые, но резкая боль от давления делает их ещё острее. Перед глазами всплывают лица — несколько, яркие, резкие, как ножи. Она хочет исчезнуть, спрятаться от мира, от каждого касания, от каждого взгляда. Хочет, чтобы оставили её одну, чтобы всё это — удары, смех, кровь, алкогольный воздух, крики — просто испарилось. Ей нужен выходной. Чёртов выходной. Но внутри, где боль смешалась со смехом, где страх переплелся с отчаянием, где каждая клетка кричит, Вай ещё дышит. Она ещё жива.***
14 февраля 2024 год
Вай не вылезала с подпольных боёв. Этот мир стал её клеткой — тесной, грязной, но привычной. Воздух в подвалах всегда был густым, пах железом, потом и прогорклым спиртом. С потолка капала ржавая вода, смешиваясь с кровью, что лилась на бетонный пол. Толпа орала, хрипела, срывала голоса — кто-то от азарта, кто-то от ненависти, кто-то от ставки, на которую уходила последняя зарплата. И среди этого дикого хора Вай двигалась, как зверь. Кулаки разбиты до костяшек, кожа на ладонях рвалась, кровь уже впиталась в старые бинты, превращая их в корку. Удар за ударом, треск зубов, глухой звук тела, падающего на пол. Иногда звук становился единственным, что пробивало гул в голове. Иногда — наоборот, проваливался в никуда, оставляя её в липкой пустоте, где не было ни боли, ни страха, ни смысла. Дни и ночи потеряли очертания. Всё превратилось в одну длинную, глупую спираль: бой, бутылка, беспамятство, снова бой. Иногда она просыпалась на грязной койке и не могла вспомнить, какое сейчас число, или что она делала вчера. И это было неважно. Она давно уже жила не для «потом». Она жила потому что сердце ещё билось, а кулаки всё ещё слушались. Только Экко и Клэгг не дали ей окончательно скатиться в яму. Экко — с его светом, чертовым светом, который не тух даже здесь, в самой грязи. Он раздражал её своей живостью, но именно его голос тянул её назад, когда она была готова окончательно сдаться. Клэгг — другой. Молчаливый, спокойный. Его сила была в том, что он просто оставался рядом, не требуя, не давя, не осуждая. Он мог молча поставить перед ней тарелку еды и уйти, и именно это помогало больше всех речей. Но по-настоящему встряхнуть её могла только встреча с Силко. Глупо, больно признавать — но именно он был тем, кто заставлял её собраться, надеть на себя хоть какую-то маску и выглядеть живой. Хотя один раз она пришла к нему убитая, в хлам — и всё закончилось ужасно. Настолько, что воспоминания об этом она гоняла прочь, словно крысу с мусорного бака. Она дёрнула головой, словно физически отталкивая картинку. Нужно было собраться. Подготовиться. Клиент важный — значит, дело серьёзное. Деньги будут хорошие. Хотя кого она обманывает? У Силко все клиенты «важные». Но её нутро — то самое шестое чувство, наточенное годами — подсказывало: в этом деле будет что-то хуже. Она занималась не только устранением. Убийство — тупая работа, быстрое решение, для других, как Майло, не для неё. Настоящая её сила была в другом. В умении копаться в людях. Подкинуть доказательства там, где их не было. Подтолкнуть к поступку, от которого уже не отмоешься. Иногда ей приходилось становиться кем угодно: сыщиком, любовницей, подругой, соседкой, служанкой. Не важно. Важно одно — подставить так, чтобы человек сам верил, что виноват. Чтобы даже самые осторожные, самые подозрительные не нашли зацепки. Иногда она жила неделями рядом с целью. Училась их запахам, их привычкам, тому, как они чешут нос, когда нервничают, или как оставляют ключи на одном и том же месте. Она запоминала ритм их шагов, их интонации, их тайные взгляды. Она врастала в чужую жизнь, как яд в кровь. И когда момент наступал — била точно, так, чтобы всё выглядело естественно. Чтобы цель сама поверила в свою вину. Сейчас же она лежала на спине в своей комнате. Потолок — облезлый, в серых пятнах, похожих на пятна плесени. Трещины на штукатурке напоминали ей карту города, переплетение улиц, по которым она бегала ещё ребёнком. Комната была маленькой, душной. Воздух тяжёлый, влажный, пах сыростью, потом и дешевым самогоном. На полу валялись пустые бутылки, грязная одежда, бинты, пропитанные кровью. Тело болело. Каждая мышца отзывалась тупой болью, ребра ныли так, словно кто-то сжал их железной рукой. Голова была ватной. Губы опухшие, на языке металлический привкус. Она чувствовала, как от её кожи пахнет смесью пота, алкоголя и крови. Силко замял её последнее дело. Камера зацепила её лицо. Красный мигающий глаз линзы был последним, что она запомнила в тот день. Но он сделал так, что всё исчезло. Никакой тюрьмы, никакого скандала. Словно ничего не было. Все довольны. Наверное. Она перевернулась на бок, подмяв под себя руку, и закрыла глаза. Сквозь тонкие стены слышался капающий кран, чья ритмичность раздражала, но и успокаивала одновременно. Она глубоко вдохнула. В нос ударил запах сырости, пыли и старой краски. Плевать. Завтра снова придётся собраться. Завтра снова придётся стать оружием.***
Дверь тяжело хлопнула за спиной, и Вай вошла в кабинет так, будто шагнула в пасть чудовища. Новые деревянные панели отливали тёмным блеском, в воздухе стоял запах табака и старого алкоголя, смешанный с чуть сладковатым ароматом затухшего масла из ламп. В полумраке гулко тикали часы, каждое «тик» будто насмешливо подчёркивало её задержку. Вай нарочно пришла позже — пятнадцать минут. Мелкая, детская пакость, чтобы хоть на миг ощутить, что контроль не полностью в его руках. Чтобы доказать самой себе: она не послушная собака. Но всё оказалось бессмысленным. Силко даже не поднял взгляда. Ни вздрагивания, ни тени раздражения. Он сидел за массивным столом, склонившись над бумагами, и каждый его жест был ленивым и уверенным, как будто именно он определял скорость времени. Лист переворачивается — и тишина снова сгущается. — Садись, — он махнул рукой, не отрываясь от чтения. Вай плюхнулась на стул, скрипнувший от её веса. Сиденье было жёстким, холодным, как будто нарочно вырезанным для того, чтобы в нём никто не чувствовал себя удобно. Её потрёпанная куртка липла к спине, ткань неприятно жгла кожу. Она устроилась так, будто собиралась выдержать долгий допрос. Молчание давило. Шум крови в ушах был громче дыхания. Вай чувствовала, как нервно постукивает ногой, но даже звук подошвы о пол гасился ковром, будто кабинет не позволял ей оставить ни следа. Она всматривалась в Силко. Морщины на его лице напоминали трещины в старом камне — не уничтожить, не сгладить. Губы, едва заметно изогнутые в знакомой, ядовитой полуулыбке. Глаза — неподвижные, холодные, как лампы в подземельях, которые горят, но не греют. Она молчала. Он молчал. Часы тикали. Наконец Силко глубоко вдохнул, щёлкнул пальцами по краю папки и протянул её ей. — Смотри. Папка тяжело легла в руки. Бумага пахла дешёвой типографской краской и пылью, которую невозможно стереть. Вай открыла её и едва не выругалась вслух. Имя. Имя, от которого люди в Заун прятали глаза, а в Пилтовере поднимали бокалы с вином. Слишком громкое. Слишком высокое. Не её лига. Не её уровень. Её глаза расширились так, что заболели виски. Горло пересохло, будто она глотнула песка. Сердце глухо стукнуло об рёбра. — Это… — вырвалось у неё хриплым шёпотом. Силко чуть кивнул, будто подтверждая её безмолвный ужас. Его голос прозвучал спокойно, слишком спокойно для того, что он произнёс: — У тебя полтора года. Вай сглотнула, но слюны почти не было. — В папке всё: семья, окружение, привычки. Три месяца на то, чтобы подойти. Ещё три — чтобы закрепиться. Остальное время — вытянуть всё, что нужно клиенту. В конце — смерть цели. Слово прозвучало холодным камнем. Вай перевела взгляд на фотографии. Чёртова пачка снимков. Люди живые, улыбающиеся. Мужчина держал ребёнка на руках, женщина в кафе смеялась, кто-то чокался бокалом, поднимая вино к свету. Каждое лицо будто смотрело прямо на неё, осуждающе и обречённо. Рядом аккуратные списки: что предпочитает на завтрак, какие закуски к алкоголю, где бегает по утрам, в какой ресторан заходит чаще всего. Мелочи. Но именно они делали цель живой. Настоящей. И от этого всё казалось грязнее. Она выругалась беззвучно. Слишком… Силко встал. Его шаги были размеренными, уверенными. Он подошёл к окну, и слабый свет города упал на его лицо, подсветив шрамы и морщины. За стеклом Заун гудел, светился, как умирающий костёр. Металлические трубы блестели, фонари горели мутным светом, клубы дыма поднимались в воздух. — У тебя нет выбора, — сказал он, не поворачиваясь. Голос его был твёрдым, низким, будто резал сам воздух. — Откажешься — и придут уже за нами. Он обернулся, и его взгляд впился в неё. В глазах не было сомнения, жалости, ни даже капли сомнения. Только уверенность, сухая, как камень. — После этого дела ты уйдёшь. Клиент поможет. Всё организует. Новая жизнь. Далеко отсюда. Свобода. Слово врезалось в сознание. Свобода. Оно звенело, как колокол, отдавалось в висках, в груди, в каждом нерве. Свобода. Она могла уйти. Наконец. Её сердце трепыхнулось, как птица в клетке. Внутри зашевелилось всё: страх, злость, жадная надежда. И всё же она поднялась. Ноги были тяжёлыми, будто в них вбили железо, но она стояла твёрдо. Несколько секунд смотрела на Силко, и в её голове клубились мысли — он врёт, он играет, он тянет ниточки. Но слова вышли ровно: — Идёт.
